Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 51 страниц)

21 июля.

Понедельник. Ночью не было ни страхов, ни тревоги, но спокойно и просветленно; будто чья-то длань охраняющая была простерта над домом, комнатой, Алиной постелью, надо мной и кисами. На рассвете было пасмурно, но к 8-ми разведрило и заголубело. (Сон: на пальце нет Инниного кольца. Не знаю, где, когда исчезло. Непоправимость. Опускаю машинально руку в пустой рюкзак – кольцо там, лежит на его дне. Не грозит ли Инна покинуть меня, если не перестану губить Алю?? Защищает Алю???)

В 9.20 в церковь по Нурмэ, заново асфальтированной. Служба уже идет. Матушка читает Апостола. Много «платочков». Жарко. Постоял немного. Дальше слушал со ступенек крыльца и сидя на скамеечке. Ветерок, солнечная синева неба. Голубое, детское сияние глаз старичка, обернувшегося на бой часов: детская готовность к сроку своему. Слепой глаз батюшки, совершавшего «кажденье» у икон, устремленный на меня, но не увидевший меня… Черно-седая полная женщина, знакомая моя незнакомка, – жива. И платье все то же на ней.

Верую… в Господа нашего Иисуса Христа… Рожденна, несотворенна… прежде всех век… и вот, – мы, возвращающиеся, каждый в свой час, в Бездонность Бытия… Домой, в лоно… То самое лоно, которое было «прежде всех век» и ныне пылающее в пустом храме золотым пламенем множества свечей, в то время как крестный ход обходит храм и батюшка, старенький, голосом ребенка возглашает: «Пресвятая Богородица, спаси нас!» – и окропляет стены храма, травы и тесно толпящихся, идущих с ним… И несколько тяжелых, крупных капель святой воды упали и мне на голову и лицо. Господи! Избави меня от лукаваго!..

Прошел морем до заставы. На море такая чистота, свежесть животворная, что, выйдя к нему и вдохнув льдистое его дыхание, невольно поднялся на цыпочки: казалось, вот-вот поднимусь от земли и полечу!.. Домой автобусом. Пришел в 2 часа. Обед. Сон. На веранде с 4 до 6.30 – запись дней. Вечер погожий, свежий, в шелесте листвы клена, тонких полосах в неярком небе.

Утром Коп пришел ко мне: в 6.15 звонила Аля, собирается вернуться сегодня вечером.

На днях: трепещущий, неторопливый полет молодого скворушки, небольшой подъем вверх на неподвижных крылышках. Все вместе – точное воплощение в движениях трепетно ликующей весенней песни скворца. А момент паренья – как заключающий, умиленный посвист (объятие неба крыльями!).

К Копу на его веранду. Он в беспокойстве: у Фиры серьезное нервное расстройство: дрожит, слезы, напряженье… В 8 часов ровно открылась дверь из волчонковских комнат – появилась Аля: веселая, сияющая, с потоками слов, рассказов о своем путешествии, размеченного и удавшегося по секундам: с Мидори [переводчица Мидори Кавашима] обедала в ресторане (!), получила пакеты (привезла велосипед!), воевала с таксистом и т.д.

Внезапно кошачьи вопли: Кисаня избивает Тишу, а вдали удирает «голубая». В этой связи совсем нечаянно разразился резкостями по адресу Т.М.; она даже тявкнула что-то мне в ответ. Как всегда, «шепотом» вошла в дом. К тому же она простужена и едет 23-го в город. Не плюнула бы она на все…

22 июля.

Вторник. Копель настоял на «вскрытии» велосипеда. И большую половину дна Алена его собирала, постигала, ласкала и вылизывала. Я сидел тут же на веранде, радовался за нее – и одновременно угрызался очередным своим вчерашним хамством по адресу Тамары Михайловны. Заодно вылезли призраки моего последнего пьянства у Копа, а с ними и все болести стыда и совести во всей первоначальной интенсивности… Сидел и ужасался на себя и «внутри себя», в глазах людей, в потоке сплетен и пр. и пр.

Около 4-х приехал говночистный грузовик, а в 4 часа – легковая от Виктора Ивановича, и мы с Алей и Копом поехали в Нарву. Там в магазине: покупка занавесок, самовара, а я «себе» купил «собственный» уютный клетчатый плед. В городе не продохнуть. День жаркий, даже знойный и на удивление безветренный (на море и на реке).

