Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 45 страниц)

– Вообще-то, выиграла я, – вставляет Лав.

– Я бы сказал, что это была ничья, агент.

– Выиграла я, – настаивает она.

У меня вырывается слабая усмешка. – Ладно, твоя взяла.

На мгновение наши взгляды встречаются. Её щеки раскраснелись, грудь вспотела, капелька пота скользит в ложбинку между грудей и скрывается из виду.

– Эй, Джаред, на что ты так пристально пялишься? – приводит меня в чувство Арес.

Я хватаю подушку с дивана и швыряю её, даже не проверяя траекторию. Довольно ухмыляюсь, когда Арес чертыхается – значит, попал точно в цель.

– Мне вот тоже любопытно, – подает голос Тимос. – На что это он так пристально смотрел?

Я вздыхаю и делаю глоток воды из бутылки, которую стащил из холодильника.

И как раз в тот момент, когда я сглатываю холодную жидкость, Арес отвечает: – Он пялился на сиськи твоей сестры.

Вода попадает не в то горло. Я начинаю кашлять, судорожно хватая воздух, пока Арес ржет как ребенок, а Лав уставилась на меня своими огромными зелеными глазами.

– Это неправда, – пытаюсь я защититься между приступами кашля.

– Аполлон, да брось, не стесняйся. У тебя же яйца размером с баскетбольные мячи. Естественно, у тебя есть определенные порывы. Наоборот, меня очень радует, что и ты их проявляешь.

Подушек больше не осталось, поэтому я хватаю бутылку с водой и швыряю в него. Арес уворачивается, но предмет попадает ему прямо в грудь.

Уголок рта Тимоса приподнят – редкий случай, когда я вижу его с более расслабленным выражением лица. Лав тоже выглядит забавленной этой сценой: она всё еще держит лед у лица и не сводит с меня глаз.

Я уже собираюсь снова начать оправдываться, когда два резких удара в дверь заставляют нас подскочить. Я мгновенно поворачиваю голову ко входу и двигаюсь быстрее Тимоса.

Вся моя тревога утихает, когда до меня доносится голос Хайдеса: – Это мы. Открывайте, живо!

– Да что там еще за чертовщина творится? – шипит Тимос.

Пришли действительно все: братья и кузены в полном составе, тут даже Дионис вместе с Хейвен, Лиамом и Хелл. Не хватает только Зевса – на инвалидном кресле ему не подняться по лестницам этого здания.

Ни у кого из них нет обнадеживающего выражения лица.

Хелл протискивается вперед и бросается к Аресу, сжимая его в объятиях. Он целует её в макушку, в её каре, будто не видел целую вечность. Хоть кто-то здесь счастлив.

– Ты в телефон заглядывал? – спрашивает Афина вместо приветствия.

Только сейчас я замечаю. У всех в руках мобильники.

– Что… – начинаю я.

– Возьми свой телефон, – командует Гермес.

Я оставил его на кухонной стойке. Тимос пододвигает его мне, и когда я разблокирую экран, я несколько секунд просто смотрю на все эти приложения.

Мне не требуется много времени, чтобы заметить его: приложение, которое я никогда не скачивал и которого раньше не видел.

«Пандора».

– Оно появилось у всех, – объясняет Хайдес. – Похоже, Уран создал его специально для нашей семьи. Оно регистрирует каждого участника и дает возможность получить доступ к тринадцати секретам Пандоры.

Приложение требует регистрации. Я закрываю его. – Ладно, тогда мы просто не будем этого делать. Всё просто.

– Всё не так просто, – бормочет Хейвен. – Если ты этого не сделаешь, приложение предупредит тебя, что в качестве наказания будет раскрыт другой секрет. В конечном счете, регистрация – это просто формальность. Оно само сканирует твое лицо и вводит данные автоматически.

Я снова открываю «Пандору», чтобы убедиться, что это правда. Через несколько мгновений на экране появляется пятиминутный обратный отсчет. Это время, оставшееся до открытия еще одного сосуда, если я не зарегистрируюсь.

– Ладно, дадим ему то, что он хочет. – Я ввожу свои имя и фамилию и позволяю сканировать лицо.

Пока идет процесс, я слышу, как Хелл пересказывает каждую деталь Аресу, держа свой телефон так, чтобы он видел всё собственными глазами.

