Текст книги "Игра похоти: Искушение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 45 страниц)

Я откладываю свое оружие и подхожу к нему прежде, чем успеваю осознать, что это паршивая идея.

Когда я оказываюсь почти вплотную к его широкой спине, Аполлон вздрагивает и напрягается еще сильнее.

Он не оборачивается, чтобы спросить, что я творю – кажется, и так знает. Встав на цыпочки, я тянусь к нему и снимаю наушники. Стаскиваю с запястья запасную резинку и собираю его длинные волосы в хвост.

Три оборота – этого достаточно, насколько я помню.

Я надеваю на него наушники обратно, замечая, что он не шелохнулся ни на миллиметр, хотя я закончила.

Я встряхиваю рукой у него за спиной, чтобы он не видел, как она мелко дрожит, и, когда пальцы перестают ходуном ходить, провожу ладонью по его плечам.

– Ты слишком зажат.

– Интересно, почему, – кажется, слышу я в ответ, но не уверена.

Под давлением моих рук он расслабляется. Открытой ладонью я веду вдоль его позвоночника, надавливая, чтобы он выпрямил осанку. Останавливаюсь как раз вовремя, не доходя слишком низко.

Когда я веду рукой вверх, прохладная ткань белой фланелевой рубашки под моими пальцами вызывает у меня дрожь удовольствия. Я перехожу к его руке и ставлю её в правильное положение.

Аполлон поворачивается, глядя на меня сверху вниз. Я наклоняю голову и едва не давлюсь слюной.

– Правильно рассчитывай высоту. Тут я тебе не помощник. И помни: веди пулю даже после выстрела. Никогда не бросай её.

Он долго смотрит на меня, будто не слышал ни единого слова. Его глаза изучают мое лицо, и мое сердце замирает, когда его взгляд томительно медленно переходит на мои губы.

Я не могу ошибаться: он пялится на мой рот.

Надеюсь, он не слишком приглядывается к следам от акне. Несмотря на то что я замазываю их корректором и тональником, их видно, и это главная причина, почему я стараюсь не подпускать людей близко.

В конце концов Аполлон приоткрывает свои вишневые губы, и кончик языка мелькает, чтобы смочить их. Он отворачивается на долю секунды, прицеливаясь слишком быстро – так быстро, что это должно привести к промаху, – но тут же снова смотрит на меня.

Выстрел звучит внезапно и оглушительно. И, несмотря на наушники, я едва не подпрыгиваю на месте. Но не вскрикиваю, стараясь сохранить то самообладание, которое обязана демонстрировать.

Внезапно дерзкая улыбка озаряет его черты. Он кивает на мишень в двадцати пяти метрах от нас. – Ну, как я справился?

Отличный выстрел. – Новичкам везет.

Он ухмыляется. – Поспорим, агент?

В кои-то веки я рада, что он не называет меня по имени.

– Вы, Лайвли, просто не можете прожить без игр.

– А что, ты играешь только с Гермесом?

Его вопрос заставляет тревожный колокольчик звякнуть у меня в голове. – Что…

Он подается ко мне, челюсть сжата, вид такой, будто он в ярости. Злой Аполлон пугает, но он чертовски красив.

– Ты знаешь, о чем я. Гостиная. Прошлая ночь.

Так. Спокойно. Всё окей. Ничего не случилось, значит, он ничего не видел.

– Я вышел из комнаты в туалет и услышал вас, – добавляет он. – Если хотите заниматься такими вещами… имейте хотя бы совесть закрыться в более приватном месте.

– Ты всё не так понял, – отрезаю я.

Он склоняет голову набок, изучая меня с любопытством.

– Да неужели? Потому что я помню его предложение и последовавшую тишину. Но не волнуйся, я ушел до того, как услышал… лишнее.

Дерьмо.

Сердце колотится в груди так сильно, что я боюсь инфаркта. И не потому, что мне неловко, а потому, что он неверно истолковал ситуацию, и теперь я чувствую себя обязанной объясниться.

– Между нами ничего не было. Мы ничего не делали, серьезно.

Его глаза сужаются. – Тем лучше.

Резким, не слишком вежливым движением он освобождается от моих пальцев, которые вцепились в его руку. Я делаю шаг назад, увеличивая дистанцию между нами.