Вечером всеобщая тревога о Фире, которая не вернулась пока с работы и, главное, не отзывается на звонки. Аля по этому поводу в таком смятении, что даже почти не заметила и с трудом поддерживала разговор с пришедшими навестить нас Антониной Васильевной и Наденькой, людьми, по-настоящему родными и которых Аля сердечно любит. Кончилось поездкой Копа в Нарву. К счастью, выяснилось, что у Копа на квартире просто испорчен телефон.

23 июля.

Среда. Тамара Михайловна отбывает в город. День прекрасный, и поэтому одновременно и мы, и все Волчонки захотели на реку. Трудность с пустым домом, запирание кошек, приемкой заказанных дров, разговоры с шофером, который должен прийти в течение дня. В итоге – Аля осталась дома. Как кажется, не без удовольствия. Мы с Копом – вместе на реку. В момент нашего отбытия приход к Але Норы. На реке, с попутным ветерком, мы с Копелем быстро доплыли по Россони до песков, где уже расположились Боб, Муся, няня вокруг палатки, в которой совершал свой полуденный сон Стасик.

Не торопясь прошли в первую протоку вдоль стены густой куги [осоки], зарослей тростника и желтых кубышек. Причалили у высокого берега, поднялись по тропке к сосняку, пройдя через который можно выйти прямо к морю. Тишь лесная. Сушь. Песчаная дорожка на Саркуль. В кронах сосен молчаливо вспорхнувшая птица. Вернулись водой немного назад и, найдя узенькую протоку в чаще тростников и куги, цепляясь веслами за стебли кубышек, кой-где в пролешку – через чистинки – как бы водные полянки, на которых белели ослепительной белизной звезды белых лилий, – пробрались в Россонь, почти к самой деревне Саркуль. Притулились у противоположного берега, позавтракали. Вернулись к стоянке Боба и Муськи. Довольно долго отдыхали. К сожалению, даже в будни воют, рычат и гонят волну на берег частые моторные лодки. Из-за горизонта медленно и незаметно надвинулась мглистая, широкая туча. Солнце зашло в дымку. Стало сильно парить. В 4 часа тронулись и около 5-ти были дома.

Усталость от воды, солнца и лодки – совсем особая. Чудом утоления оказалась тарелка домашней простокваши. Нора еще у нас: они с Алей принимали душ, сидели долго под кленом, отдыхали; и было им очень, видимо, хорошо. Аля: «Ведь это мой первый выходной день…» (!!) Аля приняла и дрова, и шофера, как было ей поручено. Туча тем временем совсем надвинулась. Пошел к барометру: он упорно показывает хорошую погоду. Значит, если толковать по «старым книгам», перемены погоды не будет, но могут выпасть легкие, проходящие дождики – от Божией благодати.

Отдохнув, записал дни. Алена возится с обнаруженными (?!) в холодильнике цыплятами. О, Тамара Михайловна, о, Тамара Михайловна?!! Копель с присными возится с привезенными дровами (чурками, как он их называет). А барометр не соврал: упало несколько капель дождя, туча постепенно истаяла и небо очистилось. Сейчас 9 часов вечера. Ясно. Восточный легкий ветерок. Вечереет… Вечером по просьбе Копа дважды прослушали Седьмую симфонию Сибелиуса. Пришли и Фира, и Боб, заметивший, что струнные «холодны» (?!).

24 июля.

Четверг. Утром долгие Алины сборы и ожидание Норы. В 12.30 втроем на лодку. Долго крутились на корме, снимали лодку с мели… Крепкий ветерок с моря. На Нарове волнишка. Первый короткий причал у «рабиновического» места. Нора купалась. Дальше Аля на веслах. Сижу на корме, рулю, блаженствую. Аля легко гребет, лодка споро скользит вдоль цветущих, дышащих горячим ароматом берегов; вдоль саркульских домиков (новый зелененький домик), вдоль почему-то ныне не скошенных лугов (высокие, побуревшие травы), мимо «моего» леса, за которым стоит «мой» хутор, вдоль золотисто-розовых песчаных отмелей с неподвижными белоснежными чайками на них.

Помаленьку, не торопясь, глядь – и протока к Тихому. Алена настояла плыть дальше. На озере волнишка изрядная, свежий ветер. Причалили к высокому сосновому берегу. Аля и Нора поднялись наверх осмотреться. Скоро, однако, вернулись: в бору заели слепни. Мы с Алей ополоснулись, помылись. Завтракали и обедали на обратном пути, причалив на выходе из озера у коряжистого бережка.