Это похоже на соцсеть, созданную исключительно для нас. Тринадцать сосудов скрывают секреты, за исключением тех, что мы уже знаем.

И второго.

Дыхание перехватывает.

Когда я нажимаю на второй сосуд Пандоры, появляется мой секрет. Тот самый, из-за которого мне до сих пор стыдно и хочется блевать.

Медленно я поднимаю взгляд на свою семью. Руки дрожат так сильно, что я теряю хватку, и телефон падает на пол.

– Вы это прочитали?

– Нет, – спешит ответить Хейвен. – Мы пообещали друг другу, что не сделаем этого, пока ты сам не дашь разрешение.

– Вообще-то я прочитал, – признается Гермес. – Инстинктивно, не смог сдержаться.

Хайдес бросает на него свирепый взгляд.

– Я тоже прочитал, – добавляет Дионис со своим привычным скучающим видом. – Но только потому, что хотел влезть не в своё дело.

– Нис, скажи мне на ушко. Я хочу знать, – шепчет Арес, видимо, уверенный, что его никто не слышит.

Лав, Тимос, Гермес и Дионис знают мой секрет. И я недостаточно доверяю своим кузенам, чтобы поверить, будто они никогда его не прочтут, учитывая, что это приложение всегда под рукой.

– Вы пробовали его удалить? Деинсталлировать? Хоть что-нибудь? – спрашиваю я.

Хайдес медленно кивает. – Я даже сбросил телефон до заводских настроек. Приложение появляется снова. Или, скорее, оно вообще никогда не удаляется.

Это худший из моих кошмаров. Последнее, что должно было случиться в этом мире.

Внезапно мне не хватает воздуха. Я не могу допустить паническую атаку у них на глазах.

Не могу, не могу, не могу.

– Отлично! – выпаливаю я. – Читайте, смелее! Делайте что хотите, я ведь знаю, что вам не терпится остаться одним, чтобы всё выяснить. Читайте, мне плевать. К черту всё.

Я выбегаю из квартиры через дверь, ведущую на пожарную лестницу. Глубокая ночь, начинает холодать; воздух хлещет меня по лицу, принося мгновенное облегчение.

Я цепляюсь руками за перила и смотрю вниз, на дорогу под собой. Мне нужно просто дышать, нужно успокоиться.

Я не могу позволить эмоциям взять верх. Не могу потерять контроль. Не могу сорваться. Не могу дрогнуть.

– Aderfé, – бормочет кто-то за спиной. Брат.

Хайдес встает рядом, осторожно. Он даже не пытается коснуться меня – знает, как я ненавижу физический контакт в моменты, когда я не в себе.

Гермес и Афина с ним. Хейвен держится в стороне, будто до сих пор не поняла, что для меня она часть семьи и я никогда её не оттолкну.

– Теперь все узнают, – нахожу я силы прошептать.

– Никто не будет это читать, пока ты сам не захочешь, – успокаивает меня Гермес. – Прости, что я это сделал, я не хотел.

– Вы правда думаете, что они устоят перед искушением? Пусть хоть на собственной жизни клянутся, я бы не поверил.

– Мы проследим за тем, чтобы они не совали нос не в свои дела, – обещает Хайдес.

Я пожимаю плечами. Мне не нравится, когда другие должны меня защищать. Это не та роль, к которой я привык, ведь обычно на их месте нахожусь я сам. Ненавижу искать защиты. Ненавижу вызывать это сочувствие, почти жалость.

– Оставь. Неважно. Это не должно вас волновать.

– An kápoios apó emás pligotheí, tha pligothoúme óloi, – произносит Афина твердым и бесстрастным голосом.

Если больно одному из нас, больно всем. Фраза, которую первым произнес Гермес много лет назад, в одно из тех многочисленных лет, проведенных на Олимпе.

– Если это может ранить тебя, это ранит и нас, – продолжает Герм. – Твоя боль – наша. Поэтому мы проследим, чтобы никто из кузенов этого не прочел.

Мне хочется плакать. А я ненавижу плакать, всем сердцем. В последний раз я делал это после похорон Афродиты, когда просил прощения у Хейвен за то, что обманом затолкнул её брата в лабиринт.

