Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 51 страниц)

Вечером Коля и Щербачев. Сущность Щербачева – несбывшийся вождизм (из рассказа его о приемах воспитания «рядовых»), <…> С 9 «вечеруха» у персонала; полчасика перед сном с Колей у входа – отдых. Вечером до половины прочел «Манфреда» и Асафьева «О Манфреде». Ну и язык!!!

12 февраля.

9 час., встал и т.д. «Кис» опять пришел. Занятия: учил наизусть темы «Болеро» и дальнейший анализ целого; 1 и 2-я ч. Четвертой симфонии Брамса и немного у рояля. В общем, с 10 до 5 час., включая обед. Но не продуктивно: тяжело голове и смутно, беспокойно… (Смешение вещей; срок – четверг.) 5 час. – 6.30 на пни, маршрут «№1»… Сначала неорганичность: начал насильно возвращаться к проблеме обратного мгновения. Понялось: 1) мука от партитур в природе еще в «пустошке» (Малер), потому что, будучи в инерции произведений, рефлекторно минуя внутреннюю готовность – «вникал» в совершение среды. Этого нельзя: в этих случаях природа только среда-целителъница, врачующая благом; надо ей только отдаваться пассивно… Догадка о том, что хорошо бы переключаться в подобных случаях новым «действием», ассимилирующим со средой (например, рыбной ловлей и т.д.) <…> 2) нормальное течение общего возможно только при отсутствии сроков и непомерных норм (в профессиональной работе – партитуры, в смысле количества часов и обязательных сроков), которые не только обессиливают и физически губят голову, но неизбежно завладевают своей целеустремленностью, захватывают «одержимостью», при несущественности же всего «дела» – родят кошмар и беду…

Дома на лесенке сидит «Кис»; узнал меня в шубе. Долго гулял по мне, по шее и курлыкал. <…> Мы с Колей полчасика внизу, у входа (воспоминания Новосибирска, Токсова и пр.). Тихо; каплет… 11.30 передают о Конференции. Всеобщее сидение в коридоре; Щербачев на лесенке разъясняет; его бледность и какая-то наполовину отторженность и застылость, неуловимая и жуткая (одни глаза живут). Вспомнил Ивана Ивановича Соллертинского незадолго до смерти… Пошел к себе; киска ночует.

13 февраля.

Проснулся в 7 часов, выпустил раздутую кискину фигурку; потом сон до десяти. С 11 до 2.30 без усилия и с удовольствием вникновение в вещи и работа; 1 и 2-я ч. «Фантастической»; 1 и 2-я ч. Четвертой Брамса; последняя немного на рояле. Проигрывание.

После обеда несколько взволнованное состояние всех: сборы к отъезду Щербачева. Каждый возвратится отсюда на свою стезю; надолго ли?.. Мое: «как паровозы, выходящие из ремонта». Щербачев дрожащий, «приливный»…

Я – направо и по тропке к пеньку (дальнему), за почками для города. Смеркается; очень темное небо; по-прежнему подтаивает; без мыслей спешу до темноты; тяжелая, рыхлая и скользкая дорога; разогрелся до испарины, хорошо! Показалось, что дали все же предвесенние и чуть-чуть томят (рельефностью кущ).

Дома устройство почек; все спят; минуты томления; котенок так и не явился; все думают пропал. Немного дремы; ужин; с Наташей на минутку к тете Кате. <…> Лег поздно, в 1 час, недоволен…

14 февраля.

В 7 часов утра кискин «выпуск». В 9 час. – два трогательных появления: Верочки с прощанием и киски, вернувшейся «домой». С 11 до 3.30 занятия: 3 и 4-я ч. «Фантастической»; 3-я ч. бегло и 4-я ч. Четвертой Брамса; углубление схемы Болеро. Не очень складно: опять «порция» и невыспанность (немного). В 3.45 – звонок Лютика. Обед; массаж с «Д’Арсонвалем» и разрешил себе напоследок соснуть. Спал с 5 до 6 час. Маленький выход на воздух: минутка у входа на скамеечке, затем в сторону железной дороги до горы и обратно. <…> Над спуском к равнинке: еще не совсем стемнело; падает редкая пороша; прозрачность и омытость воздуха; легкий мороз; полное безветрие. В глубоких сумерках вдалеке, на путях, группа ярких фонарей; редкие огоньки домиков вблизи среди деревьев; от прозрачности и ясной тишины как то особенно благостно и мирно, мирно…

Дома полежал после «вливания». Ужин и спешный душ; холодно и сыро, обогревался горячей струей; быстро к себе. Явился «Кис». Запись дня, на минутку у [доктора] Рысса (о «творческом» в лекторстве). Последний вечер мой здесь истекает. Благодарю судьбу за данное мне; задача одна сейчас: с полученным пополнением сил обеспечить всем нам должное лето. Осталось только 3 месяца… Как это выйдет? Пока не вижу.