Отдохнув напротив, в тени, среди покрытых ягодами опустившихся к воде веток черемухи, тронулись к дому. Я сел на весла. Против Саркуля встретился Барков с женой и какой-то дамой, едущий на моторке «к себе», на Тихое. Тащил в гости. Причалили у Шуры [Томм]. Но, увы, вместо ожидаемого молока мои дамы принесли печальные вести: корову Шура продала, перенесла тяжелую операцию, ходит на костылях, сама плавает в Венкуль за литром молока… Бабы Лизы нет: умерла два года назад. И кажущийся с реки таким милым и уютным крохотный ее домишко пуст и заколочен…

На песочке, где Аля вырезала когда-то рогатку, опять причалили, и Нора еще раз наслаждалась водицей и купаньем. К своему берегу причалили часов в 8. Хотя греб я без натуги и лодка очень легко идет, все же сильно устал, хотя меньше, чем уставал два года назад (как это ни странно). Дома застали весь клан за уборкой дров. Коп очень озабочен: возил Фиру в Л-д и там врач нашел у нее «депрессию»… Фира все это время не в себе, неузнаваема. Вспышка Копа по адресу «дамского» поведения нашей Там. Мих. Я опять утешился простоквашей, а погодя – вареной курой. Уже в сумерках опять пришла Нора – принесла подлещиков. Аля вышла на поленницу – чистить их. На вечернем холодке киски разыгрались, гонялись, охотились на мотыльков; Аля еле-еле их водворила домой.

25 июля.

Пятница. Рано утром сквозь сон слышу: рычит Кисаня; сидит под кроватью; еле вышла, с трудом ступает, опухоль на брюшке сильно отекла. Видимо, дражайший сосед ее хорошо огрел третьего дня, когда она принеслась домой совсем обезумевшая. Очень мы с Алей испугались. Сидим весь день дома. После завтрака до обеда дремал у себя на диване, просматривал «Науку и жизнь». Но после обеда, приятно отдыхаючи после вчерашнего, все скопились под кленом. Волчонки без конца слоняются по лужайке: заболевший Стась хнычет, Боб, Манька не знают, что с собой и дитей делать, Копель озадачен внуком и Фирой, которая после приезда с работы, под действием новых лекарств, спит без конца…

Мы с Алей очень болеем за Кисаню, которая отлеживается в «джунглях». День знойный, висит густая, к вечеру ставшая влажной жара, в небе ползут кучевые облака, но так медленно, что почти незаметно их движение. Так что день получился не ахти какой…

26 июля.

Суббота. В 5 утра был на веранде. На востоке небо только начинает золотеть. Стоит легкая дымка. Молчание полное, нерушимое. В 9 часов встали. Аля охотно (!) согласилась идти со мной к батюшке и матушке насчет 9 августа.

Вышли в 11.30. От Кургауза по Нурмэ. Всегда радостная мне дачная «сиверская» тенистость и запах влаги. В канавах даже в эту сушь стоит вода, затянутая могучей, ярко-изумрудной ряской. В электромагазине купили столь нужный нам складной походный стульчик с маленьким рюкзаком.

Часок у батюшки и матушки на веранде. Батя в домашней обстановке кажется бодрее, менее постаревшим, но плачет о судьбе своей… Как всегда, здесь ласка душе, от всего такого своего, дорогого, последнего… Аля подарила матушке японскую вазу, которую та очень оценила, потом рассказывала о зиме, о Японии… Договорились о 9-м. Вышли на море, свернули к маяку. Пляж и море кишат и кипят массой загорелых тел, взлетающими мячами, пестротой ярких трусов, разноцветных бюстгальтеров, арбузными животами, неистовыми буферами грудей и задниц… Но небо, море и его дыхание синеют и дышат так мощно, что заставляют не замечать всего окружающего, и каждый, если захочет, может себя ощущать единственным, парящим наедине с небом, морем, в их первозданной, пронзающей чистоте. Повстречали лежащих на пляже Копа, Фиру и няню. Потом у маяка поднялись по лесенке и посидели в тени и прохладе на скамейке над обрывом пляжа. Идя домой, мимо Пигулевских, вышли к реке. Долго сидели на бревне у берега и неотрывно наблюдали, как отбывали, прибывали рычащие моторки – разноцветные, разносистемные; как они проносились вдали, исчезали в Россони, не оторваться было от того, как хозяева их выводили на простор реки, как заводили; кто бережно, кто лихачески, кто потихоньку, медленно ехал, у кого мощный мотор задирал нос лодки высоко над водой, оставляя за кормой пенный вал.

