Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 45 страниц)

Кажется, он рисует… точки.

Я окончательно убеждаюсь в этом, когда он показывает нам результат.

Треугольник из точек.

Одна наверху.

Две во втором ряду.

Три в третьем.

И четыре в последнем.

Мы молча смотрим на рисунок.

– Что это, чёрт возьми? – шепчу я.

– Тетрактис Пифагора, – объясняет он. – Священный символ из десяти точек, расположенных в форме равностороннего треугольника. Они символизируют гармонию и совершенство Вселенной. Это графическое изображение пифагорейских чисел, и у каждого из них есть своё значение.

– Хорошо. И что дальше? – торопит его Хейвен.

Арес жестом просит её подождать и снова начинает писать. Теперь движения ещё быстрее, а пока он исписывает страницы, его губы едва заметно шевелятся, шепча что-то, понятное одному лишь Аресу.

Я различаю цифры и буквы; для меня они перевёрнуты, поэтому разобрать всё как следует не получается.

Закончив, он разворачивает листок к нам, чтобы мы наконец увидели, что на нём написано.

1 – прародитель всех чисел.

2 – первое женское число.

3 – первое мужское число.

4 – число справедливости.

5 – число любви, сумма мужского и женского (5 = 2 + 3).

6 – число творения, первое совершенное число.

10 – самое священное число, сумма первых четырёх чисел.

Проходит несколько затянувшихся мгновений.

– Я ничего не понял, – признаюсь.

Арес облизывает губы.

– Вы должны очень внимательно меня слушать, хорошо? Я говорю о пифагорейских числах. Согласно традиции, Пифагор был одним из первых математиков, которые стали рассматривать числа как абстрактные сущности. Именно ему приписывают фразу: «Всё есть число». Проще говоря, это означает, что всё можно свести к числовому соотношению.

Ладно, пока звучит достаточно просто, но связи я всё ещё не понимаю.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть и десять – числа, которым пифагорейцы приписывали определённые качества. Я записал их здесь, на листке. Единица – прародитель всех чисел, и догадаться почему довольно просто. Она первая, – быстро объясняет он, явно сгорая от нетерпения добраться до сути.

– И это ты, – медленно произносит Аполлон. Он, похоже, уже соединил все точки. – Прародитель Пандоры, начало числовой последовательности, верно?

Арес указывает на него пальцем.

– Аполлон, я сейчас хочу расцеловать тебя в губы, да! Ты понял, к чему я веду. – Он смотрит на Хадеса. – Не ревнуй, тебя я тоже поцелую.

– Арес, сосредоточься! А остальные? – одёргивает его Лав.

– Два – первое женское число. А кто первая женщина в этой семье? Гея. И она входит в Пандору, если верить тому, что Уран рассказал нам во время моего последнего испытания.

Теперь и я начинаю видеть то же, что уже увидели Арес и Аполлон.

По коже вдоль позвоночника пробегает дрожь.

Дрожь возбуждения.

– Три, которое, по словам Афродиты, принадлежит Кроносу, – первое мужское число! Теоретически первым мужчиной в семье является Уран, но Уран не включил себя в Пандору, потому что заранее знал: ради сохранения Пандоры и семейных секретов все её участники должны будут умереть. Поэтому число автоматически переходит к его сыну, который к тому же основал империю и положил начало этой семье детей с именами богов, – продолжает Арес.

– Пять – сумма мужского и женского, и его мы, думаю, исключаем, верно? – вмешивается Хейвен. – Кронос и Гея никогда не были вместе, поэтому отдавать пятёрку кому-то не имело смысла.

Арес с энтузиазмом хлопает в ладоши.

– Именно! Пять в последовательность не входит, как и шесть, которое символизирует Творение. Но четыре…

Я заканчиваю за него:

– Танатос олицетворяет миг смерти, то есть границу между жизнью и тем, что наступает после неё. По сути, он – порог, который нужно переступить, чтобы перейти к суду над душой. И хотя сам он не судит и не решает, кому умирать, его появление запускает процесс божественного суда.

– И он ведь ещё был судьёй семи испытаний Ареса, помните? Именно так он и представился, – восклицает Хейвен.

Глаза Ареса сияют надеждой.