Сейчас же вечная грусть заключенного отрезка жизни; радость дома, взволнованное беспокойство: не утратить бы вновь установленного равновесия и осознанного опыта трех

с половиной лет (помогшего установить это равновесие) в связи с «делами» и задачами жизни. Не забыть: в случае невозможности сочетать «внутреннее» и «внешнее», временно, в силу специфики периода, разрешить себе уйти целиком в «дела» (в количественную их сторону), не забывая о сознательности и временности этого ухода. <…> Благодарю снега, елки, жизнь – и в ней моего спутничка, единого и кровного. Да Благо будет Всему и Всем, и моей старухе бедной… и моему домовичку, очажному бесику – Рыжику; пусть его деньки так же продлятся до крайности.

Зашел Коля, вместе к Наташе, там – Анна Максимовна. Коля еще ко мне, тепло и с грустью «покурить».

1946

Пюхяярви

29 августа.

Еще раз на разрозненных, кажущихся мне бесследными путях своих, в этот час глухого осеннего вечера на чуждой мне земле, еще раз открываю эти листочки, чтоб тем самым внести еще кусочек неупорядоченного, несобранного… Ну, что ж. Но что же делать-то, Господи?.. Или уж и ничего не делать??. Так-таки и ничего? Видимо, так. И след мой «бесследный», видно так, а не иначе, тянется цепочкой в вечности, как след «Оленя Песчаного Холма». И кто захочет, и кому дано – тот увидит его и уследит. Но может так стать, что некому будет и уследить: никто не захочет или просто не будет никто… Не будет. «Бог увидит», «Бог – все-е-е видит». Так говорилось, и поднимался палец вверх… И тогда слушалось это, и виделся этот чей-нибудь поднятый перст; и было безопасно душе в окружающем теплом сумраке горниц – как в норке зверьку; и сны были сладки тогда… «Бог все видит», «Накажет». А вдруг – простит? Если попросить? Если помолиться?? Кому помолимся? Кто простит? Кто накажет? А вдруг – простит?! Нет. Говорил раньше: вот – иду, вот – пойду. Теперь – тихо ступаю, переступаю хромо. Ужели так… Как скоро… Пока мыслил и созерцал «быстротечность» и «проходимость» – уже и срок мысли и созерцанию приблизился и вот-вот наступает… Не предвиделось только одно: иссяканье, убогость и немощь.

А было ныне вот что: восьмого июля переехали в Пюхяярви. Долго пребывали «пластом» и… ловили рыбу, много. Немного отдышался… Приезжал на два дня Кирилл, и мы горько и горестно припали один к другому и – с нежностью и теплом конца – расстались опять: он скрылся, прихрамывая, за поворотом дорожки, полуобернувшись сутуло, как бывало скрывался в кулисе Квазимодой в «Эсмеральде»… Еще: умерла Тася, умерла Галочка. Мама сращивает ногу в больнице; мама – абсолют; мама сейчас и всегда – та самая, которая глядит мне из детства; мама потому без уступки; поэтому в своем кошмарном уродстве (для стороннего глаза) неустанна, в своем ужасе неприятия истинного мира, неустанна и в фикции и действительности абсолютного своего существа… Помню, как подобное «абсолютное» в лике Марианны чуть не пригвоздило меня к себе навсегда… Но сказать это, конечно, не скажу ей, не смогу или не сможется как-то, как всегда…

А с 21-го «надо заниматься» стало нестерпимым, и я – «начал».

21 августа просмотрел «Поэму» Алеши Животова; 22-го – разобрал ее половину; 23-го – ее вторую половину; 24-го – 1-ю ч. Восьмой симфонии Брукнера; 27-го – 2 и 3-ю ч. Брукнера; 28-го – начерно разобрал финал; 29-го – разобрал Мендельсона «Сон в летнюю ночь».