– И вообще, это мое личное дело, что я делаю с твоим братом.

– Не совсем так, агент.

Я едва не смеюсь от разочарования. – Что такое? Боишься, что я разобью сердце твоему братишке? Не волнуйся, я не собираюсь.

Он издает горький смешок. – Нет, не его.

Он говорит это очень тихо, так тихо, что я боюсь, не послышалось ли мне. Мое растерянное лицо и последовавшее молчание заставляют его прийти в себя.

– Что ты сказал? – Я с трудом сглатываю слюну.

– Ничего, забудь.

Внезапно он становится холодным, его будто раздражает мое присутствие. И всё же именно он подошел первым.

– Я до сих пор не улавливаю сути. Моя личная жизнь тебя не касается. Или тебя это задело, потому что ты сам хотел бы быть на его месте?

Он закатывает глаза и с силой кладет пистолет на стойку.

– Сколько раз мне повторять, что меня интересует только то, как ты защищаешь моего брата, и больше ничего?

Я вскидываю руки и отступаю, пока он изучает меня, словно добычу, которую собирается прикончить. – Думаю, ты понял, какой позиции стоит придерживаться. Если возникнут другие сомнения – обращайся к Наташе.

Он не отвечает, снова поворачиваясь ко мне спиной. И когда я смотрю ему вслед, волна гнева, разочарования и возбуждения скручивает мой желудок. Он попал точно в зеленое пятнышко. Прицелившись за доли секунды и нажав на курок, не сводя глаз с моих.

У меня нет времени удивляться дальше, потому что на плечо ложится рука. Брат требует внимания, и, судя по всему, случилось что-то нехорошее.

– У нас проблема, – шипит он сквозь зубы.

Вопросы роятся в моей голове.

Блондин с непослушными кудрями, глазами синими, как море, и дерзкой улыбкой машет мне рукой. – Эй, Любовь моя!

Гермес?

– Какого черта ты здесь…

У Джека, стоящего в нескольких шагах, совершенно убитый вид. Волосы всклокочены, лицо бледное. Он вздыхает, пропуская пальцы сквозь светлые пряди.

– Он заставил меня привезти его сюда, к вам.

На Гермесе элегантный костюм – пиджак и брюки пыльно-голубого цвета, а под ним, кажется, самая обычная белая футболка. Глаза подведены карандашом, мастерски растушеванным, и он с любопытством озирается по сторонам.

– Круто. Я тоже хочу пострелять. Лав, научишь?

Видеть его после прошлой ночи странно. Ничего не произошло, но я была так близка к тому, чтобы сдаться и послать к черту свою профессиональную этику.

– Как ты мог пойти у него на поводу, Джек? Вы должны были оставаться в Йеле до моего возвращения! – распекаю я его.

Он указывает на него, вытаращив глаза. – Этот псих украл мою пушку! Украл и наставил на меня! Что я, по-твоему, должен был делать?

– Дать ему выстрелить, – шепчет Тимос достаточно тихо, чтобы слышала только я.

Теперь и Аполлон стал свидетелем сцены, а другие агенты, которые тренировались, остановились, чтобы не шуметь.

Гермес спохватывается. – Ах, точно! Твоя пушка.

Он достает её из внутреннего кармана пиджака и бросает Джеку, словно игрушку.

Джек роняет её вместо того, чтобы поймать на лету – боится случайно нажать на курок.

Гермес кривится и указывает на него, обращаясь ко мне и Тиму. – И кто этого на работу нанял? Он даже ловить вещи не умеет.

Я с силой прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не расхохотаться. По тому, как Тимос отворачивается, я понимаю: он тоже пытается скрыть широкую улыбку.

Джек рычит, как зверь. – Я хотел бы напомнить тебе об иерархии. Тебе не позволено так со мной разговаривать. Ты и так сегодня наворотил дел, на твоем месте я бы сидел тише воды.

Отвечает тот, от кого я меньше всего ожидала.

Аполлон подходит ближе, уже без защиты для глаз и ушей, и сверлит Джека взглядом. – Вы так считаете, агент? То есть подкатывать к коллеге в рабочее время – это, по-вашему, уместно?

И откуда он, черт возьми, это знает?