Гермес встает рядом, он тоже не касается меня. – Тебе не обязательно рассказывать об этом, просто знай: здесь нет ничего, чего бы стоило стыдиться. Den eínai dikó sou láthos. («Это не твоя вина» по-гречески).

Я совершаю роковую ошибку и поднимаю лицо. Первые глаза, с которыми я встречаюсь – голубые глаза Гермеса, точь-в-точь как у Афри. Это разрушительная цепная реакция, потому что следом я проваливаюсь в серые глаза Хайдеса и вижу его лицо, изуродованное шрамом. Затем очередь Афины, которая смотрит на меня с несвойственной ей нежностью. И наконец – Хейвен. Моя Артемида, луна моей жизни. Единственная подруга, которая у меня когда-либо была.

Я хотел бы поверить их словам, но не могу. И я предпочитаю, чтобы они узнали мою версию, а не ту, краткую и сухую, что внутри «Пандоры».

Та фраза не отдает мне должного. Та фраза не объясняет, что за этим стоит, что я пережил.

Они мои братья, они не осудят. Они мои братья, они не испытают того отвращения к себе, которое испытываю я. Они мои братья, я могу им доверять.

Я делаю глубокий вдох и решаю изложить им свою версию событий.

Глава 14. ОДИН САНТИМЕТР

В представлении классического искусства Аполлон всегда предстает юным, безбородым, с идеально пропорциональным, мускулистым и гармоничным телом, а также с длинными волнистыми волосами.

Аполлон

– Отец часто брал меня на деловые встречи с влиятельными мужчинами и женщинами, – начинаю я. – Вы ведь знаете, как он говорил? «Чтобы закрепить союзы и подписать соглашения, необходимо обхаживать партнера, предложить ему прекрасный ужин и уютное место, где он почувствует себя важным». Я часто был там, с ним.

Хейвен собирается что-то сказать, возможно, хочет меня остановить. Я делаю ей знак подождать.

– Многие пары, бывшие его гостями, были связаны узами брака лишь юридически, они не собирались соблюдать эти обязательства. По этой причине я часто был вынужден развлекать женщин, ложась с ними в постель. Или позволяя им делать со мной всё, что они пожелают.

Произносить это вслух кажется даже более болезненным, чем делать это тогда.

Воцаряется неестественная тишина – тишина, от которой мне становится неловко, и я почти жалею, что рассказал.

– Брат… – Хайдес хватает ртом воздух.

– Мужьям нравилось видеть их такими довольными, это делало их более склонными к сделкам с Кроносом. Должно быть, я был чертовски хорош в постели, – пытаюсь я пошутить, но голос срывается.

– Наш отец заставлял тебя заниматься проституцией? – шепчет Афина, не веря своим ушам.

Это звучит как пощечина, хотя, по сути, это самое точное определение. – Только с восемнадцати лет, по очевидным причинам.

Выражения их лиц меняются. Отвращение сменяется недоумением.

– Я делал это по своей воле, – поясняю я. – Всё началось одним июльским вечером, когда он позвал меня во время ужина с парой из России. Он должен был сказать мне что-то, чего я сейчас даже не помню. Я сразу заметил, что обстановка довольно напряженная. Возможно, встреча шла не так, как надеялся наш отец. Но тут подвернулось решение. Трудно было не заметить, как эта женщина на меня смотрела. Кронос лишь подал мне знак. Я сел за стол рядом с ней и позволил налить себе немного шампанского, которое они пили. Она не сводила с меня глаз и время от времени шептала какие-то словечки. Потом начала гладить мои волосы, рука спустилась на бедро. Муж ничего не сказал. И когда Кронос понял, что я хочу уйти, он издал такой кашель, что я похолодел на месте. Спустя бесконечный час женщина встала, и муж дал свое одобрение. Мы уединились в соседней комнате, одни. Она толкнула меня на кровать и получила то, что хотела.

– Проклятый ублюдок, – выплевывает Хайдес, сжимая кулаки. – Я ничего не знал об этом дерьме. Ничего.

– Когда они ушли, Кронос нашел меня на коленях на полу – меня рвало. Он наблюдал за мной, пока я не закончил, а потом сказал: «Приди в себя, завтра у меня еще одна встреча, и ты пойдешь со мной».

Трудно объяснить, почему мне так стыдно за этот секрет. Стыд – чувство особенное и совершенно иррациональное. С ним очень трудно жить, а понять его еще сложнее.