Аля: «Могу без конца смотреть на это». На сей раз у нас обоих не было чувства зависти к береговой отрезанности от водных далей, т.к. тут же, недалеко, стояла наша скромница – весельная лодочка, которая так ходко свозила нас третьего дня на самое Тихое озеро. Дома были около 4-х. Обед. Короткая дрема. Сел писать дни. Кисы вышли гулять. Кисане лучше, но опухоль очень велика. Повеяло прохладой. Аля ушла к Норе за какими-то делами. Приходила Шура, принесла белье. Заглядывал Коп, мешал писать, но не подолгу. Сейчас 8. Аля пришла с Мишкой. Уселись под кленом. <…> Вечером Аля стала готовить обед. Отрываю ее часто т.к. кошки, то одна, то другая, норовят удрать в соседкин огород. Сидели с Копом на площадке у веранд, покуривали. Тонкие сумерки. Аля в кухне зажгла свет. Люблю этот час, когда гаснущий свет раннего вечера почти равен первым бледным огням, затепленным в домиках.

Около 11-ти Копа тревожно окликнули от Ждановых: у маленького опять выскочила грыжа. Коп едет с ним в больницу. Уже стемнело, а окна у Ждановых еще долго тревожно светились. 11.40 зашли Нора и Миша, оставил их с Алей на веранде – пошел спать.

27 июля.

Воскресенье. Опять Кисаня проснулась здоровая, «позавтракала» и исчезла. Вернулась же неизвестно откуда около часа дня совершенным инвалидом, почти не владеет задними лапками, кровит. Пока ее не было, Аля убирала комнаты. Ну и когда вернулась, ясно что было… День палящий, давящий. Ползут мутные, низкие, бесформенные облака. Барометр все на хорошей погоде?! В 2 часа пообедали втроем с Копом и на веранду. В 2.40 зашуршал дождичек, зачастил, стал гуще и, ровно и сильно нарастая, полил отвесным ливнем. Грохнул сухой, короткий удар грома. Слепо блеснула молния. Долгий раскат, нарастая, оборвался трескучим ударом совсем над головой… Разлился по простору неба гулкими перекатами. Каждый удар – все дальше, все реже, позже (после молнии) мягче и просторнее. Ливень был недолгим: минут 20–30, но хорошо промочил зелень и омыл травы и деревья.

Пришла, еле-еле шевелясь, Кисаня. Усадили ее на подоконник на чистый, освеженный воздух. Так она плоха на этот раз, что не чаем и увидеть ее выздоровевшей…

С Фирой окончательная беда: заявила Копу, что в таком виде не может идти на работу, сознание чего доводит ее до полного отчаяния, – мертвый круг. Посоветовал Копу перевести ее на бюллетень и тем насильно вывести ее из тупика.

Вечером Коп с Муськой возят дрова в сарай. Аля и пришедшая после отъезда Мишки Нора тоже повозили тачечки с дровами. Я, сидя на веранде, почитал великого Бунина. Вечером Нора у нас пьет чай (с головной болью). Вспоминали книгу «Сто лет одиночества», а потом вновь, как когда-то, утешительно усладились воспоминаниями о балете. Сидим на веранде. После грозы небо не очистилось, и вечер наступил затученный, темный, затаенный.

28 июля.

Понедельник. День Владимира. Как и предсказывал барометр, утро безоблачное, жаркое. После завтрака Аля пасет Кисаню в сосняке. Снес ей туда гамак и сам там водрузился. Кисане много лучше: побродила, улеглась в тени. В 11 пошел в церковь. Господь послал удачу: подошел к церкви в тот момент, когда начал выходить крестный ход. Очень много людей вокруг крыльца, в том числе Пигулевские. Вновь, как и прошлый раз, несколько капель святой воды и мне оросили голову и лицо. Морем прошел до маяка и посидел на скамейке над обрывом, где в субботу были с Алей. Дует плотный, порывистый, но, как ни странно, теплый ветерок с северо-востока. Людей сравнительно немного: и все больше не у воды, а у скамеечек (особенно титястые и брюхастые). На обратном пути встретил Копа с Муськой. Домой мимо «межколхозного» санатория, новой кухни Петра Васильевича, мимо далеких и близких «воспоминательных» мест (Федин), по «Бродвею» и за аптекой, – первым парком, мимо Кургауза – по Лесной. Стало очень жарко. Солнце печет вовсю. Шел тихо и бережно. К 2-м дома. Обед. В спальной повешен тюль на большом окне. Дрема. С Аленой, Кисаней, которая значительно бодрее, и Норой – вкруг гамака, в «соснах». Кисаня погуляла, сделала все дела и расположилась принять участие в беседе и подремать. Ненадолго «ввалилась» Муська со Стаськой, и Кисаня, не вынося их галдежа, брезгливо отошла от Али и Норы и улеглась около меня, как овчарка, положив головушку на белую туфельку передней лапки. Я записывал дни.