Вот, пока что… и еще: есть котенок Тишка, а Рыжик, о котором несколько страниц назад написана «просьба о продлении его деньков», покоится – совершенный, исполненный – в землице, под камушками и дерном, положенными дедушкой – папой Лютика (меня всегда, внутри где-то, потрясает, когда она называет «папочкой»), И Тишка бывает на могилке… Умер Рыжик уже больше года: 8 августа 1945 г. Так…

30 августа.

Проработана половина «Дон Жуана» Штрауса.

31 августа.

Пропустил из-за ловли.

1 сентября.

Вторая половина Штрауса.

3 сентября.

Рыбная ловля.

4-6 сентября.

Ленинград (5-го вечером занимался с А. Животовым «Поэмой» и флажолетами).

7 сентября.

4 и 5-я ч. «Фантастической» Берлиоза («вообще»); 1, 2, 3-я ч. (общее «восстановление»).

11 сентября.

5 ч. «Фантастической» и треть «Поэмы» А. Животова.

12 сентября.

Неожиданная поездка с Пановым на Острова.

13 сентября.

1-я ч. «Фантастической» и треть «Поэмы».

14 сентября.

2-я ч. «Фантастической» и треть «Поэмы» (также немного вспомнил 1-ю ч. Второй симфонии Брамса).

15 сентября.

3 и 4-я ч. «Фантастической».

1948

«Мельничный Ручей» (санаторий)

4-6 января.

Лежу с простудой.

7 января.

В 1 ч. 10 мин. дня с Жаем, которая меня провожала, в санаторий Горкома в Мельничном Ручье. Еду с большой неохотой по множеству причин; в основном – не вижу необходимости. Докторское обследование.

Обед: щи; жареный цыпленок; 2 яблока.

Чтение.

Полдник: чай; булочка.

Чтение.

Ужин: жареная осетрина; пирог с ливером; чай. Кино: 2-я серия «Петра Первого». С теплом, интересом и грустью воспринимались и тема, и лица, и персонажи, и актеры, и музыка – такие всячески и в самых разных ракурсах «свои», пережитые и в книгах (Мережковский), и в жизни (Коля – Алексей; фагот с гобоем в музыке Щербачева; дирижировал; Амосов; Васильев).

После кино – простокваша. Ночью – стуки, шаги и пр. от уровня санаторных понятий, а главное – запросов.

8 января.

С 8 утра не спал.

Завтрак: лососина свежепросольная; 6 кусков колбасы; рисовая каша; кофе (масло).

Кружок вдоль оград и на «вершок» – в снежок, к сорокам. Хорошо кругом – покойно, чисто, тихо. Чтение. В 1 час дня к докторше с локтем. Там же кварц и укол.

Немного на скамейке. Кристаллы тихих крупных снежинок.

Обед: бульон с рисом; жареный цыпленок; желтый кисель.

Чтение. Закончил – «Тайная война против Советской России». Начал «Тайная война против Америки» (Сайрес и Кан). 5.30 – полдник: чай и булочка. Звонок Вербицкого (!?) и разговор с Пономаревым («события» в Москве. Мурадели).

8.15 – ужин: голубцы; творог со сметаной; чай.

Кинофильм «Депутат Балтики». Кино – несомненное искусство, вернее, может быть таковым при известных условиях. Второй вечер я сердечно взволнован им. Особенно сегодня и помимо личных ассоциаций. Как женщина оттеняет неповторимую ценность и многогранность человеческого пути! (Жена Полежаева, жена Мичурина… Правду сердца?)

Две беседы с лохматым Иваном Ивановичем.

Простокваша.

9 января.

9.30 проснулся от чьих-то шагов и с песком в глазах.

Завтрак: 2 яйца всмятку; манная каша с маслом; большой кусок сырковой массы с изюмом; кофе.

Сладкая дрема и сон до 1.10. Процедуры: укол и «воротник». Тихонько на озеро. Немного на скамейке: дятел на верхушке ясеня, стучит, из развилки поел снега, перелетел вверх, на сосну, сел – крякнул; мелкие нежные комочки пушистого снега слетели от него наискось и на меня. Улетел ныряя.

Обед: протертый суп с гренками; жареная осетрина; 3 яблока; чай.

С обеда, как вчера, в воротца и направо к «лесу». Немного на пеньке: сороки. О невозможности представить бесконечность мира, но невозможно себе представить его также конечным (!!). Сознание мыслит, видимо, только цепью сопряженностей, «продолжений» – отрезками (?). Сереют сумерки. Непрестанное ощущение Лютика. Дома – дочитал «Тайная война против Америки». Приходила докторша. Полдник – чай с ватрушкой. Дома начал продолжение листков «Vita» и переписал одну страницу репетиций (сводных материалов) за сезон 1944–1945.