То, что я спал с таким количеством незнакомок, позволял им делать с собой всё, что им вздумается, превратился в куклу в их руках – всё это заставляло меня чувствовать себя менее сильным, менее независимым. Слабым и хрупким, даже грязным; из-за этого я проводил ночи, содрогаясь от рвоты и отмываясь дезинфицирующим средством. Это привело меня к мысли, что секс никогда не будет для меня чем-то приятным.

Единственным человеком, с которым я встречался после того периода, была Вайолет. Или Минта, в общем, но ей я никогда ничего не рассказывал. С Хейвен всё было гораздо невиннее, скорее на ментальном уровне, чем на физическом, хотя я всегда считал её привлекательной.

Мне не хватает близости с кем-то. Мне не хватает возможности проживать секс спокойно, заниматься им, когда я того хочу и с кем хочу. Без обязательств и принуждения.

– Я ненавидел каждую секунду, проведенную там, – заключаю я. – Ненавидел липкие руки этих женщин, которым всегда было не меньше пятидесяти. Ненавидел их стоны, ненавидел их поцелуи и их парфюм – настолько резкий, что начинала болеть голова.

Порыв ветра ерошит мои волосы. Мне хочется, чтобы Лав была здесь со своей дурацкой резинкой и снова завязала их в хвост.

– Я никогда не сопротивлялся. Никогда не отказывался. И бровью не вел. Я до смерти боялся Кроноса и его угроз. Когда я попытался пожаловаться, он ответил, что я могу отступить, но тогда он заставит Афродиту заменить меня.

Я не мог этого допустить. Только не с ней – её и так заставляли участвовать в тех жутких играх в закрытом зале её клуба.

«Аполлон, я считаю тебя самым умным из моих сыновей. Но ты еще и самый красивый, с твоими тонкими чертами лица и твоим сильным, внушительным телом. Ты привлекаешь внимание, даже когда молчишь. Разве это тебе не льстит? Люди желают тебя. Считай это комплиментом».

Меня тошнит от одних воспоминаний об этих словах, а когда я пересказываю их братьям, я почти сгибаюсь пополам.

В воздухе замирает всхлип. И я знаю, кому он принадлежит, даже не глядя. Хейвен прячет лицо, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить звуки неконтролируемого плача.

Хайдес, однако, не идет к ней. Мне хочется подтолкнуть его, заставить пойти утешить любовь всей его жизни, но я не успеваю. Брат опережает меня, сокращает дистанцию и крепко обнимает.

– Иди к Хейвен, – командую я.

– Ты сейчас больше нуждаешься во мне.

– Всё в прошлом, всё закончилось. Мне больше не нужна помощь, – уверяю я его.

И всё же я обхватываю его руками и прижимаюсь к нему, как ребенок.

– Да, всё закончилось, – шепчет Хайдес мне на ухо. – Но тебе всё равно это нужно. Мне это нужно. Нам всем это нужно.

Я на миг впадаю в недоумение. Что он имеет в виду?

– Нужно что?

– Быть рядом с тобой, – заключает он. Его ладонь обхватывает мой затылок, поглаживая его так, как старший брат гладил бы младшего. – Нам нужно сделать для тебя всё то, что ты молча делал для нас.

Новое чувство рождается внутри меня, приятное, как глоток свежего воздуха в жаркий летний день. Счастье? Нет, не думаю, что у него такой вкус. Но, полагаю, это что-то очень близкое к нему.

Когда объятия разрываются, я снова опираюсь на перила и запускаю руку в распущенные волосы. Изучаю длинную прядь, затем вздыхаю.

– У меня всегда были длинные волосы, я никогда не стригся коротко. Максимум – подравнивал совсем чуть-чуть, раз в сто лет. Потому что, в глубине души, они мне такими нравились. И всё же, бывали времена, когда мне приходила в голову мысль попробовать что-то новое. – Я пожимаю плечами. – Я с предельной точностью помню, что случилось с одной из тех женщин. Когда мы остались одни в комнате, пока её муж и наш отец беседовали в столовой, произошло кое-что странное. Она оглядела меня с ног до головы, дернула за прядь и сказала, что не сможет ничего со мной сделать, потому что мои длинные волосы ужасны и я напоминаю ей женщину.