Ветер стал крепчать, налетать порывами, нагнал тучи, и мы все смылись домой. Упало несколько капель дождя, посвежело. Тучи ушли, оставив в бледно-голубом небе легкую прозрачную дымку. (В церкви: еще и еще об избавлении от лукавого: если и бываю обижен сейчас измученной Алей, то первым обидчиком ведь был я, да еще каким и еще как!!! Не забывать этого никогда!)

Дописал дни на веранде. Кисаня на окне. Приехали Коп и Фира, оформившие бюллетень Фиры. Сижу на веранде с Буниным. К вечеру опять нахмурилось. Аля постукивает в комнате, пытается накачать велосипед. Пошел помочь, но безуспешно.

Нежданное появление Эстрина, не то с почтением, не то с расчетом попасть к Копелю (с пальцем). Свел их. Коп повезет его завтра «на грязи». Прошел тихий дождик. Рано потемнело, все разошлись по углам, задернул дома шторы, зажег свет. Сижу на диване с Буниным. Уютно, тихо, светло. Проем двери на веранду чернеет совсем по-осеннему.

29 июля.

Вторник. В 10 часов Пигулевский, Эстрин с Копом уехали в лечебницу. Солнце. Очень холодный ветер. Плывут кучевые облака. Потом сидели с Алей и Копом и неким Борисом (очередным Коновым дружком, чинившим Копу велосипед) на крыльце, беседовали о лодках, моторках.

В 2 часа закусили и с Алей пошли в «центр» покупать ей ремешок для часов. Кроме ремешка «оторвали» яиц в ларьке, эмалированное ведро (редкость), писчую бумагу, конверты, трубку Копу (в нашем газетном киоске на Айе), подсвечник…

Заходили к Синёвым, к славной, милой Наденьке (Антонины Васильевны и Александра Петровича не было), на их участок, разгромленный строителями соседнего «начальственного» коттеджа… Сел на ступеньки. До чего же хорошо! Близкое все! Свое! На обратном пути – долгонько в парке у пруда. Знакомство с мальчиком Юрой, каких уже сейчас нет: нежный, воспитанный, синеглазый, взахлеб упоенно рассказывающий о насекомых, под мышкой книжка о бабочках. «Сколько тебе лет?» Твердо: «Семь». – «Тебе надо сачок». Так же твердо: «Будет!»

30 июля.

Среда. Безоблачно. Жарко. Утром опять Норка. Мыла посуду. Алена готовит обед. (О Людвиковской). Коп усиленно тянет на реку. Сел на веранде готовить снасточку для «дорожки» на плавучую блесну. Решили ехать всем на двух лодках. Но идти никуда не хочется.

До обеда с Алей в сосняке пасли Кисаню. «Нападение» ее на старую черную овчарку, скромно уступившую поле боя. Коп около раскладушки под кленом – около Стаськи. После обеда глубокий сон на диване. Встал, надо идти на реку: Коп ждет. Но отказался. Поднялся сильный ветер, и очень неважно себя чувствую: все сидел бы да сидел (желудок нет-нет да скулит, голова, рецидив на ягодице, вялость, а главное, полная нескоординированность в душе… Ни намека на осмысление всего текущего… качусь изо дня в день… И все курю, хоть и чувствую каждую минуту губительность этого).

В итоге все дамы ушли на пляж, Коп на велосипеде тоже уехал к ним, а я забрал записную книжку и пошел в сосняк, где опять Аля сидела с Кисаней. Аля надумала попробовать велосипед. После первой пробы вернулась неудовлетворенная: машина не «берет» песок. Сейчас (5.30) ушла во «2-й» заезд. В 6 часов прибыла из Л-да Тамара Михайловна.

