Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 51 страниц)

26 июня.

Суббота. Солнце. Жарко. 10.30 – пошел к Синёвым. Очень парит. Идти очень трудно. И не столько одышка мешает, сколько очень высокий пульс (думаю, до 130). Антонина Васильевна одна, в беспокойстве: пропал куда-то Александр Петрович.

Над зеленым морем – мглистая дымка. Ровный влажный ветер. Жаркое солнце, тяжелые всплески ленивых стеклянных волн на отмелях. Уселся на корягу, с наслаждением дышал, слушал, погружался. Мгла над морем потемнела, поднялась, надвинулась иссиня-сизым пологом, обронила тяжелые капли дождя… и разошлась.

Заглянул к Гликманам. Его нет. Она – кислая, старая, какая-то деланная… неладно у них. Зато, перелистав несколько улочек, с истинным наслаждением посидел у Лидии Александровны с ней на ее скамеечке. По пути домой встретил Антонину Мих. Флаксберт. Должен признать, что есть в ней многое, чему можно подивиться и чем полюбоваться (независимо от того, «созвучно» оно или нет).

Дома Коп продолжает свое сизифово вожение камней, а Рензор изощряется в художественном возведении Муськиной стенки около альпинария… По-прежнему жарко, тяжковато. Небо белесое и ослепительное. Обед. Сон на Аленкиной постельке (Тихон занял мою кровать). После сна – запись дня. Сейчас 5 часов дня. Парит… Устроился у сирени.

Вблизи пасутся молодые самки с приплодом. Появился Болотин: 1) передал поклон от Алены, сказал, что приедет 30-го или 1-го, 2) просил подписать книгу Фомина.

Простокваша. Вновь у сирени с Копелем. Со стороны Силламяэ поднимается грозовая туча. Приближаются раскаты грома. Увы, все прошло стороной. 8 часов вечера. Я – у себя. Коп с Фирой – к Белоконю в баню. Внезапный недолгий, но полноценный дождь из туманного края ушедшей тучи. Сразу солнце. Лес – в голубом мареве. Я у себя в домике закрылся, занавесился. Сел с Толстым. Тиша – грустный и покорный – на подоконнике на веранде. Сумерки.

27 июня.

Воскресенье. Опять жаркий и паркий день. Копель тянет на реку. После долгого раскачивания мне, наконец, удалось преодолеть утреннюю «развяленность», и в 1 час дня пошли к лодкам. На реке, конечно, стало хорошо и легко. Лодка моя в отличном виде. Не торопясь, с Копом на веслах, с перекусом в камышах (у начала обрыва), незаметно добрались до «тополей». На обратном пути – греб я. Без одышки! Легко и приятно. Небо подзатянулось. Поднялся ветерок. Посвежело. В 5 часов причалили к своему берегу. Очень было бы все хорошо, если б не рев множества воскресных лодок и пачки воскресных «туристов» на когда-то бывшем для всех запретном правом берегу, если б не палатки, дымы костров и пр. и пр. И конечно, бесследно погубленные, опустевшие колонии ласточек-береговушек.

6 часов: Аля не звонит… Попросил Копа добиться Ленинграда. После долгих неудач – наконец голосок Алены: ни сегодня, ни третьего дня она не могла соединиться с Усть-Нарвой. 1) Вчера играла сюиту Баха (!!) с Рождественским. Здорова. С Ириной Шостакович – все в порядке; виделись с Алей дважды. 2) Была на кладбище. 3) Приедет 30-го. 4) Наших «непроходных» – чуть ли не 15 человек <…> 5) Д. (Стрижева) бездействует.

После разговора поцеловал Фиру. Ибо молчаливое ее сочувствие по поводу моего волнения из-за отсутствия Алиного звонка – просто удивительно!

Телевизор: Кинопутешествие. Древние памятники Осетии.

Вечер, как вчера: в тишине, с Толстым и с Тишей рядышком. Заходил перед сном Коп.

28 июня.

Понедельник. После завтрака – Тиша на моей постели, я на Алиной. Сладко дремали (но, к сожалению, у Тиши опять боли в животике…) 11–12 записал вчерашний день и до сих пор. Утро, как вчера, жаркое и ясное, но ветерок к полудню натянул тонкую хмарь.

12.30 – к Синёвым; Антонина Васильевна успокоенная. Александр Петрович работает. Был у нее несколько минут.