Её звали Аделин. Я хорошо это помню, потому что, как ни странно, она – единственная, кому я благодарен.

– Я перестал подравнивать волосы. Перестал даже допускать мысль о том, чтобы подстричься коротко. Я надеялся, что другим женщинам они тоже не понравятся, надеялся, что вызовут у них то же чувство брезгливости, что и у той дамы. Я бы отрастил их до щиколоток, лишь бы меня не желали и не использовали как куклу.

Надо мной все смеялись из-за длинных волос, еще с начальной школы. Теперь же для меня они – защита, без которой я не могу обойтись.

– Аполлон… – спокойно произносит Афина. – Кронос мертв. Никто больше не заставит тебя делать подобные вещи. Если ты хочешь их состричь – ты можешь это сделать.

– Ты в безопасности, – добавляет Хейвен.

Я опускаю голову, чтобы скрыть грустную усмешку. Волосы несут в себе воспоминания. Состричь их было бы отличным способом попрощаться с той частью моей жизни, но…

Хайдес хлопает меня по плечу, сжимая его, прежде чем отпустить. – Тебе не обязательно стричься прямо сейчас, сию минуту. И даже завтра, или через месяц. Когда захочешь – тогда и сделаешь. Но как насчет того, чтобы сейчас просто их подровнять? Срежем один сантиметр. Как тебе идея?

Будь обстановка другой, мы бы подкалывали его, отпуская привычные шуточки о его страсти к уходу за волосами. Но вместо этого я сглатываю комок в горле и зажмуриваюсь, чтобы не заплакать.

– Всего один сантиметр? – повторяю я.

– Конечно. Только один.

Афина уже ждет нас у стеклянной двери. Хейвен же подходит ко мне и переплетает свои пальцы с моими, уводя меня в квартиру.

Здесь наши кузены сидят на диване и молча ждут. Никто не проронил ни слова, когда мы вошли.

– Термос, нам нужны ножницы, – просит Гермес.

– Ножницы?

– Ножницы, да. У тебя есть?

Тимос открывает кухонный ящик и достает пару с закругленными концами. – Такие сойдут?

– А парикмахерские ножницы, что-нибудь попрофессиональнее? – пробует Хайдес.

Тимос прищуривается. – Ты где, по-твоему, Малакай?

Я едва не прыскаю со смеху. Мы с Хейвен обмениваемся забавленными взглядами.

Хайдес берет единственные доступные ножницы и освобождает место у ванной. Остальные остаются снаружи, на пороге. Я смачиваю волосы и встаю перед раковиной. Брат расчесывает мне волосы и делает пробор.

– Один сантиметр, – обещает он снова.

Звук смыкающихся лезвий, срезающих волосы, заставляет меня вздрогнуть.

– Один сантиметр. Я не стригу их все. Они по-прежнему будут длинными. Ты в безопасности, – шепчет он, продолжая касаться прядей.

Я не свожу глаз со своего отражения в зеркале.

Всего один сантиметр. Я в безопасности. Этого больше не случится. У меня всё еще длинные волосы.

Один сантиметр. Я в безопасности. Мне не нужно стыдиться. Это не моя вина.

Никто из них меня не осудил. Никто из них не почувствовал ко мне отвращения.

Это не моя вина. Это не моя вина.

Глава 15. А3Х2

Среди священных животных Аполлона лебедь – самый символичный: белый, элегантный, молчаливый и меланхоличный, он отражает двойственную природу бога.

Аполлон

Когда я выхожу из ванной, проходит уже час, и мои волосы еще влажные. В маленькой двушке остались только Арес, Лав и Хайдес. Легкий храп, доносящийся из спальни, дает понять, что Тимос уже во власти глубокого сна.

– Где остальные? – спрашиваю я.

Лав едва заметно улыбается. – Мы их спровадили. Незачем было устраивать тебе встречу со зрителями.

Все взгляды прикованы ко мне, пока я подбираю бутылку воды, которую швырнул в Ареса, и жадно отпиваю. После этого я сажусь на диван рядом с Хайдесом.

Арес и Лав расположились на полу, в разных углах.

Он кривит губы и начинает говорить: – И вот так…

– Скажешь хоть слово – и я выбью тебе все зубы, – шипит Хайдес.

Я качаю головой.

– Я даже фразу не закончил! – протестует Арес.