– Молодцы. – Он указывает на десятку на листке. – Остаётся десять, число Херми. Он последний, завершённость, а ещё – сумма всех нас. Сумма чисел, которые нам дали, приводит к Хермесу.

Он снова принимается писать, быстрый как молния.

1. Арес

2. Гея

3. Кронос

4. Танатос

10. Гермес

1 + 2 + 3 + 4 = 10

Арес + Гея + Кронос + Танатос = Гермес

Тимос качает головой и начинает мерить шагами комнату.

– Я реально запутался. В смысле, все эти связи логичны, конечно. Настолько логичны, что я в очередной раз в шоке от уровня безумия этой семьи. Но что нам с ними делать?

– Если идти по порядку, последовательность такая: два, три, четыре и десять. Именно эти числа я, должно быть, ещё в детстве дал Урану. И не забывайте про единицу: её я точно не предлагал выжигать на коже, но она всё равно может пригодиться, потому что без неё сумма не даст десять.

– Это пароль? Код? Для чего они нам нужны? – спрашивает Лав.

Арес пожимает плечами.

– Не знаю. Они могут пригодиться в какой-нибудь игре. Могут оказаться комбинацией, которая откроет Пандору.

Лав нервно закусывает губу.

– Мы не знаем, что находится под поверхностью острова, в анти-Олимпе: гора Отрис, обитель Титанов и их игровые залы. И не узнаем, пока туда не доберёмся.

Никто не произносит ни слова.

Мы с Хейвен переглядываемся.

– То есть либо то, что мы сейчас выяснили, нам пригодится, либо мы просто повторили математику? – наседает на него Хайдес.

Но отвечает ему Тим:

– Я хочу верить, что это шаг вперёд. Эти числа должны для чего-то служить, раз их таким странным и идиотским способом выжигали на коже.

Конечно. И всё же все мы думаем об одном: на этом всё закончиться не может. Игра Пандоры так не заканчивается.

– Мы знаем, как добраться до Пандоры. Не знаем, что нас там ждёт. Но числа нам известны: один, два, три, четыре и десять, – подводит итог Арес, после чего с усталым вздохом откидывается на подушку.

Глава 59. Я ВИЖУ ТЕБЯ

Гора Отрис находится в центральной Греции, в области Фессалия, и представляет собой горную цепь, протянувшуюся между Фтиотидой и Магнисией. Она ниже Олимпа, и, возможно, это не случайность, ведь таким образом она символизирует превосходство олимпийских богов над Титанами.

Гермес

Когда я открываю глаза, сквозь стеклянную дверь лениво пробиваются солнечные лучи. Вытираю уголки рта и с отвращением обнаруживаю, что обслюнявил наволочку.

С террасы, где стоят два ротанговых кресла, до меня доносится знакомый голос. В одном сидит Хайдес, в другом – Локи.

Какого чёрта эти двое делают вместе? В последний раз, когда они общались, Хайдес хотел переломать ему все кости за то, что он выстрелил в Ареса.

– …это был мой первый курс, да. Помню, я видел, как ты играл несколько матчей, – говорит мой брат. – А потом ты исчез.

– Ага, – отвечает роботизированный голос синтезатора речи.

– Почему? Ты был лучшим на площадке.

Локи опускает голову, возможно, внезапно смутившись. Печатает: «Не все в команде были готовы прилагать чуть больше усилий, чтобы играть с глухим парнем. Я решил, что уйти самому будет не так больно, как постоянно ловить неловкие взгляды товарищей по команде».

– Тебе стоит вернуться. Думаю, тренер будет рад снова принять тебя.

«Будет. Он иногда пишет мне, спрашивает, как я. А порой оставляет зал открытым для меня ещё на час, чтобы я мог потренироваться».

– И тебе нравится играть одному? – Теперь Хайдес смотрит прямо на него.

«Я люблю баскетбол за то, что чувствую, когда играю, когда есть только я и кольцо. Не за славу матчей и не за то, что меня превозносят».

– Понимаю, – спустя несколько секунд соглашается Хайдес. – Я тоже люблю бокс за то, что он помогает мне выплеснуть все негативные эмоции. Хотя должен признать: больше, чем колотить грушу, я люблю бить по морде отбросам, которые шляются по кампусу.