Джек переводит взгляд с меня на Аполлона и останавливается на Тимосе. У него не хватает смелости встретиться глазами с коллегами вокруг, которые делают вид, что не слушают.

– В этом нет ничего плохого. Это была просто…

– Это Аполлон несколько часов назад нажал на клаксон, чтобы спровадить Трентона, – мимолетно шепчет мне Тимос.

Вот это действительно заставляет меня раскрыть рот. На мгновение перехватывает дыхание, я ошарашена этим откровением.

Гермес качает головой, преувеличенно цокая языком, будто отчитывает ребенка. Просто чтобы взбесить Джека еще сильнее.

– О, Шпик, на рабочем месте не подкатывают. Ты же агент ЦРУ, ну в самом деле!

– Меня зовут Джек, – выплевывает тот.

– Шпик – это мило, – говорит Аполлон.

Гермес смотрит на него. – Правда? Мне тоже нравится больше.

– Это придает ему более дружелюбный вид, да.

– Ни в какое сравнение с банальным Дже…

Наташа, скрестив руки на груди, врывается в наш круг с разгневанным видом. – Довольно, все. Мы здесь для работы, и я призываю вас об этом помнить. Все на свои позиции, живо. – Затем она останавливается на мне. – Ты, Лиакос, займись Гермесом Лайвли. Он должен уйти.

Джек забивается в дальний угол с видом побитой собаки.

Тимос шутливо толкает меня плечом. – Удачи.

Гермес, кажется, даже не понял намека; он принимается прохаживаться по площадке, изучая тренирующихся агентов. Время от времени он затыкает уши из-за громких звуков, но улыбается так, будто ему очень весело.

Со вздохом я догоняю его и хватаю за руку. Отвожу в более уединенное место, подальше от посторонних глаз и туда, где грохот выстрелов не будет так сильно мешать.

– Эй, Любовь моя, ты чего? Хочешь продолжить с того места, на котором мы прервались?

Я игнорирую провокацию и встаю прямо перед ним. – Лайвли, тебе нельзя здесь находиться. О чем ты вообще думаешь?

Он пожимает плечами. – Я тоже научусь стрелять, разве нет?

Я не знаю, как сказать ему об этом, чтобы не обидеть. Мы составили список тех, кто действительно может быть нам полезен в ночь на 3 ноября. Аполлон, Хайдес, Хейвен и Афина – вот те, кого мы будем тренировать. Остальные тоже будут частью плана, но они не будут участвовать в том, что касается обращения с огнестрельным оружием.

– Тебе нельзя.

– Почему это? Ой, да ладно тебе, Лав! Я понимаю, что не похож на подходящий тип для таких вещей, но я могу научиться.

Я качаю головой. – Пожалуйста, прояви благоразумие и возвращайся в Йель с Джеком.

– Я не вернусь в Йель. И уж тем более со Шпиком. Я остаюсь.

По мере того как разговор продолжается, я чувствую, как меняется его настроение. Он начинает понимать, что ситуация не такая легкая, как он ожидал, и что я серьезно.

Внезапно его глаза превращаются в две грустные лужицы. Он подается ко мне и берет мои руки в свои. Я позволяю ему это, потому что в глубине души мне жаль его исключать. Я верю, что он способен на гораздо большее, чем думают остальные.

– Лав, пожалуйста, мне это нужно.

– Я…

– Я буду придурком в девяноста девяти процентах случаев, это правда, но сейчас я серьезен: я хочу внести свой вклад. Хочу чувствовать себя полезным хоть в чем-то. Когда наступит тот день, я хочу быть готов встретить Урана и помочь вам, а не быть ребенком, за которым нужно присматривать. Мне нужно… нужно…

Он часто дышит, глаза широко раскрыты, губы приоткрыты. Его большие пальцы поглаживают кожу моих рук – движения, которые он, кажется, совершает неосознанно.

– Кронос с самого детства тренировал нас, и я всегда был слабаком – в отличие от Тены, Хайдеса и Аполлона. А Афродиту считали нежным цветочком, не подходящим для борьбы. Я пытался, заставлял себя, но всем всегда было ясно: моему телу не хватает координации, ловкости и выносливости. Я выглядел нелепо, и отец смотрел на меня так, будто я какой-то человеческий отброс. В итоге он предпочел оставить меня в моем пабе заниматься тем, что, по его мнению, у меня получалось лучше всего: обманывать людей, делать деньги, развлекаться. И годами я был только этим. – Он вздыхает. – Не пойми меня неправильно: мне нравилось, и сейчас нравится, развлекаться. Но сейчас мне нужно быть еще и полезным. Чувствовать себя сильным. Контролировать ситуацию.