– А мне и не надо. Я и так знаю, что ты собирался выдать какую-нибудь очередную херню, – парирует Хайдес.

Моё внимание приковано скорее к Лав, чем к неуместным фразам Ареса. Она смотрит на меня в упор, даже не пытаясь этого скрыть, и я лишь задаюсь вопросом, о чем она думает.

Несмотря на то что я присел всего пару минут назад, я снова вскакиваю и быстрым шагом иду к кухонному уголку. Если Хайдес меня действительно любит, он возьмет Ареса на себя и избавит меня от любого общения с ним сегодня. День и так выдался паршивый.

Я открываю холодильник и достаю стеклянный кувшин с холодной водой. Горло всё еще кажется сухим и обезвоженным.

В тот момент, когда я подношу стакан к губам, появляется она.

Лав. С кудрями, собранными в хвост, который я сам сделал ей несколько часов назад. Нас разделяет пара метров, но мне кажется, что я чувствую её резкий парфюм – так же, как когда мы боролись и наши тела постоянно соприкасались.

Позади неё Арес и Хайдес продолжают о чем-то переговариваться.

Мне не нравится её поза. Язык тела выдает то, что она пытается скрыть на лице. Она подошла ко мне, потому что думает, что должна сказать какую-нибудь ободряющую фразу, какие-то слова утешения. А я не хочу их слышать.

– Всё в порядке? – спрашивает она.

– А почему должно быть иначе? Я только что победил в спарринге невыносимого агента ЦРУ, которая слишком много о себе возомнила. Отличный день, полон побед.

Она мило морщит нос. – Вообще-то выиграла я.

– Это была ничья, агент, – настаиваю я.

– Выиграла я, Аполлон.

Я едва заметно улыбаюсь.

– Слушай… – Её взгляд смягчается, и я мгновенно узнаю то самое чувство, которое ненавижу видеть в людях. – Я хотела сказать, что мне жа…

Я вскидываю руку. – Нет.

Она колеблется. – Нет?

– Ты не будешь впихивать мне сочувственные фразочки с этим твоим грустным взглядом и тоном, каким разговаривают с пятилетним ребенком. Не воображай, что мы друзья или что я тебе доверяю. Спасибо за бой, жест оценен, но на этом всё. Я не собираюсь изливать тебе душу в момент жалкой слабости. Так что, будь добра, замолчи. Мне не нужна твоя жалость.

Позади неё я вижу, как Арес выплевывает всю воду, что была у него во рту. Он оборачивается и бросает на меня ошарашенный взгляд.

Даже Хайдес вмешивается: – Аполлон!

– Занимайтесь своими делами, вы двое, вместо того чтобы подслушивать чужие разговоры, – огрызаюсь я.

– Не знаю, заметил ли ты, но эта квартира – крошечная занюханная дыра, – отвечает Арес. – Здесь невозможно не слышать, о чем вы говорите.

Верно. Поэтому разговор с Лав должен закончиться здесь, как и этот день. Нам пора возвращаться в Йель, где я смогу принять душ и рухнуть в постель в надежде проспать следующие двенадцать часов.

– Не обязательно вести себя как говнюк, – шипит Лав.

И всё же в её глазах то же чувство, что и раньше. Сострадание. Жалость. И я больше не могу этого выносить.

Я пожимаю плечами и меняю тему. – Тебе пора быть с моим братом.

Она смотрит на меня так, будто мои слова лишены всякого смысла.

– С Гермесом, – уточняю я.

Смущение на её лице более чем очевидно. Это стыд человека, который напрочь забыл о своих обязанностях. Но затем на смену приходит гнев.

– К твоему сведению, Аполлон: когда ты не видишь меня рядом с твоим братом и считаешь меня безответственной девицей, которая бросила его одного, знай – меня всегда заменяет другой агент. А когда его нет, то только потому, что я оставляю Гермеса с остальными членами семьи. Или ты и им не доверяешь? – выплевывает она. – Я умею делать свою работу, так что хватит считать всех вокруг глупее себя.

Я ничего не отвечаю, да мне и нечего возразить.

Лав открывает входную дверь. – Пошли, я подброшу вас до Йеля. Возьму машину Ти.

– Я лучше прогуляюсь, но всё равно спасибо, – заверяю я её.

Она даже не пытается настаивать. – Хайдес, ты?