Я невольно улыбаюсь. Я видел, как он отправлял в нокаут худших студентов Йеля, и болел за него каждую пятницу. Если уж совсем честно, смотреть, как Хайдес дерётся с агрессивными мудаками или всякими ублюдками, распускающими руки, было даже приятнее, чем участвовать в собственных играх.

– Ты знаешь, что Гермес приходил смотреть твои матчи, когда ты ещё играл за Бульдогов?

От неожиданности я дёргаюсь так резко, что приходится зажмуриться: вдруг они услышали и сейчас обернутся.

Я. Его. Убью.

Оглушу его ударом Аполлона, а пока будет валяться без сознания – обрею наголо.

– Что?

– Это был первый матч на нашем первом курсе, и я заставил его пойти со мной, потому что до меня дошли неприятные слухи об одном парне из команды. Я сразу заметил момент, когда взгляд Герма остановился на тебе. – Хайдес тихо смеётся. – Больше он ни на что не смотрел. И ни на кого другого на той площадке.

Локи молчит, кажется, целую вечность. Мне хочется встать, схватить его за плечи, встряхнуть и умолять сказать хоть что-нибудь.

«Я не знал. Даже не догадывался, если честно».

– Он ходил на все матчи, вплоть до последнего перед твоим уходом. А когда узнал, что ты покинул команду, начал копать под каждого твоего товарища, пытаясь выяснить, не причинил ли тебе кто-нибудь вреда. Ничего не нашёл и в конце концов сдался.

О да. Худшая неделя в моей жизни.

Я обожал смотреть на Локи на баскетбольной площадке, смотреть, как он двигается, словно родился с мячом в руках. Обожал, когда его тело взмывало в воздух и он забрасывал почти невозможный мяч. Мне так хотелось, чтобы он мог слышать, как болельщики скандируют его имя, как кричат ради него.

– Знаешь, когда я понял, что с тобой у Герма всё иначе? – продолжает Хайдес.

«Нет. Когда?»

– Когда после матчей я ни разу не видел, чтобы он пытался к тебе подкатить или строил глазки. Я ждал, что он, как обычно, начнёт клеиться, если его кто-то привлёк. Гермес в таких вещах никогда не стеснялся. А от тебя держался подальше.

«Может, я просто недостаточно ему нравился. Или всё было слишком сложно, потому что он знал о моей инвалидности».

Ой, да иди ты нахрен, придурок.

– Или ты нравился ему настолько сильно, что, сблизившись с тобой, он чувствовал бы себя так, словно предаёт Люцифера. Все остальные отношения были просто сексом без чувств, временным способом отвлечься. А ты был… чем-то большим.

Иногда я забываю, что Хайдес – не просто мой старший брат, который в свободное время делает маски для лица и кормит Хейвен зёрнышками граната с рук. Иногда забываю, что, если я всегда первым наблюдаю за другими и сую нос в их дела, это ещё не значит, что они не могут наблюдать за мной.

«Зачем ты мне всё это рассказал?»

– Потому что он мудак, – бурчу я, не в силах сдержаться.

Хайдес, похоже, меня не слышит и поудобнее устраивается в кресле.

– Потому что ты дважды его предал. И да, сейчас ты нам помог и вроде бы на нашей стороне, но… Я его брат и буду его защищать, понимаешь? Гермес и так слишком много страдал. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Его голос царапает кожу, так глубоко, словно вспарывает её до крови. Предупреждение, от которого у меня теплеет на сердце.

«Если я когда-нибудь стану причиной боли Гермеса, можешь использовать меня вместо новой боксёрской груши».

Хайдес несколько секунд молчит, а потом смеётся и хлопает Локи по спине.

– Отличный ответ. Не сомневайся, так и сделаю.

Они смотрят друг на друга, и даже отсюда мне кажется, что оба улыбаются.

– Лучше тебе вернуться внутрь, – нарушает молчание Хайдес, указывая на комнату. – Герм наверняка уже проснулся и подслушивает наш разговор.

Локи резко оборачивается, и наши взгляды сцепляются так крепко, что разорвать эту хватку невозможно. Он не перестаёт смотреть на меня, даже когда Хайдес прощается с ним ещё одним дружеским хлопком, даже когда подходит к моей кровати и замирает рядом.