Ужин: бефстроганов; кисель с разведенным сгущен, молоком; кусок шоколада.

Кино – «Возвращение» (Симонов). В столовой – «пачка» секретарей; ушел с очередной волной грусти домой. По дороге – телефон; Лютика нет дома.

Сыплет мелкий, тихий снежок. Вспомнил, как часто видел его у лампочки на Театральной площади, когда ночью возвращался и ждал, чтоб Илларион открыл ворота. Возвращался из студии, от Марианны, еще и еще… С людьми – а как в пустыне… Пошел перекинулся парой слов с дежурной Анной Андреевной… Начал Лескова «Некуда».

10 января.

Завтрак: пара яиц; «ветчинная» колбаса; манная каша; кофе.

10.30–12.30 занятия («потихоньку»): 1-я ч. Второй Брамса, немного 2-й ч. Процедуры: укол и кварц. <…> Дома – чтение. На столе записка: «Не приедет никто». До обеда кружок. Ветер. Промеж деревьев облаками снежная пыль… как метель.

Обед: суп («всякий»); жар. курица; компот.

Дома – латка сметаны на столе. Какая-то вялость, хочется лечь. Поспал часок. До ужина дописал сводку репетиций за 1944–1945 гг. Попутно читал тогдашние записи: есть все же небезынтересные. Немного почитал. Посмотрел план Филармонии: Лютик сегодня на концерте Зандерлинга.

Ужин: «холодец»; пончики; чай (полдник пропустил).

Кино «Александр Пархоменко» – «тот» фильм… Долго ждали начала сеанса; все развлекались: стук киев, трескотня домино, визг радиолы и «грудные ноты» мощей Вертинского. Догадка о «поющем нутре», оно есть у каждого! – что-то вроде этого, по-видимому. <…> Вышел домой – пусто и обыденно…

11 января.

Воскресенье. Все позже и позже засыпаю: вчера в три. Просыпаюсь не позже 9.30 – мало сна. Бритье.

Завтрак: блины со сметаной; 2 яйца; кофе.

11.10–12.50 занимался: еще раз 1 и 2-я ч. Брамса, тщательно 3-я ч., немного 4-я ч. <…> Приезд Лютика со Щукаревым; стоят в вестибюле. Часок у меня: о концерте Курта; о Москве, Тишкиных глазках (котенка); вместе восстановили кое-что из «Vita». Л.: «слишком тихий», «поскуливаешь». Я: «помалкиваю». Отъезд. Покачивающийся, скрывшийся за снежным поворотом [служебный] «зис». Вокруг чистота сугробов и ясная озаренность верхушек оснеженных сосен и прутистых перелесков вдали. <…>

Забыл записать обед: суп с осетриной; рубленый шницель; яблоки.

Появление Анны Андреевны с чаем, вином (!) и банками. Капельку подремал, затем читал.

Ужин: ветчина с пюре; рис с «персиками»; чай с шоколадом.

Кино: «Нахимовцы» и «Белый клык». Ожидание от последнего никак не оправдались: очень плохая картина и идиотская (иначе не скажешь) музыка: взлетела птичка – в музыке «фр-р-р-р-р», упал камень – в музыке «бум-м», набегают волки – в музыке назойливый, трагический органный пункт и «нарастание», на экране весна – в музыке перебор мажорных трезвучий и т.д. Причем ни единой живой темы или чего-либо вообще: облика Белого клыка – каков он в книге – нет совсем. Просто очень хорошая и умная овчарка. Хороши только отдельные кадры природы: великолепные соболята, компания енотов, лани и волчата с волчицей. Что до соболят, то вот уж пуговки, так пуговки!! Улыбался до слез и ощущал Лютика… Звонил домой – никто не подошел. Перед сном еще заходила Анна Андреевна, заставила выпить чай (взял до этого у нее Luminal), побеседовали об «анатомичке»; немного почитал и благополучно уснул. Сон: дирижирование «Руслана» и будничное отношение к этому окружающих.

12 января.

Понедельник. Встал в 10 час.

Завтрак: колбаса, масло; 2 яйца; творожники, какао.