– Я составлю компанию брату, спасибо, Лав. Возвращайся к Гермесу. – У него тон куда мягче моего.

Она кажется потрясенной, кивает и берет ключи со стойки. Должно быть, она чувствует мой взгляд на себе, потому что поднимает голову и пригвождает меня к месту.

– И напоследок, Аполлон: это не всегда жалость. Иногда людям просто искренне жаль. Сопереживать чужой боли – это не способ заставить кого-то почувствовать себя слабым или униженным. Это доказывает человечность, форму эмпатии, которая тебе, судя по всему, незнакома. – Выпаливая эти слова, она подходит ко мне вплотную, уничтожая дистанцию. – Я не испытываю жалости из-за того, что ты пережил, и не считаю тебя слабым. Мне больно думать о том, что тебе, твоим братьям и кузенам пришлось выносить всё это с самого детства. Именно поэтому я решила присоединиться к брату в этой миссии.

Я с силой прикусываю губу, чтобы не улыбнуться.

Я ненавижу эту девчонку. Боже, я её просто терпеть не могу.

– Есть еще что сказать, агент? – шепчу я, склоняясь к ней – она ниже меня на добрый десяток сантиметров.

Вспышка в её глазах дает понять, что я нервирую её еще сильнее. Она морщит нос.

– Тебе лучше выйти раньше меня и бежать быстро, чтобы я тебя не догнала, иначе я подкараулю тебя на дороге и перееду машиной.

Мы с Хайдесом спешим уйти, не проронив ни слова. На его лице играет тень веселой ухмылки, и я бы спросил его, что его так забавляет… Если бы у меня сегодня еще остались силы разговаривать.

Плечом к плечу мы направляемся к Йелю. Машин мало, тротуары едва освещены.

Когда начинается проливной дождь, никто из нас не ускоряет шаг. Хайдес мельком смотрит на меня и кивает, я отвечаю тем же.

– Тебе стоило поехать с Лав, – говорю я ему.

– И пропустить прекрасную, содержательную беседу с моим болтливым братишкой? Ну уж нет.

Неожиданно для самого себя я откидываю голову назад и заливаюсь смехом.

Всю свою жизнь я страдал, да, но я никогда не чувствовал себя одиноким. У меня всегда были мои братья.

А3. Х2.

Глава 16. ДАВАЙ ПОИГРАЕМ

Когда боги создавали Пандору, каждый принес ей дар. Гермес, вестник с тонким умом, наделил её искусством обмана и хитростью.

Гермес

Есть длинный список классных вещей, которыми можно заняться в два часа ночи. На первом месте – секс. На втором – пьяным балансировать на карнизе крыши. На третьем – спать.

К сожалению, я не занимаюсь ничем из этого.

Виноват сам, признаю. После того как меня проводили в комнату, я снова вышмыгнул на улицу, чтобы прогуляться по крыше Коннектикут-холла. На обратном пути меня ждала не самая приятная встреча.

В итоге сейчас я в паре метров от входа в общежитие, валяюсь на земле, прижатый к стене, пока двое парней из футбольной команды меня отделывают.

Когда очередной кулак врезается мне в лицо, удар оказывается настолько сильным, что я бьюсь затылком о стену. Вкус крови заполняет рот и стекает по губам.

Лишившись сил, я сползаю на траву. Закидываю голову, чтобы встретиться со взглядом одного из них. – Ну что, вы закончили или у нас это еще надолго? Я бы поспать хотел.

Судя по всему, это была не лучшая фраза. Удар ногой прилетает мне в бок, заставляя вздрогнуть.

Я вздыхаю, массируя ушибленное место. – Полагаю, всё-таки надолго.

Быть избитым – это дико скучно. А уж пытаться как-то отвечать на удары – тем более. Никогда не понимал, почему Афина и Хайдес выбрали своими играми именно поединки.

Еще один пинок задевает подбородок. Боль адская, но я стискиваю зубы и заставляю себя не доставлять им удовольствия. Они не должны услышать от меня даже стона.

– Сколько еще ты продержишься, прежде чем заскулишь как патетичный придурок, коим ты и являешься? – рычит тот, что повыше, с бритой головой.

Я смотрю на него с усмешкой. – Продолжай-продолжай, пока что мне только смеш…

Носок его ботинка врезается мне в нос.