Его глаза – как два магнита, которые притягивают мой взгляд, приковывают его к своему лицу и не дают сбежать.

– Ты уверен? – шепчу я.

– Когда Дейзи умирала на той крыше, пуля летела в мою сторону. – Его голос дрожит. – Я закрыл её собой еще до того, как Тена выстрелила. И когда раздался выстрел, Дейзи бросилась передо мной, оттолкнув меня в сторону. Я должен был помешать ей, должен был остаться на месте. Я не успел. Это было слишком поздно. Я никогда в жизни не чувствовал себя более беспомощным, Лав.

– Это не была твоя вина. Ты ничего не мог сделать.

Слышать имя Дейзи больно и мне.

– Аполлон и Хайдес были на передовой, чтобы защитить остальных, – настаивает он. – А я нет. Я всегда был тем, кого нужно защищать. Что ж, мне надоело быть просто сексуальным, веселым, очаровательным братом с отличным чувством юмора…

Я улыбаюсь. – Ладно, ладно, я поняла.

– …с самым большим членом и…

Я разражаюсь громким хохотом, и Гермес смеется вместе со мной. Напряжение спадает, и, как всегда, это только его заслуга.

Я понимаю, что значит чувствовать себя слабейшим среди сильнейших, понимаю, что значит, когда другие смотрят на тебя и пытаются отстранить от важных миссий, потому что думают, что тебя нужно оберегать, а не тренировать.

Пальцы Гермеса сильнее сжимают мои ладони, снова возвращая мой взгляд к его ангельскому лицу.

– Ты поможешь мне, Лав? Позволишь остаться?

Я киваю еще до того, как успеваю оценить последствия своего выбора.

Как я могу сказать ему «нет»?

Глава 25. 20 МЕТРОВ

В своих крылатых сандалиях Гермес мог быстро перемещаться между мирами людей и богов. Он был не только вестником, но и психопомпом. Именно ему вменялось в обязанность сопровождать души умерших в Аид.

Гермес

Полночь, когда я забираюсь на парапет террасы. Устраиваюсь поудобнее и свешиваю ноги в пустоту – пусть болтаются.

Подо мной – полет в слишком много метров, напоминающий обо всем, что я могу потерять. Передо мной – огни города, напоминающие обо всем, что у меня есть. Надо мной – звездное небо, напоминающее обо всем, что я потерял.

В голове я прокручиваю разговор, который только что состоялся с Аполлоном и остальной семьей.

Сосуд «Пандоры» номер один был открыт несколько часов назад.

«Кому-то из вас известно, что происходит с теми, кто не выходит из Лабиринта Минотавра. Их выслеживают, а их органы изымают и продают на черном рынке».

Излишне говорить, что нам пришлось клещами вытягивать признание из Аполлона.

Кронос не случайно выбирал наши учебные направления, вы ведь в курсе? Каждый из нас должен был приносить ему пользу в определенной сфере. И вот… После получения медицинского диплома меня ждала специализация. И я должен был помогать ему с… операциями.

Стоит мне представить это, как к горлу подкатывает тошнота.

Как оказалось, Лабиринт Минотавра не был просто игрой, призванной выяснить, кто из детей достоин стать частью Олимпа Лайвли. Иногда в нем позволяли участвовать мужчинам и женщинам, которые хотели вести дела с нашим отцом. Он обещал им: если они найдут выход, то получат процент от прибыли игорных залов, войдя с ним в долю. Это была чистой воды ложь, потому что внутри лабиринта Минотавр, Тесей, Ариадна и три киллера получали деньги за то, чтобы поймать любого вошедшего и убить. Очередная вариация Игр. В итоге из их трупов извлекали органы, и те, что были в хорошем состоянии, продавались на черном рынке за баснословные суммы. Наш отец собирался использовать Аполлона для проведения этих операций. Как только тот завершил бы обучение, он стал бы его личным «доктором смерти».