Занятия 11.10–1.40: финал Второй Брамса и бегло слабые места по всей симфонии. Опять цикл неудовлетворенности, мысли о готовности и стопроцентном знании вещи, о природе и признаках этого знания (Штидри: наизусть и гармонию») и о возможностях моих «знать» вещь. Судя [по всему], настоящее знание мне недоступно, а если и доступно, то через такую затрату, что игра не стоит свеч. Тема о знании вещи непосредственно ассоциируется с темой, именуемой Чулаки как «умение слышать tutti [все]» у композитора, что бесспорно относится и к дирижеру. Тема, о которой я размышлял нынче, в первой половине года, может быть названа: об умении (или способности) слышать необходимость в произведении (вернее в партитуре) и, увы… уметь это конкретно изобразить либо на инструменте, либо на бумаге…

Процедуры: кварц, укол. Немного на скамейке у столовой.

Обед: куриный суп; вареная осетрина; клюквенный кисель.

Дома – запись до сих пор. 4–5 час., не зажигая огня, в сумерках дрема в кресле. С 5 до 9.15 читал и начал «осваивать» сводные и дирижерские материалы по давним годам; как всегда – осадок, в самом деле, если сама «деятельность» в основном рисуется как бессмыслица, то приведение в порядок архивов ее тем более ощущается как квинтэссенция тщеты. Теперь, после того как за последние года два привел в порядок программки, фото и остальное (в основном), неоднократно с особой ясностью вижу, как своими руками упорядочиваю собственный посмертный музей. Ибо, по существу, приведенное в порядок мне не нужно, ведь срок остался небольшой – и мне в этом сроке не пользоваться уж этим порядком, да и ни к чему. А останется ли после меня порядок или нет – совершенно все равно. А ежели понадобится, то его наведут. А если что и не так, опять-таки безразлично. Да, пожалуй, ни к чему это все копить. Но по инерции все дорожишь, дорожишь всякой программкой; иногда, как неоднократно писал, хочется думать, что это материал для чего-то, что когда-то напишется, а иногда часто просто жаль забыть куски жизни, коли они сами-то канули в Лету… Ведь начиналось-то копление вначале для будущей жизни… Так и пошло. Ан уж и жизнь под гору пошла, а то, что от начала ее, все функционирует… Так что не знаю: факт только тот, что всегда осадок (и тем не менее, наверное, буду продолжать).

8.20 ужин: вареные битки с макаронами; творог со сметаной; молоко.

Обратно домой; полная тишина и неподвижность, искрится снег на дорожках. Несколько беглых образов и воспоминаний из цикла «великого молчания» и первой встречи с «совершением» за клеверником у Сундуков; о действительно потрясающей действенности наглядности. По телефону с Жаем: хочет завтра приехать. У Анны Андреевны с Сидоровым о книгах, дворцовой посуде. К себе. Вообще же как-то смутно, пониженно, возможно от кварца.

13 января.

Хороший сон до 10 часов (сон: Шостакович, Свиридов, церковь, розовая колокольня). Все еще вчерашняя приниженность и грусть.

Завтрак: семга с картошкой; сыр, масло; рисовая каша; кофе.

Занятия с 11 до 12.30: 1, 2, 3 ч. Моцарта, g-moll, начерно. Вызвала Валя; под лесенкой Жай: «Я – здесь». Немного у меня: о «Белом клыке»; о большой и маленькой «овчарке».

Моя «неладность», как всегда, когда какое-то время живешь «в себе», когда бываешь наедине со своими «путями». И если более или менее порядок, то обычно водворяется этакая тихость, но тихость напряженная, вчера и сегодня вдобавок тяжелая (чуть-чуть мученическая – капелька крови всегда в основе «пути»). При встрече с противоположным «одинокому» (в данном случае с Жаем, с теплом сокровенным) состояние это испытывает своеобразную реакцию, в которой элемент напряженности (мученичества) в тихости, в видимом равновесии становится как оголенная вибрация души и воспринимается как исстраданность. Сегодня же я ушел от работы в момент, когда заболел вопросом темпа menuetto [менуэта], а отвлечение от «творческих беременностей» тоже всегда болезненно раздваивает. В итоге – «неладность» и Жайкино немного болезненное вопрошание. Пошли погулять на озеро и кругом по «моей» тропке, и дальше (о маме, о Кирилле, о телеграфных столбах; о смешных оснеженных соснах!!!). <…>

Быстро обедать: молочный суп; жареная курица; яблоки.