– Сколько я спал?

«Час где-то. Не меньше».

Я изображаю огорчение.

– Наверное, это было ужасно – столько времени без меня. Как ты себя чувствуешь? Хочешь поговорить об этом?

Шестьдесят минут свободы потеряно – моя первая мысль.

Хочу его здесь. Со мной. Немедленно – вторая.

Локи закусывает губу и протягивает руку, чтобы ущипнуть меня за живот через футболку.

– Иди сюда. Ко мне, – бормочу я.

Он не сводит глаз с моего рта, слегка опустив веки, словно хочет убедиться, что правильно меня понял.

– Локи, ложись рядом со мной, – повторяю я. – Пока я сам за тобой не пришёл.

Плотские губы изгибаются в озорной усмешке, глаза вспыхивают. Он склоняется надо мной, ставит колено рядом с моим бедром и упирается ладонями в подушку по обе стороны от моего лица.

Я обхватываю его за талию и запускаю руки под белую водолазку.

Локи дрожит от моего прикосновения; дрожит от желания, которое прошивает меня мощнейшим выбросом адреналина.

– Что ты хочешь делать? – спрашивает он. – У нас осталось ещё несколько часов свободы.

– Целовать тебя. Трахать тебя. Смотреть на тебя. Трогать тебя. – Кончиками пальцев я веду вдоль выступающих позвонков, а потом перемещаюсь на живот. – Разговаривать с тобой. Слушать, как говоришь ты. Смешить тебя. Заставлять тебя дрожать, как сейчас.

Он тихо смеётся.

– Ты вообще не знаешь, что такое смущение, да? Любую личную мысль тебе обязательно нужно озвучить.

– Смущение само меня стесняется. Держится подальше, уверяю тебя.

Локи изучает каждую черту моего лица, взглядом проходит по каждому сантиметру меня и по мере этого всё сильнее сокращает расстояние между нами. Приближает губы к моему уху, и от его горячего дыхания меня пробирает дрожь.

– Почему ты никогда не говорил мне, что ходил на мои матчи? – Он тут же отстраняется, чтобы прочитать по губам.

– А ты почему ушёл из команды?

Он не отвечает, нервно искусав всю губу, пока я не касаюсь её пальцем и не заставляю прекратить.

– Мне плевать на игру в престижной команде Йеля, как и на то, чтобы в одиночку гонять мяч по пустому залу. Но если ты будешь приходить, смотреть на меня и болеть за меня… я прямо сейчас позвоню тренеру и буду умолять взять меня обратно.

Я не могу сдержать улыбку, растягивающую мои губы. Локи наклоняется и нежно её целует.

– А можно мне майку с твоей фамилией и номером?

– Глупый вопрос. Она у тебя обязана быть.

Я чуть приподнимаю козырёк чёрной кепки у него на голове, только чтобы приблизиться и снова его поцеловать. Его тело поддаётся, прижимается к моему, и твёрдый член трётся о мой живот.

– Я даже придумал награду на случай твоей победы.

Локи читает по губам, улыбается и слегка прикусывает меня за шею.

– Дай угадаю: секс?

Я изображаю удивление.

– Чёрт, а ты хорош.

– А если проиграю?

– Если проиграешь – утешительный секс. Я щедрый человек.

Локи опускает голову, прижимается лбом к моей груди и смеётся. Это его собственный голос смеётся и вибрирует у меня под кожей.

Он остаётся лежать на мне, уткнувшись носом в изгиб моей шеи. Я чувствую, как он вдыхает мой запах и оставляет на коже маленькие томные поцелуи, а сам запускаю одну руку ему за спину, другой скользя вдоль резинки его брюк.

Стоит мне коснуться боксеров, как Локи превращается в камень.

– Я никогда не делал этого с парнем, – признаётся он шёпотом.

Пользуясь его секундной растерянностью, я переворачиваю нас на кровати. Укладываю его на спину и оказываюсь сверху, прижимая своим телом. Поднимаю его лицо за подбородок.

– Я у тебя первый?

Он кивает.

– Ты мне не доверяешь?

Он распахивает глаза.

– Что? Нет, конечно. Дело совсем не в этом.

– Тогда в чём?