Я провожу рукой по лицу и зачесываю кудри назад, пытаясь вдохнуть достаточно воздуха, чтобы прийти в себя.

Мне страшно думать о моменте, когда всплывет больше информации о моем секрете. Потому что, в конечном счете, я готов поспорить – все они невинные жертвы. Все, кроме меня.

Я – единственный палач.

Внезапно я слышу приближающиеся шаги. Оборачиваюсь вполоборота, и от увиденного едва не давлюсь слюной.

Локи идет сквозь ночную мглу; рукава его кофты закатаны до локтей, на нем джинсы, а во взгляде читается искреннее желание сбросить меня вниз.

Он еще слишком далеко, чтобы считать мои слова по губам, поэтому я повторяю то, чему научился у него. Поворачиваюсь боком и на языке жестов говорю ему: «Я вижу тебя». Теперь я помню эту последовательность движений в совершенстве.

На самом деле я мог бы сказать ему и другие вещи на ASL, но ему незачем знать, что пока он меня ненавидит, я пытаюсь научиться с ним общаться.

Я знаю, что он хочет мне что-то сказать – не вижу другой причины, зачем бы он стал меня искать, учитывая его висцеральную ненависть ко мне. Поэтому я молчу и даю ему время набрать текст на клавиатуре.

– Какого черта твоя подружка пригласила меня на свои игры?

Я вхожу в ступор. – Что?

– Игры Персефоны. Я получил стеклянную пешку. Почему?

Я складываю два и два.

– Она пригласила двух твоих закадычных дружков, которые меня отделали. Наверняка пронюхала, что ты был с ними заодно.

– «Пронюхала»? Ты ведь сам ей сказал, да? И посоветовал пригласить и меня.

Обвинение бьет меня как кулаком в лицо.

– Нет. Я никому не говорил, что ты тоже замешан.

Он приоткрывает рот, пальцы его слегка дрожат, он колеблется. Долго изучает меня, словно оценивая правдивость моих слов. Будто я вообще могу быть лжецом.

Боже, а ведь он, по сути, прав.

– Почему ты этого не сделал?

Я пожимаю плечами. – Не хотел, чтобы они на тебя ополчились.

Звучит жалко. Я жду момента, когда Хейвен унизит тех двоих дебилов, я жажду этого так сильно, что это могло бы мне сниться по ночам. И всё же я не хочу, чтобы Локи подвергся такой же экзекуции.

Он выглядит всё более растерянным. – Почему нет? Я же помогал им.

Потому что большинство искушений – это просто вещи, которые рушат твою жизнь, а я в этом большой знаток.

Со вздохом я поднимаюсь на ноги и разворачиваюсь, чтобы встать к нему лицом. Я не пропускаю миг, когда его глаза расширяются – будто он боится, что я сорвусь.

– Труп твоей девушки нашли в моей постели. У любого есть право считать меня виновным. У тебя, у полиции, у студентов этого университета, у профессоров – у всех. У тебя особенно много причин цепляться за эту мысль, тобой движет боль и любовь. А когда замешана любовь, никакой логики не существует. И потом, ты меня не знаешь. Ты не знаешь обо мне ничего, кроме слухов. Ты не можешь знать наверняка, что это был не я. Я не жду, что ты поверишь в мою невиновность.

Я вздыхаю и бросаю на него суровый взгляд.

– Но это не отменяет того факта, что я всё равно считаю тебя говнюком, виновным в моем избиении. И что только я имею право тебе отомстить.

Думаю, я четко выговаривал каждое слово и говорил достаточно медленно, чтобы он всё понял. Но когда он застывает, уставившись на мои губы, я начинаю сомневаться.

– Хочешь, повторю?

Локи вздрагивает. Его лицо смягчается, словно он тронут моим предложением, но затем он становится еще яростнее, чем прежде. Презрение в его прекрасных глазах меня печалит.

И возбуждает тоже.

– Обожаю, когда люди меня желают и любят, – говорю я ему. – Но я и не думал, что меня будет еще сильнее заводить твое презрение и ненависть.

Локи впивается зубами в нижнюю губу. Шумно выдыхает через нос. Я отчетливо вижу, каких трудов ему стоит дышать ровно.

– Ты понятия не имеешь, что бы я с тобой сделал. – Роботизированный голос не выражает эмоций, но его лица вполне достаточно.