Я тут же хватаюсь за лицо, волна ярости застилает глаза. – О нет, блядь, только не нос!

Приятель здоровяка – коренастый блондин пониже – отвешивает мне пинок, от которого я прикусываю язык до боли.

– Мы хотим видеть, как ты умоляешь, Лайвли. Ты должен просить нас оставить тебя в покое, должен молить. Каково это – лишиться власти? Всё кончено для тебя и твоих чокнутых братьев. У вас больше ничего нет.

После первой фразы я перестаю его слушать. До меня долетает лишь серия несвязных слов, которые мне лень складывать в предложения.

– Давай, Лайвли, умоляй!

– Хочу видеть, как ты страдаешь, подонок. Точно так же, как страдала Квинли, когда ты убил её, будто её жизнь – ничто!

О. Ну вот всё и прояснилось. Девушка, которую кто-то – наверняка мой дед, чтобы подставить меня, – подложил в мою постель несколько месяцев назад, была их подругой. Это их способ отомстить.

– Не я её убил. Я её даже не знал, – пытаюсь выдавить я, хотя сил не хватает даже на глубокий вдох.

Я спал со многими здесь. Но я не из тех, кто коллекционирует людей ради славы. Я помню каждые губы, которые целовал, и каждую… дырку, в которую… входил.

Наступает секунда тишины.

– Пиздёж.

Не знаю, как долго они продолжают меня бить. Факт в том, что боль притупляется; наступает момент, когда я теряю чувствительность и просто лежу с закрытыми глазами, ожидая, что они устанут раньше меня.

Когда я перестаю что-либо чувствовать, приоткрываю один глаз. Я остался один в ночной тишине. Ноги не держат, поэтому я начинаю ползти к дверям общежития.

Получить по морде в роли боксерской груши – последнее, что мне было нужно этой ночью, особенно после того, как я узнал секрет Аполлона и меня вывернуло после ужина.

Я добираюсь по коридору до своей комнаты на карачках, сжимая ключи в левой ладони. Болит всё тело.

В комнате никого. Я один.

Им не удалось заставить меня плакать, называя убийцей и осыпая ударами, но осознание того, что сейчас у меня в компании только я сам, вызывает желание разрыдаться как младенец.

Будь Афродита еще здесь, я бы пошел к ней. Или, скорее, она бы сама меня нашла, точно. Она всегда умела быть рядом. И я говорю это не в обиду братьям – я знаю, что они не могут вечно ходить за мной хвостиком и работать няньками. Просто она делала это без просьб, без требований. Она была константой, единственной уверенностью. Жестом таким же естественным, как дыхание. Это было взаимно – связь, которую мы не могли игнорировать.

Я доползаю до ванной и включаю свет. Каким-то чудом поднимаюсь на ноги, вцепившись в края раковины. Отражение в зеркале пугает: лицо в хлам.

С усталым вздохом я собираю всё необходимое и начинаю прижигать раны антисептиком. От жжения я морщусь, но терплю, не останавливаясь и не колеблясь.

Я на полпути к завершению процедуры, когда в маленькую ванную врывается еще кто-то.

– Почему ты оставил дверь в комнату открытой? – спрашивает Лав.

Как только я оборачиваюсь, её глаза округляются, и она бросается ко мне.

Её холодные ладони осторожно обхватывают моё лицо.

– Что с тобой случилось?

– Два атлета. Напали со спины, я был слишком пьян, чтобы заметить, и они мне пару раз вломили.

– Мне нужны имена.

– Да откуда мне, черт возьми, знать, как зовут этих дебилов.

Я высвобождаюсь из её рук и возвращаюсь к попыткам привести в порядок тот хаос, что творится у меня на лице. Я красавчик, это да, но стекающая кровь не красит даже меня.

Некоторое время она молча наблюдает за тем, как я отмываюсь.

– Тебе нужно выпить обезболивающее.

– Знаю, но Хайдес покупает их только в таблетках, а я не умею их глотать, – бурчу я.

Лав несколько раз запускает пальцы в волосы. – Опиши мне нападавших, попробуем вычислить их имена.

Опять? Боже, какая скука.

– Мне плевать, – отрезаю я, а затем подмигиваю ей. – Знаешь, пара поцелуев могли бы исцелить мои раны.