Локи облизывает губы, смотрит на мои, а потом снова поднимает взгляд к глазам.

– У тебя гораздо больше опыта, чем у меня. Во всём. За всю жизнь я был только с одной девушкой. И хотя я ни разу не сомневался, когда целовал тебя, внутри всё равно постоянно спрашивал себя, что вообще делаю и, главное, правильно ли. Даже несколько часов назад, в коридоре, какая-то часть меня обрадовалась, что нас прервали, потому что… – Он запинается, путаясь в собственных словах. – Я не уверен, что смогу доставить тебе столько же удовольствия, сколько ты доставляешь мне, просто прикоснувшись к моей руке.

У него вырывается нервный смешок, и он пытается отвести взгляд. Я же настолько польщён его признанием, что мне требуется некоторое время, чтобы вообще сложить слова в осмысленные предложения.

Я заставляю его снова посмотреть на меня, снимаю с него кепку и провожу рукой по волосам.

– Чтобы доставить мне удовольствие, тебе не нужен опыт. Мне достаточно того, что меня целуешь именно ты. Уже убедил или тебе нужна речь подлиннее? Я могу, без проблем, но сейчас я до смерти хочу тебя раздеть.

Мне удаётся вырвать у него слабую улыбку. Его ладони начинают осторожно скользить по моей футболке, словно он прощупывает почву.

– Этого достаточно, – наконец соглашается он. – Но мне всё равно нужно, чтобы ты научил меня тому, что тебе нравится. Не думаю, что ты когда-нибудь полюбишь кого-то так, как любил Люцифера, и меня это устраивает. Я согласен делить с ним твоё сердце, потому что он делал тебя счастливым и я никогда не смогу его ненавидеть. Но… если второе место ещё свободно, я хочу, чтобы оно было моим.

Он выбивает из меня весь воздух. Сердце рвётся вперёд с такой силой, что я боюсь – сейчас выскочит из груди.

Он прав: какая-то часть меня навсегда будет любить Люцифера и никогда его не забудет, но есть и другая, которой необходимо снова влюбиться. Та часть меня, которая слишком долго притворялась, будто ей нужна любовь кого угодно, лишь бы не искать настоящую, глубокую любовь одного-единственного человека.

– Скажи что-нибудь, – бормочет Локи. – Пока я не почувствовал себя идиотом.

– Ты правда хочешь это место, Л?

Он просто кивает – исполненный решимости, которая одновременно возбуждает и умиляет.

– Оно твоё, – отвечаю я.

Стоит мне выпрямиться, как он, похоже, понимает каждое моё намерение. Заранее поднимает руки, давая мне снять с него водолазку, а затем чёрные брюки и боксеры. От возбуждения мои пальцы дрожат.

Когда Локи пытается сесть, чтобы в свою очередь раздеть меня, я останавливаю его, прижав ладонь к груди.

– Не спеши. Дай мне на тебя посмотреть, – шепчу я.

Наверняка выражение лица у меня сейчас самое идиотское на свете, возможно, я даже слюни пускаю. Потому что к Локи словно возвращается вся растерянная прежде уверенность: с самодовольной ухмылкой он заводит руки за голову, подчёркивая изгиб бицепсов, и позволяет мне любоваться собой.

Он открывает мне всё своё тело, а я жадно изучаю каждый его сантиметр. Любую его часть, даже самую, казалось бы, незначительную. Выступающие ключицы и их длину, очертания рельефной груди, глубокую V у паха и пупок чуть выше.

Будь у нас хоть немного больше времени, чем осталось, я бы потерялся в прикосновениях к каждой частичке его тела. Сначала взглядом, потом пальцами, а под конец – губами, и мне бы никогда не надоело.

Похоже, он тоже чувствует, как на нас давит осознание уходящего времени, потому что хватает меня за края футболки и одним быстрым движением стягивает её. Без колебаний спускает с меня брюки; я помогаю ему, встав с кровати, а потом снова оказываюсь сверху.

В ту секунду, когда наша обнажённая кожа соприкасается, словно взрывается каждая клетка моего тела. Ощущение совершенно иное, не похожее ни на что прежде, не похожее на секс, к которому я привык.

Рука Локи робко пробирается ниже и добирается до моего члена. Он обхватывает его, но замирает, снова оказавшись во власти страхов, которые я не знаю, как развеять.