Я наклоняю голову набок и улыбаюсь. – Полегче с этой яростью, а то я в тебя влюблюсь.

Локи дрожит, запуская свободную руку в волосы и взъерошивая их.

Я его понимаю. Не так-то просто вести со мной серьезные споры.

Когда он снова начинает писать, я вижу, как он то и дело стирает и правит слова.

– Мы были вместе с первого класса старшей школы. Ты понимаешь? Она была частью меня. Ты знаешь, что значит потерять половину самого себя?

Я киваю. – Я потерял первого парня, которого по-настоящему любил, и первую девушку, которую любил – мою сестру-близнеца. Я прекрасно знаю, что это значит.

– Тогда почему…

– Я не убивал её, Локи.

– А кто тогда?

– Ты поверишь мне, если я скажу, что мой дед хочет меня подставить, потому что я – последний кусок Пандоры, и это он приказал убить её и подложить ко мне в кровать?

Локи хмурится в недоумении.

– Вполне предсказуемо, не парься.

Он пишет что-то, потом удаляет. Руки у него трясутся так сильно, что он едва удерживает свой аппарат. Широкая грудь вздымается и опускается резкими рывками, его взгляд прикован ко мне. Две янтарные лужи, транслирующие всю ту ненависть, что он испытывает.

Он не может поверить в мою невиновность. Для него я – преступник, лишивший его прекрасного будущего с его девушкой. И точка.

Но мне нужно найти хотя бы самый слабый проблеск надежды. Мне нужно отыскать за этим фасадом презрения хоть малейший знак того, что он готов дать себя убедить. Что он готов ненавидеть меня чуть меньше.

Я указываю на край парапета. – Залезай сюда ко мне.

Он не двигается.

– Ну же, смелее. Я не планирую тебя сталкивать и убивать еще и тебя.

Локи в ужасе открывает рот.

– Прости, хотел пошутить. Наверное, было не к месту…

Иногда я забываю, что не все выкупают мой блестящий сарказм.

– Залезай сюда. Подойди ко мне и столкни вниз. Убей меня. – Я указываю в пустоту. – Лететь всего-то метров двадцать.

Я вижу, как он бледнеет с такой силой, что мне невольно хочется рассмеяться.

– Ты совсем крышей поехал?

– Никого нет, кроме нас. Ты можешь отомстить за то, что, по-твоему, я сделал с твоей девушкой. Моя жизнь за её, разве нет? Будет не так уж сложно закрыть дело, списав всё на несчастный случай. Все знают, что я частенько околачиваюь на этом карнизе. Хоть я и считаю себя непогрешимым, поскользнуться и упасть вполне реально.

Я жду, что он снова назовет меня психом, отступит и покачает головой. Что проявит несогласие, изумление – любую противоположную эмоцию.

Вместо этого осознание ситуации, в которой мы оказались, отражается на его лице, и я понимаю: он взвешивает эту возможность.

Твою мать. Я не думал, что всё кончится вот так.

Я просто хотел испытать его, хотел, чтобы он доказал мне – какая-то часть его мне верит.

Черт, если он заберется сюда и попытается меня толкнуть, мне придется реагировать. Мне придется защищаться и сбросить его вместо себя.

Всё не так должно было быть. Я просто хотел с ним переспать, а не убивать.

Локи сокращает дистанцию и неуверенными движениями забирается ко мне на парапет. Он держит руки разведенными в стороны, ловя равновесие.

Сейчас не время пялиться на вены на его предплечьях или на мышцы, проступающие сквозь футболку. Он собирается убить тебя, Гермес.

Я держу подбородок прямо и смотрю ему в глаза, пока он не отвечает на мой взгляд.

– Если ты на сто процентов уверен, что я убил твою девушку, – толкай, – повторяю я.

Локи освобождает руки, пряча телефон в карман, и я сглатываю на виду у всех. Его взгляд падает на мой кадык, который дергается, и замирает там, на шее. Наконец он поднимает руки и – всё еще дрожа – хватает меня за плечи у основания шеи.

Его прикосновение горячее, резкий контраст с прохладным ветерком, который треплет мои волосы. Подушечки его пальцев впиваются в плоть, погружаются в мое тело в яростной хватке.