У меня до 4.30. Постепенно отеплялся и освещался от Лютика: стало тепло и чисто. <…> Зашел Евгений Михалыч Сидоров, и они уехали: опять в окне машины – финка, помпон и привет и тепло…

Метет, вьюжит, сумерки… Вернулся к себе, записывал это и отдельные (вкратце) «мысли» в блокнот. До ужина читал.

Ужин: вареники; омлет; чай.

Кино: «Подвиг разведчика». Приключенческий, но в общем, ничего. Домой. Ветер. Потеплело. Очень снежно. В одиночестве, осененном дневным.

14 января.

Среда. Проспал: 10.30. Быстро к телефону: «о московском», о Загурском, Михоэлсе.

Завтрак: рисовая каша; колбаса, масло; 2 яйца; кофе.

Занятия 11.30–1.30: финал Моцарта и по всей симфонии. Опять звонок: Лютик, Загурский (о двадцать седьмом). <…>

Обед: куриный суп с фрикадельками; жар. кура; компот.

Опять телефон: Пономарев и Загурский не доехали из-за заносов; беседа с П-вым о Москве (об упрощенчестве «классиков», формализме «Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна» (!?), о классике, «качестве», отсталости в целом (??) нашей музыки, но и о критерии «выключенных приемников» (?!), о Михоэлсе, о 27-м, об Андроникове).

Домой; беглые размышления о тезисах и положениях, с которыми мог бы выступить в Москве: 1) соотношение (истинное) между хорошим новым и классикой, при моем отношении к последней; 2) о музыкальной демагогии и спекуляции (Дзержинский); 3) о сравнительном уровне с Западом (Стравинский; чехи); 4) практические возможности исполнительства: уровень и самооценка (сравнение и случай: Дзержинский – Паршин); 5) о порочном критерии приемников (выключают и Пятницкого и т.д. и т.д. Да!); 6) требование трех вечеров в присутствии всех.

С 4 до 7.45 читал и начал сверять мамины «нотатки» со своими листками «Vita». В 7.45 – мытье в ванной под душем. Остывание в зубном кабинете. Анна Андреевна; с ней о том, как жить «потихоньку».

Ужин: творожники со сметаной; ватрушка (от полдника); печенье, конфеты; чай с лимоном.

Кино «Марите». Фильм во время сеанса порвался. Оборвавшаяся инерция увлеченности. За окном сейчас: снег, ели, ночь. <…> Дома – появление Елены Константиновны, предписавшей банки. Ну вот, иду в постель.

16 января.

Тропка – санный след – шла нетронутой целиной сугробов по взлобкам и ложбинкам среди оснеженных сосен. Местами по обочинам тропки лежали клочки оброненного сена, отдельные травинки, а раз даже кусочек бледно-зеленого мха: зацепил его летом зубец грабель и стряхнул у стога. От крепкого морозного воздуха во рту становилось льдисто и пресно, будто глотнул снежной воды. Из ближайших кустов выбежала цепочка коротких следов и, завернув под низко наклоненную к самому снегу ветку, – пропала. Алым пятнышком мелькнул за деревьями дятел.

…Канавка, еле заметная под снегом, пересекла тропку. В двух местах на ней снега почему-то не было; виднелся ледок. Захотелось остановиться; скрип шагов смолк; в тишине послышался равномерный звук: вдалеке шел поезд. Он шел гулко; было слышно позвякивание и погромыхивание; долго он шел и шел, не приближаясь и не удаляясь. Вдруг звякнуло как-то очень близко, и стало ясно: в канавке подо льдом и снегом бежала вода: шорох ее об лед был гулкостью поезда, а позвякиванием были подснежные колокольцы струек.

…Вот, у поворота, за сугробом, ложбинка. По краю одного ее склона толпа одетых снегом елочек: совсем маленьких и немножко побольше; посредине склона, напротив, две постарше. Было так, точно они все живые, столпились сюда что-то делать; одни (те, две) – уже начали это дело, другие еще не успели начать, а может быть, внимательно смотрели за теми, внизу. А пришел человек, и перед человеком они все застыли и притворились просто заснеженными (среди сугробов), отдельными елочками. Вот, летом бы им так не притвориться: беседа их слышна была бы в тайности самого молчания.

…Если сильно качнуть оснеженную ветку, с нее, шурша, попадают комья снега; они, рассыпаясь в воздухе снежной пылью, падая в сугробы, будут говорить: «Пуф-ф-ф, пуф-ф-ф, пуф-ф-ф…»

17 января.