Я накрываю его ладонь своей и помогаю двигаться по всей длине, сначала медленно. Его глаза следят за нашими руками, словно его завораживает близость, которую мы только что создали. А когда он переводит взгляд на моё лицо и видит несомненные признаки удовольствия, его тело подо мной расслабляется.

Я понимаю, что теперь пора позволить ему самому, поэтому убираю руку и опираюсь ею о подушку справа от его головы. Склоняюсь над ним и соединяю наши губы в медленном поцелуе. Подстраиваюсь под ритм движений его руки у меня в паху, вторя им языком у него во рту.

Локи стонет, и я ловлю этот звук губами, целуя его уже с большей жадностью.

Его пальцы сжимаются крепче, рука начинает двигаться быстрее, и от удовольствия у меня дрожат ноги, я даже перестаю толком сосредотачиваться на поцелуе. Тяжело дышу ему в губы, задыхаясь. Уверен, он чувствует, как бешено колотится моё сердце.

Я целую его медленно, никуда не торопясь, словно смакую любимое блюдо. Наслаждаюсь им до последнего кусочка, пока воздух не заканчивается окончательно и мне не приходится оторваться.

– Повернись, – приказываю я.

Рука Локи замирает, кадык дёргается вниз, и он едва заметно кивает.

Прежде чем он успевает повернуться ко мне спиной, я останавливаю его.

– Ты точно этого хочешь?

Он не колеблется.

– От тебя я хочу всё, что ты можешь мне дать.

Я тянусь к ящику прикроватной тумбочки и достаю оттуда презерватив. Подношу упаковку к его губам.

– Открой и надень на меня.

Локи разрывает упаковку зубами, в глазах вспыхивает голодное желание. Затем забирает презерватив у меня из рук и раскатывает по всей длине моего члена, задержавшись, чтобы полюбоваться результатом.

Я помогаю ему устроиться на спине и обхватываю за бёдра, располагая как нужно. Локи поворачивает ко мне лицо через плечо, следя за каждым моим движением и, возможно, чтобы читать по губам.

Из ящика я достаю ещё и флакон лубриканта и щедро выдавливаю гель ему на ягодицы. От холода Локи вздрагивает, но, когда я начинаю медленно массировать и осторожно стимулировать его пальцами, тело под моими прикосновениями расслабляется.

– Вот так, молодец, – шепчу я.

Я стараюсь помочь ему расслабиться ещё сильнее, провожу ладонями по его мускулистой спине; кожа у него обжигающе горячая и такая гладкая, что одно прикосновение уже доставляет удовольствие. Наклоняюсь и целую его в плечо, одновременно проводя членом между ягодиц. Смазки так много, что он несколько раз выскальзывает.

Я продолжаю тереться о него, хотя невозможность сразу продолжить так, как мне хочется, причиняет почти физическую боль. Пальцы левой руки впиваются ему в ягодицу, а свободной я сжимаю каштановые пряди его волос.

Приближаюсь к его уху и шепчу, какой он красивый, хотя он меня не слышит. Потому что, в конце концов, ему необязательно это слышать, чтобы мои слова были правдой. Я повторяю их снова и снова, бесконечной мантрой, и начинаю медленно входить в него.

Трение приносит удовольствие мне, но у него вырывается болезненный стон. Я мгновенно замираю.

– Продолжай, – выдыхает он. – Не останавливайся.

Я подаюсь бёдрами вперёд, входя на несколько сантиметров. Пальцы Локи сжимают простыни, он глушит стон и отводит бёдра назад, навстречу мне. Я проникаю ещё на несколько сантиметров глубже, и на этот раз он стонет громче.

Я ещё не вошёл до конца, а удовольствие уже настолько сильное, что мне кажется, я кончу от малейшего движения.

Я прячу лицо в изгибе его шеи, прижимаюсь грудью к его спине и обнимаю рукой за живот. Переплетаю пальцы с его пальцами, всё ещё отчаянно стискивающими простыню.

Локи снова подаётся назад, а я сопровождаю его движение лёгким толчком вперёд, пока наконец не оказываюсь внутри него до конца. Его тело сильно дрожит.