В миг, когда наши глаза встречаются, у меня перехватывает дыхание. Потому что я понимаю, как сильно он любил ту девушку, какую боль он чувствует от потери и как велик соблазн столкнуть меня вниз и отомстить.

Он действительно хочет это сделать. Я уверен: будь у него математическая уверенность, что его не поймают, я бы уже был безжизненным телом, брошенным на асфальт под нами.

Локи плотно сжимает свои полные губы, будто скрежещет зубами со всей силы.

– Можно мне хотя бы последнее желание? – шучу я.

Он и бровью не ведет.

– Я бы никогда не смог никого убить, – добавляю я, переходя на более серьезный тон. – Я бы никогда не смог убить ни одно живое существо.

И это правда. У меня была куча шансов прихлопнуть того жуткого геккона, которого Лиам завел как питомца несколько месяцев назад. Арес подначивал меня, а я так и не смог.

– Мне жаль, что ты потерял любовь всей своей жизни, – отчетливо проговариваю я. – Мне жаль, Локи. Мне жаль, мне жаль, мне жаль…

Он склоняет голову, его дыхание становится всё более прерывистым; если бы он не собирался меня прикончить, я бы даже пожалел его.

Несмотря на то что он не видит мои губы, я продолжаю повторять, что мне жаль. Я извиняюсь перед ним, даже если не виноват. Делаю это, потому что знаю – ему это нужно. Ему нужно, чтобы кто-то попросил прощения за то, что у него отняли любимую девушку.

Я знаю это, потому что сам месяцами жду, когда кто-то извинится передо мной за то, что у меня вырвали сестру.

Он усиливает хватку, но в то же время придвигается ближе, пока его затылок не оказывается почти под моим подбородком, а каштановые волосы не начинают щекотать меня, гонимые ветром.

Вместо того чтобы нанести финальный удар, которого я так жду, его руки поднимаются к шее и замирают по обе стороны моего лица. Большие пальцы останавливаются на скулах, а остальные пальцы зарываются в мои взлохмаченные кудри.

Затем Локи дает мне тот самый толчок, который я ему предложил, и мое тело теряет равновесие, устремляясь в бездну.

Перед глазами проносится вся моя жизнь, и я наконец понимаю смысл этой фразы.

Это не моменты, которые я прожил, не воспоминания, где я – главный герой. Нет. Я вижу не сцены своего существования. Я вижу именно свою жизнь: всех людей, которых я любил.

Афродита.

Хайдес.

Афина.

Аполлон.

Хейвен.

Лиам.

Я вижу даже Кроноса, потому что, когда он меня усыновил, я действительно думал, что он может стать хорошим отцом, и какое-то мгновение, кажется, любил его.

Появляется и Рея, потому что сейчас я понимаю: она сделала для нас всё возможное.

Напоследок – мои кузены.

Я сосредотачиваюсь на их лицах, пока падаю. Думаю, это правильный выбор, единственный верный способ уйти.

Я так поглощен их образами, что не замечаю удара. Больно, но не так, как я ожидал. Это пронзительная вспышка боли в спине, но никак не ощущение смерти.

Блядь, неужели это и есть смерть? Довольно странно. Я бы сказал… слишком уж приятно.

Я медленно открываю глаза, а надо мной – ночное небо. Множество светящихся точек вкраплены в темный саван без единого облачка.

Я понимаю, что жив, потому что всё еще чувствую боль, глядя на звезды. Будь я мертв, они приносили бы мне радость. Но нет, это привычная агония.

Я сажусь и обнаруживаю, что всё еще на крыше Коннектикут-холла. Локи толкнул меня, да, но не в сторону пустоты. Он толкнул меня в безопасность, на холодный и твердый пол.

И теперь он стоит в паре метров, с потрясенным выражением лица.

Я с интересом разглядываю его, медленно впитывая каждую чудесную деталь его тела. Качаю головой, тихо посмеиваясь.

– Ты станешь моей погибелью, Локи. Моей гребаной погибелью.

Глава 26. ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Афина была не той богиней, с которой стоило шутить. Медуза убедилась в этом на собственной шкуре, когда за осквернение священного храма была превращена в Горгону. В этом убедились и ахейцы после взятия Трои, когда осквернили посвященное ей святилище.