9-й час: озарение тишайшего вечера. Слышно побрякивание посуды: у Копелей ужинают. Аля и я под кленом. Кисаня у калитки. Тихон изучает лужок. Привезли дрова – звонкий грохот сброшенных с грузовика березовых поленьев. Солнышко садится, гаснут стволы сосен.

10 часов. Бледная высь вечернего неба. Стремительные – роятся, носятся в ней стрижи. Вечер на большом крыльце, Коп и Аля заряжают карнизы для занавесок. Солнце ушло. Гаснет, тлеет бледно-оранжевая заря.

31 июля.

Четверг. Сильно обострилась болячка на ягодице. Коп прописал подорожник. Целый день, огорченный, дома, на веранде около Али. Вяло закончил Арсеньева. Аля весь вечер трудится: прострочила занавески, починила шезлонг, к вечеру навесила карнизы, оглушительно стуча молотком. Чуть не разревелся от этого стука, но старался молчать, как мог (нервы…). К сумеркам все готово: висят занавески, веранда стала уютной третьей горницей. Кошки живо осваивают новшество – сидят между занавеской и окном, тщательно несут вечернюю вахту.

1 августа.

Пятница. Во время завтрака в окне – Боря Никитин. У калитки машина. В ней Безрученко с Норой [Нуриджанян], привезли неправдоподобное черное кудлатенькое создание – трехмесячную пуделишку. Поначалу напугался за «нагрузку», очень волновался за реакцию Кисани. Но все обошлось, и день, в общем, прошел приятно. Алена на веранде угощала «своей» лососиной, тортом, кофеем со сливками, было как когда-то «на даче»…

День райский, но я с утра чувствую себя очень плохо; немного простужен, т.к. каждый вечер промерзаю. Принял японское лекарство. Помаленьку разошелся. С ягодицей лучше, но ради моего спокойствия Коп повезет меня сегодня на рентгенотерапию. Специально (!) едет и Фира, будет сама мне делать облучение.

Безрученко после завтрака поспал, мы, остальные, у клена. Гости наши уехали в 5. Вскоре вернулся Коп, ездивший с Фирой, Норкой и Мишей на моей лодке на ту сторону. Сейчас 6.30. Жду зова: должен заехать Миша, он обещал нас свезти в Нарву, в больницу.

2 августа.

Суббота. Ильин день. Жарко. С 11.30 до 8 с Виктором Ивановичем и Копом на моторке по Россони. Под саркульским полем мотор отказал. Во встречных моторках множество знакомых или подчиненных В. И. (день субботний). Под палящим солнцем у «моего» хутора общими усилиями попытка наладить: дерганье, разборка, смена свечи – все без толку. А солнце палит, непрерывно ревут проносящиеся лодки, гонят волну, на волне гремит железный корпус нашей лодки, качает… Стало голове тяжко; наконец, еду в сторону дома на буксире один: будут менять лодку. Впереди – Коп, В. И. и шофер, взявшийся нас выручить. Привал на высоком берегу, в тени. Перекус. Благодать отдыха: лежу, сквозь травки на краю обрыва – дальние синеют протоки, зелень берега, золото песков Лысой горы. На привезенном «Прогрессе» едем дальше, до Олега. Он сам на мостках у своей лодки. («А где же Аля?») Тут же импровизированная ловля на живцов, тут же у тростников – пара окунишек… Зной, муть на горизонте.

В доме Олега. Огромный бревенчатый старый дом, испещренный, поцарапанный следами усилий Олега воссоздать, обновить хутор… Трагедия непосильной борьбы: Олег один на один в схватке со всей действительностью… Показное удовлетворение его содеянным (вобла «своя», «коньяк» и чай… Бледная лежанка!!). 7.30 выехали. Небо перечерчено тонкими белыми полосами. В 8 часов дома. С одной стороны, конечно, удовлетворение и насыщение «средой», но тяжелая печаль не оставляла меня весь день: сон скользящий… непричастность, видимость благости… но все же Благость!

Аля с утра долго и хорошо занималась. Приходила Анна Максимовна. Потом Аля на велосипеде ездила обкатывать машину, заезжала к Синёвым – не застала. Сама очень довольна; даже гаишники ее останавливали: восторгались велосипедом, его легкостью и мобильностью.