Он так тесно сжимает мой член изнутри, что глаза сами закатываются. Ощущение настолько острое и приятное, что затуманивает сознание, полностью лишает меня ощущения собственного тела. Будто я выплываю из него и остаюсь парить где-то снаружи, отданный во власть экстаза.

Локи часто дышит, а я немного выхожу лишь затем, чтобы снова войти до упора. У меня вырывается громкий стон, словно он рождается в какой-то части меня, о существовании которой я до этой минуты даже не подозревал.

Болезненный звук Локи теперь тише предыдущих. Я продолжаю стимулировать его, описывая бёдрами небольшие круги, чтобы он окончательно привык и я наконец смог доставить ему удовольствие.

Я чувствую момент, когда его тело полностью сдаётся. Пальцы перестают стискивать простыню, вместо этого он сжимает мою руку. Расслабляется под моими прикосновениями и начинает двигаться навстречу каждому толчку.

У него вырывается хрип, а следом – стон, полный удовольствия. Этот звук поджигает каждое моё нервное окончание, распирает грудь удовлетворением. Когда Локи начинает мычать, пытаясь сдержаться, я двигаюсь точнее, меняя угол движением бёдер.

Мычание превращается в моё имя, произнесённое громко и безупречно. Шесть самых прекрасных букв, какие только могут сорваться с его губ, пропитанные удовольствием и похотью. А может, ещё и другим чувством, которого я начинаю бояться всё меньше.

Локи поворачивает голову и встречается со мной взглядом, а я пользуюсь этим, чтобы поймать его губы в жадном, сбивчивом поцелуе. И этот поцелуй заставляет меня понять: я хочу жить не потому, что боюсь умереть, а потому, что хочу быть с ним.

Я сравняю этот грёбаный остров с землёй вместе с Ураном, лишь бы выжить. Лишь бы спасти всех. Я стану лучшей версией себя из всех, какие когда-либо существовали.

Локи прерывает поцелуй и шепчет мне в губы:

– Я сейчас…

Я выхожу одним движением и заставляю его перевернуться на спину. Он выглядит растерянным, но доверяет мне. Беру его член в рот, и мне достаточно принять его целиком, до самой глотки, чтобы у Локи задрожали ноги.

Его тело сотрясают сильные спазмы, когда он кончает мне в рот. Я проглатываю всё, не отводя от него глаз, а он смотрит на меня с приоткрытыми губами, тяжело дыша.

Больше ничего объяснять не приходится. Он снова переворачивается и отдаёт мне своё тело, чтобы теперь кончил и я. Голова уже совершенно не работает, поэтому мне хватает нескольких быстрых толчков.

Оргазм настолько сильный, что я падаю на него, прячу лицо между лопаток и кусаю каждый клочок кожи, до которого могу дотянуться губами. Я кончаю со стоном, содрогаясь от яростной дрожи и извергая длинную череду ругательств.

Даже когда всё заканчивается, я не могу пошевелиться. Локи устраивается напротив меня, лицом к лицу; мы лежим на боку. Он переплетает свои голые ноги с моими и притягивает как можно ближе.

– Открой глаза, – шепчет он.

Его лицо всего в нескольких миллиметрах от моего. Одной рукой он убирает локон с моего лба, а затем хватает меня за задницу, прижимая наши вспотевшие тела друг к другу.

Кажется, я забыл даже собственное имя.

Локи освобождает руки только для того, чтобы сказать мне что-то на ASL. В ответ на мой вопросительный взгляд он улыбается.

– Ещё.

Я улыбаюсь в ответ.

– Ещё?

– Ещё.

– «Ещё» что?

– Хочу ещё раз. Хочу ещё.

Вместо ответа я прижимаю большой палец к его нижней губе. Играю с ней, как мне вздумается, провожу подушечкой пальца и засовываю его ему в рот. Локи слегка прикусывает палец, заставляя меня рассмеяться.

Следующий час мы просто валяемся в постели – голые и счастливые. Я спускаюсь на кухню лишь за банкой мороженого и двумя ложками и по дороге никого не встречаю.