Суббота. Вчера забыл: часов в 8 слышу, передают что-то «кровное», поднялся – моя Шестая Шостаковича.

1) Колоссальное произведение!

2) Отдельные мысли (опять) о чувствованиях Шостаковича, иногда доходящих до осязаемой «температурности», что даже получается иногда как сентиментальность.

3) В целом, здорово исполнено, но три дефекта: конец 1-й ч. pizzicato [играть щипком] не вместе; конец scherzo [скерцо] вроде ускоряется; местами финал тоже несет. Мне все казалось, помню, что он тормозится; отпустить его и надо. Но здесь получилось просто «недержание». Я догадывался тогда об этом – но не проверил строго. Результат перегиба в преодолении оркестра… Очень плохой переход на 3/4 в финале; что очень хорошо – это весь эпизод перед кодой.

В кино еще показывали мультик «Лиса и дрозд». Вообще, не так уж плохо.

Сегодня: 10 часов, разбудили.

Завтрак: семга; 4 кусочка колбасы; блинчики со сметаной; кофе.

После завтрака, налево вдоль забора в лес и до шоссе. Получилось даже вроде открывания новых мест. Стандартный поселок. Шоссе, с его «волнующим спокойствием дороги» (Дорогойченко «Село Большая Каменка»), уютно напомнило рисунок из «с севера на юг». Обратно – на крылечке стандартного домика, сколоченного из «репараций».

Дымка и тучки разошлись. Яркое зимнее, низко стоящее солнышко сразу протянуло длинные сизые тени; засеребрились, засмеялись (никак целый день не могу найти нужные слова для определения) снежные лапы деревьев; кой где на фоне чистого, нежного, бездонно-голубого неба загорелась темным изумрудом зимняя хвоя. Непонятное легкое стрекотание в тишине. Когда встал, увидел верхнюю часть стволов сосен, ту, что летом на закате окрашивает сосновый бор в розовеющий багрянец и всегда шелушится нежными заусенцами, тонкими как бумага; вот такой один заусенец, вися на тонкой, почти бумажной ниточке, трепетал в ветерке, ударяясь о ствол, как бабочка, и стрекотал. В общем, проходил с 11.15 до 1.15.

Дома прочитал как по заказу попавшийся рассказ Пришвина (в «Огоньке») «Осударева дорога». Прекрасно. Знакомые по прежним вещам имена, образы, но в новом качестве обобщений, и совершенство мастерства. «Пишу не спеша, потихоньку роман, которому прототипами…» – пишет он в аннотации к рассказу. Видимо, трудный путь старика венчается успехом и дошел он – до своего «большого искусства», которому все «досельное» было главным образом материалом – «нотатками» (правда, во многом вполне самостийными и очень ценными).

Полчаса сна (потерянное одеяло обнаружено под кроватью).

Обед: куриный суп с вермишелью; творожники; компот.

Дома записал до сих пор. До ужина – дочитал «Огонек» и… заново стал перемалывать (?!) Шестую Чайковского: целый ряд, как говорят, белых мест на карте (!), 1 и 4-ю ч. Как-нибудь изложу, т.к. в значительной степени проблема данной симфонии – вообще вопрос ощущения и раскрытия материала. 8 часов, разговор с Лютиком: простужена. Завтра не приедет.

Ужин: судак с яйцом и картошкой; пирог с яблоками; булка и конфеты (от полдника); чай.

Кино: «Сельская учительница». Так хорошо и сокровенно, что писать не хочется ничего… Позвонил домой, у Лютика – Оля Щербинская… Все тихо. Так…

18 января.

Проснулся неважно, в 10 часов.

Завтрак: манная каша; творог со сметаной; 4 кусочка колбасы, масло; какао.

11 час. – 12.30 по тропке (новой) к большому озеру; густой заснеженный овражек; возвышенности; синички и вроде овсяночки. <…> Озеро; прорубь с темной холодной глубью; рыбаки – пингвины у лунок; лыжники из санатория. Захотелось как они, захотелось, потому что уголок вроде настоящей природы, и потянуло войти в нее, бродить в ней. Перелез через сугробы и часок на свае среди верб, уже выпускающих барашки; опять ясный, солнечный день в сиянии голубого неба и чистоте снега. Опять все искал слов для (снежных) лап – так и не нашел; показалось только, что без солнца снег в лесу и на ветвях – снег укрывающий, погасший, а на солнце – снег торжествующий …но это не то, не совсем то. Зашел в медпункт: укол. Звонок домой: Жай нездорова совсем; вчера – 38°, сегодня 37,8°… Немного посидел в санках у дома. Как-то клонит все в покой, в сон. То ли воздух, то ли больной укол? Дома дрема до обеда.