Вечером в темноте вопль кошек: Тихон с висящей у него на хвосте соседской киской – кубарем на веранде в сопровождении вопящей «прекратите безобразие!» Муськой.

3 августа.

Воскресенье. Серо. Дождит. Вереница посещений: Фирун с женой и внучкой (Алины «политнаскоки»). Норка и Мишка обедают (Аля выдала лососину!). После обеда Миша настойчиво заставил слушать какие-то специфические пленки. Я отказался. Аля слушала через наушники. Вечером пришел Гаврила [Гликман] с Таей, В сумерках на веранде – чай.

Но натянуто из-за присутствия Там. Мих. и Копа… Аля – у клена, спасается около Тиши. Когда легли, загремело, замигали молнии, полил отвесный дождь. Близкие удары – обширная гроза загрохотала в ночи…

4 августа.

Понедельник. Ночью кололо сердце. Утром очень давит на виски. Но тщательно умылся, побрился. Еще немного подремал после завтрака. Не курил. Потом пошел к морю (проверить одышку и ноги: давно не топал…).

Аля осталась заниматься. Прямо, мимо Кургауза – на пляж. К удивлению и радости, шлось очень, очень хорошо и почти без одышки (некуренье!!). Посидел на обрыве у маяка. Оттуда – к Гликману. Там ждет Копель: разошлись с ним на пляже. Комнаты Рабиновича, такие когда-то темные и холодные, преобразились: светло, уютное барахлишко, Гликман простой, гостеприимный; очень приятна Тая. Очень (!). К сожалению, опять закурил…

В 4.30 были дома. Пообедал. В 7-м часу с Копом и Фирой в Нарву: второй сеанс рентгенотерапии. В 7 – дома. Запись дней. День безоблачный, в свежем ветре. На море завиваются гребешки. Людей не много.

На закате сидели у грядки мальв. Аля, Фира, Наталья Васильевна [Гуревич] и я. Кисаня «лечится» в картошке около нас. После ужина Аля чинит коляску-тачку.

5 августа.

Вторник. Уже в 9 часов утра солнце сильно припекало. День поднялся палящий, давящий. Спасало только прохладное веяние северного ветра. Удивительно, что при такой жаре в небе нет ни намека на марево или дымку и воздух прозрачен и чист, как хрусталь. Сидим на балконе, жмуримся от света и ловим дыхание ветра, колышащего занавески. Почитывал Солоухина. Заходит Копель, стонет от зноя. Рыбаки принесли двух 12-килограммовых лососин. Хозяйки (Аля и Фира) принялись за разделку.

День отмечен трагическим событием: утром приехала на машине семья Муськиной начальницы. Пошли на пляж до 3-х. С 3-х до 5-ти плавали на Россонь. В 6-м часу хотели ехать, продолжать путь по Эстонии, но мужу стало плохо. Коп привел его к себе. Разыгрался инфаркт, вызвана «неотложная» и пр.; давление 60. В 7-м часу отвезли в больницу в Нарву, куда он прибыл без давления и где он в 1 час ночи (на 6-е августа) и умер…

Вечером все на крыльце в огорчении, обсуждали происшедшее…

6 августа.

Среда. Вдвоем с Алей с 12 до 4 на море. «Часок» у Наденьки и Антонины Васильевны на родимом крылечке, в простоте и сердечности. У моря живительный ветерок. <…>

У Пигулевских – под березой, потчевание в кухоньке кофеем, рюмочкой, фарфоровая коробочка Зое Ивановне (от Али): о процедурах, о летней нагрузке Зои Ивановны… Туча скворцов среди лип на лужайке. Усадебная прелесть участка и деревянного домика. Аля у Синёвых и Пигулевских. «Божьи люди». Домой по Партизани. Духота асфальта. Заболел Стасик: миокардит (!!!). В 6 часов с Фирой и Копом в Нарву (3-й сеанс рентгена). Аля занимается на блок-флейтах. Умиление Фиры и Копа, да и мое тоже, чистотой звуков и Алиного дела.

В 9-м часу Гликманы. Копель. Сумерки. Таисе Дмитриевне нехорошо с сердцем. Аля отлучается, как в прошлый раз. Напряженность, которую Гликман сразу ощутил. Сидим с ним в комнате. Т. Дм. затихла в темной спальной. В 11-м часу (!) явление <…> Норы и Миши, как всегда, сидели допоздна… Аля «загоняет стадо», покусывает меня за то, что пропустил Тишку…

7 августа.