Мы едим прямо в постели, целуемся, трогаем друг друга, смеёмся, разговариваем. Он учит меня нескольким словам на ASL, я пытаюсь научить его нескольким греческим – с катастрофически скромными результатами. Иногда, когда я говорю, он обхватывает рукой моё горло, чтобы чувствовать ещё и вибрацию голоса, и это доставляет мне такое невероятное удовольствие, что я забываю, о чём вообще рассказывал.

Я говорю ему об Афродите. Говорю легко и естественно, потому что он первым спрашивает о ней так, как прежде не спрашивал никто. Без печального взгляда и готовности немедленно меня утешать – просто с тёплой улыбкой.

Он рассказывает мне о своих родителях, Коре и Джейкобе. Показывает несколько фотографий в телефоне, и я поражаюсь тому, насколько он похож на мать.

Мы доедаем мороженое. Простыни летят на пол, пока мы катаемся по кровати, снова и снова исследуя тела друг друга. Мы занимаемся сексом ещё раз, и теперь вместо болезненных стонов из горла Локи вырываются только стоны удовольствия.

Он цепляется за изголовье кровати с такой силой, что мышцы на его вспотевших руках напрягаются и вздуваются. Позволяет тянуть себя за волосы, и я держусь за пряди, проникая в него глубокими, медленными толчками. Его стоны заполняют комнату, смешиваются с моими, и я кончаю очень быстро.

Потом я забираю его с собой в душ и опускаюсь перед ним на колени под горячими струями воды, чтобы довести до оргазма. Я думал, что Локи, вцепившийся в изголовье кровати, – лучшее зрелище на свете, пока не оказался на коленях и не увидел сверху его мускулистое, мокрое от воды тело и руку, удерживающую меня за затылок.

Мы намыливаем друг друга гораздо дольше, чем требуется, лишь бы иметь повод продолжать касаться друг друга до изнеможения, пока не выучим наизусть каждую линию чужого тела.

Наконец, завернувшись в халаты, мы идём и садимся на парапет.

Я столько всего хочу ему сказать.

Хочу сказать, что повторил бы всё сначала, вплоть до последней секунды покоя, которая нам отпущена. Хочу сказать, что он мой и я не хочу, чтобы хоть кто-то в мире прикасался к нему так, как я. Хочу сказать, что это был лучший секс в моей жизни, что от одного взгляда на него сердце готово разорвать мне грудь. Хочу сказать, что от его запаха у меня текут слюнки и отключается вся способность мыслить рационально, что я люблю его тишину так же сильно, как его голос. И что моё имя в его устах звучит прекраснее, чем когда его произносит кто-либо другой.

Но тут он говорит и вырывает меня из бессвязных, безумных мыслей. Вернее, говорит со мной руками, жестами. Эту последовательность движений я знаю наизусть.

Я. Вижу. Тебя.

– Почему ты всегда говоришь мне: «Я вижу тебя»?

Он целует меня в мочку уха и нежно прикусывает шею.

– Ты всегда весёлый, Эйч. Ходячая катастрофа, которая носится туда-сюда с улыбкой на лице и восторгом человека, будто в нём нет ни капли грусти. Таким тебя видят со стороны, – с трудом объясняет он. Сначала запинается, но затем снова берёт голос под контроль. – Но, может быть, ты и сам не замечаешь, что иногда бывают короткие мгновения, когда ты уходишь в себя. Моменты, когда забываешь удерживать счастливую улыбку и губы складываются в пустое выражение. Это длится всего несколько секунд, настолько быстро, что им трудно придавать какое-то особое значение, но… я всегда их видел. Всегда замечал. В столовой, когда ты сидел с братьями, на траве кампуса после занятий, на студенческих вечеринках и даже когда ты просто шёл по коридорам. Я всегда тебя видел.

Глава 60. БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРОСТО ЧУВСТВО

Даже на Олимпе стол священен. Именно за едой вспоминают о том, что связывает людей, – или готовятся к войнам.

Аполлон

– Оливку, пожалуйста! – кричит Лав с противоположной стороны стола.

Я опускаю взгляд на миску с греческим салатом, которую только что поставил, и краду оттуда чёрную оливку. Лав ждёт, широко раскрыв рот. Я тщательно рассчитываю траекторию и бросаю оливку ей, попадая точно в цель.

Она хлопает в ладоши, жуя, и её победное выражение лица – самое милое зрелище на свете.