Обед: молочный суп; вареная курица; пирожное с чаем.

Дома с 3.30; пришел с «висящей» надо мной Шестой симфонией. Попытался – не могу; весь организм протестует, и клонит в сон (как в Кисловодске). Уступил; поспал. Потом все же, хотя с трудом, довольно тщательно проглядел 2 и 3-ю ч.; особенно структуру 3-й ч. и опять возвращался к «проблемным местам» 1 и 2-й ч. (а о скольких мелочах и понятия не имел!!).

Дважды заходила Анна Андреевна; тетя Таня принесла чай. Да, около четырех, когда сел заниматься, за окном снежные комья на вершинах деревьев стали нежно-розовыми, по мере захода потемнели, стали почти оранжевыми, и, покачиваясь в ветре, стали похожи на огромные пышные страусовые перья; потом постепенно все побледнело, посерело, и – стали сумерки. Ясный полумесяц в чистом небе; лохматые ветви елей – силуэтами.

Ужин: жареный судак; пирог с повидлом; чай.

Кино: «Ошибка инженера Гарина». Ничего. Осталось быть мне здесь (если буду жив) два дня: чуть защемило. Как всегда, когда расстаешься с отрезком жизни, заключавшем размеренные, строгие, иногда просветленные, но большей частью печальные дни, встречи с самим собой…

19 января.

Понедельник. 10 часов, встал. Сумрачный день. Снег. Звонок к Онику и домой.

Завтрак: рисовая каша; творог со сметаной; 2 яйца, масло, кофе.

11.15–11.45 небольшой кружок по самому первому маршруту. Запорошенный забор. С деревьев падает снег; немного метет; сумрачно.

Дома, до обеда чтение Лескова. 2.30 – звонок еще раз Онику и Пономареву о завтрашнем отъезде.

Обед: уха с двумя пирожками (с рыбой и с рисом); телячьи котлеты рубленые; желтый кисель.

Дома – немного чтения; перечитывание маминых «нотаток» (с 1903 по 1918 г. Да…). Переписка на один лист разрозненных «нотаток» за эти дни (из блокнота). Сейчас (5 часов) запись этих строк. Еще немного почитал, затем на полдник: булочка, чай, 3 конфетки. После полдника немного на скамейке у медпункта – «напоследки подышать». Домой; дома часиков до 7 почитал опять. Затем появление Сидорова с головной болью и длинный разговор с ним о «кадрах» Комитета по делам искусств. Вместе до телефона, разговор с Лютиком о завтрашнем дне.

Ужин: вареный судак с яичным соусом; блинчики с вареньем, чай.

Нежданное (вернее неполагающееся) в понедельник кино «Юность Максима». Ряд беглых мыслей и наблюдений за последнее время, образующих своего рода цикл: народ – не народ. Риск. (И все к этому.) На основании этих дней – выяснение многого из окружающих; реакция на «кадры» (листовки, гудки, также в «3-х песнях») как на самое неотвратимое в снах детства и как на пафос, еще о предпосылках, критериях и границах (степень интереса к фильмам) и т.д. и т.д. о многом, что часто мелькает. В целом же от фильма стало как от книг Максима Горького – тот же круг.

Взволнованность завтрашним днем (где-то глубоко) уже не дает полной возможности быть в «сейчас». Да это и естественно. В целом, краткие эти дни все же дали то, что было возможно: немного смазан и, по возможности, выверен мотор; и шел это время на минимальной скорости; те тысячи километров, что отделяют этот час от следующего микрорубежа – весны, думаю, если буду жив, могут быть пройдены благополучно. Благодарю, как всегда, судьбу; молю ее о мудрости ежечасной и прошу сил и проникновения… Ибо срок ближе и ближе и совсем, совсем недалек… А так еще теплятся, будто даже нетронутые мечты… будто вначале… неужели так и умереть, не включив их в «русло единого приятия»?! Наверное, да; уже поздно, не дано, видимо. Но привет тебе, завтра, и в нем дорогое, ценное, близкое через первоначальное качество и последующее количество…