Четверг. Нездоров. Видимо, немного продуло сквозняками… Как всегда в таких случаях, слезы подступают, аморфность, безнадежность. (Аля на раскладушке на веранде с Солоухиным).

Долго спал после завтрака и обеда. Часов в 5 Аля уехала на велосипеде к Анне Максимовне (сообщить о прибытии «плоскодонки» [Ирины Уразовой]). Собрался с духом, сел с батюшкиной книжечкой. Постепенно стало так, как надо; и как боялся, что не будет. Бог послал просветление и трепет Благодати, вопреки всему, что во мне было все это время… Аля приехала, как всегда, счастливая своей машинкой. У Волчонков опять беда: ангина у Фиры. Температура 38,6. Это третье несчастье у них. Коп ходит потемневший, похудевший. К счастью, здесь умная и спокойная мать Боба – Наталья Васильевна, которая неотлучна при Стаське и вместе с тем блюдет хозяйство. После завтрака, прежде чем лечь спать, посидел с ней и с затихшим от нездоровья Стасиком под кленом. Стало жалко маленького человечка. Приехал и муж Нат. Вас., отец Боба, человек замечательный и утешительный.

Вечером заходила Лиля Людвиковская со своими девочками. Восторгалась нашим домом, всем, что в нем, и Алей, создавшей его.

8 августа.

Пятница. Все то же солнце, все та же жара. Начинаем тяготиться. Но Копель вчера справедливо заметил: «Много ли таких дней осталось?» Ох как понимаю это… Встали поздновато. После завтрака Аля сбегала за молоком и пошла к Норе. Я записал дни. (Что-то еле-еле пишется…) Сейчас 1 час дня. Очередной полдень минует. Коп просит Алю сделать Фире компресс. Пошел за ней к Норе. Остался побеседовать. Сидим на скамейке Ефима… (воспоминания о пути в 43 г. в Пустошку, о гейшах, о моих «официальных» выступлениях – Осака).

Дома – на веранде у окошка с Солоухиным. Теплынь-перетеплынь. И тихо сегодня, ветерок только иногда шелестит листвой клена… Алин, для всех с Мишей и Норой, лукулловский обед: очередная лососевая уха. Дрема. На веранде копошится Алена: разбирает, сушит холодильник. Я – «у себя», с книжечкой о. Александра.

9 августа.

Суббота. День св. Пантелеймона. 10.30 – в церкви. («Так хорошо вдруг стало»… Видно, милость: не «в суд» и не «в осуждение» мое предстоящее…) В уголке клироса оба: отпущение. Батино: «…от недостоинства моего…» Матушка нездорова. Туда и обратно мимо Кургауза и по Нурмэ. После обеда Аля устроилась спать на веранде. Я – у себя. Около 6-ти Анна Максимовна с Иришкой. Копель начал «стрекотать» на газоне. Чаепитие: Дульцинея тут же, Копел, наконец, Мишка и Норка со своими «арабесками» из-за косяка двери. Не выдержал – ушел к Фире, уговорить ее полоскать горло. (Вечера холодеют.)

10 августа.

Воскресенье. Вдвоем с Алей по «святым местам» прошлого, уходящего, еще живого: к Гордзевич, к Вере Александровне (отрадно до слез!). Потом – к Гликманам. (Тая с пляжа; коньяк.) На уходе от них – ВЕСТЬ О СМЕРТИ ШОСТАКОВИЧА. Дома у нас уже знают: звонил Радчик (Дом композиторов). Умер вчера, в 7.30 вечера (началось в 5.15).

11 августа.

Понедельник. День «проблемы» отъезда в Москву, телефонные переговоры с Радником и Кауфманом. Сборы…

12 августа.

Вторник. Болотин с машиной. В 4 часа в Ленинграде. Ирина с нами. Обед: болотинский судак «по-польски». Отрада чистой, прибранной квартиры. Черный костюм. В 11 Володя; с ним на «стрелу».

13 августа.

Среда. Встречает неожиданно родной Женя [муж Галины Шостакович]. Гостиница «Россия». Завтрак (икра!). День и обед с Золотовым. В 6 часов на дачу к Ирине. Огромный стол, сковородка макарон на всех. С Ириной вдвоем в спальной, ее рассказ о болезни и конце. «Бедный мальчик – какую муку принял». (Бой за Восьмой квартет и Четырнадцатую симфонию.) Домой с Левитиными.