Гермес

– Добро пожаловать в редакцию UnGodly News, йельской многотиражки! – восклицаю я во весь голос, заставляя всех присутствующих обернуться.

Кое-кто реагирует с выражением лица в духе: «Ну вот, опять он».

Я киваю Лав, пропуская её вперед, и захожу следом.

Ряды столов с компьютерами и разбросанными листами занимают всё пространство, оставляя лишь узкий центральный проход. На дальней стене красуется пробковая доска, усеянная стикерами и цветными обрывками бумаги. С противоположной стороны находится изолированная каморка со стеклянными стенами – обитель главного редактора.

Афины Куинн Лайвли.

– Справа от тебя ты можешь наблюдать личных миньонов Афины Лайвли – стайку журналистов, которые смотрят на меня волком, потому что, очевидно, принимают себя слишком всерьез и воображают, будто вкалывают в New York Times, – я указываю на них широким жестом.

Лица у них, мягко говоря, не самые счастливые.

Перехожу к левой зоне.

– А вот с этой стороны у нас «комната ужасов», где восседает единственная и неповторимая королева Йеля! Чьи драгоценные ручки способны не только превращаться в увесистые кулаки, готовые отделать любого встречного, но и служить идеальным инструментом для написания глубоких, мудрых и революционных статей!

Лав уже почти смеется, качая головой. – Ты идиот.

– Было заметно, что все эти восторженные эпитеты – чистой воды стеб?

– Да.

Я киваю себе за спину. – Афина меня видела?

Лав на миг заглядывает в кабинет. – Да, думаю, видела.

Я подмигиваю ей.

Настало время для главного аттракциона, истинного шедевра, который делает эту редакцию уникальной. Деталь, которая никогда не перестанет смешить нас, Лайвли.

На стеклянной стене кабинета Афины висит распечатанная в формате постера статья, датированная концом сентября прошлого года. Заголовок гласит: «Святая по воскресеньям или грешница?»

На переднем плане – фото Хейвен без лифчика, снятое со спины. Перед ней стоит Хайдес с вытаращенными глазами и видом человека, который вот-вот грохнется в обморок.

На выражение лица Лав смотреть еще забавнее. Она подходит к статье и начинает читать, пока за нашими спинами возобновляется стук клавиш и негромкий гул голосов.

В конце концов она поворачивается ко мне, а я уже вовсю киваю. – Ага. Эта статья облетела весь универ, пока Хейвен не набросилась на Афину и не пригрозила изъять весь тираж. – Я вздыхаю. – Прекрасные воспоминания. Знаешь, она швырнула в неё пачкой газет. Чистое кино.

Я цепляю её мизинец своим и тащу к двери кабинета. – Идем, Любовь моя.

И снова я приоткрываю дверь, пропуская её вперед.

– Какой ты галантный, Лайвли.

– Это чтобы попялиться на твою ж…

Я обрываю фразу в тот миг, когда мы понимаем: Афина в кабинете не одна, как мы ожидали.

Она сидит за столом, а перед ней стоит какая-то блондиночка. Стоит той обернуться к нам, как я расплываюсь в улыбке. Не узнать её невозможно.

Блю Монтгомери.

Эпическая зазноба Афины. Та самая девчонка, которая нас предала и ненавидит. И которая, вероятно, предпочла бы проглотить половник, чем ответить моей сестре взаимностью.

– Гермес, сейчас не время, – спроваживает она меня нервным тоном.

Мой мизинец всё еще сжимает палец Лав, и она пользуется этим, чтобы потянуть меня к выходу. – Пойдем, кажется, мы что-то прервали.

Я оказываю сопротивление. – Конечно, мы что-то прервали, именно поэтому нам тем более стоит остаться.

Я отпускаю Лав, прохожу вперед и усаживаюсь прямо на стол, лицом к Блю.

Небрежно машу ей рукой. – Сделай вид, что меня здесь нет, детка.

– Не называй меня «деткой», – рычит она.

Я фыркаю. – Слушай, тебе вредно так жить. Я же о тебе забочусь. Вытащи уже кактус из задницы и поставь его в комнате как декор. Тебе полегчает, серьезно.

Афина хлопает кулаком по деревянной поверхности, а Блю так щурится, что я начинаю думать, не ядовитее ли она моей сестрицы.