Когда шел к Синёвым, на углу Карья, против пионеров, старушка около тяжелой авоськи отдыхает, держась за забор…

На пляже довольно многолюдно. Ветерок здесь тянет неуютным холодком. Море опять зеленое, но шумное, в гребешках. Встреча с Верой Евгеньевной. <…> Зашел к Гликману.

Его опять нет. И опять Таисия одна в своей «певучей» многозначительности.

По дороге домой – приложился к Камню, что положен на фундаменте дома Игоря Северянина. (Я и не знал до сих пор, что он есть…)

После обеда и сна – на веранде с Буниным. Синее небо, но бушует штормовой ветер. Сосны гнутся, извиваются, как водяные растения в бурном потоке. Очень холодно. И солнце какое-то (не по времени дня и не по времени года) низкое, косое, слепое и будто не греющее…

Так и просидел дома весь остаток дня, читая Бунина и с ощущением приближающегося часа появления Алены. Перед сном заходил Коп. Прослушали по его просьбе 2 раза (!)

1-ю часть Пятнадцатой симфонии Шостаковича.

29 июня.

Вторник. Ветрено. Пасмурно, затучено по-осеннему, холодно (14°). После завтрака, как всегда, спали с Тишей.

Т.М. ушла «на промысел» в лавки. В тишине без нее выпил кофе, записал день до сих пор. Приглашал Кои ехать в Нарву: едут с Муськой за бегониями. Отказался. Выпили кофе у него на веранде. В ожидании обеда внимательно и с интересом читал газеты. После обеда и дремы – на воздух, на лужайку. Безоблачная синь. Яркое жаркое солнце. Но ветер очень холодный. Устроился в заувье около стаськиного песка у времянки (около меня цветущий крохотный кустик жасмина: горихвостки; Фира полет «огурцы»; Муська около ирисов; зеленая самочка клеста прилетала; Тиша на прогулке под кленом; паника и руготня по этому поводу у дроздов). В таком контексте никто не мешал друг другу и было мне хорошо сидеть – вроде бы в своей семье.

О тупике в судьбе ЗКР и неизбежность мне на него так или иначе реагировать в ближайшем будущем…

С 6 до 9 читал Булгакова «Белая гвардия». Ужин с Копом у нас. Т.М. еще долго брякала посудой. Тиша убегал в кустики, но не исчезал. Наконец, часов в 10, в тишине, тепле и укутности остались вдвоем. Двери заперты, окошки занавешены. Господи, помоги мне!

30 июня.

Среда. 8 часов утра. Встали с Тишей. Безоблачно, холодно. После завтрака дрема и запись вчерашнего денька (сейчас 11 часов утра). 2 часа сидел у клёника. Копель со шлангом поливает. Стаська с ним. 2 часа сидел на лужайке. Копель стрижет газон, поливает, полеживает около меня. После обеда только вышли с Копелем на «парадное» крыльцо, как подъехала болотинская «Победа», а в ней засияла Алина мордашка. Навезла 3 коробки продуктов. Разобрала их, часть подарила Копам. Вдруг вспомнили: сегодня день рождения Анны Максимовны. Надо зайти. К счастью, подвернулась дочка Флаксберт на машине, подвезла. Домой пешком. Сумерки. Капает дождик.

1 июля.

(Июль…) Четверг. Ясно. Холодно. Очень ветрено. Дал Алене выспаться: лежал и кочумал. После завтрака довольно долго на солнышке, на крыльце. Аля говорит, что даже шевельнуться не способна; легла и спала до 3.15 (слава Богу!). Я тоже поспал, но недолго, встал и читал Булгакова. После обеда сидели тихонько в комнате. Приход Стаськи и серия его мизансцен, связанных с «выпросом» ирисок.

В связи с ветром пошли с Коппом на реку проверить лодки. Оттуда – в обувной магазин, купили резиновые сапоги. Дома застали всех на лужайке. Тут же Тиша. Тут же и горихвостки с гусеничками в клювиках и тревогой в связи с присутствием Тишки. Ко всеобщему удовольствию, напялил новые резиновые сапоги и проверял их в Стаськином бассейне.

Простокваша. Вечером – рядышком на диване. Читаю Булгакова. Разговариваем. Когда легли, Аля: «Столько спала сегодня, а вот опять хочу спать». <…>

2 июля.

Пятница. Знаю, знаю, теперь покатятся дни друг за дружкой, как горох – и не уследить… Под горку, под горку… ох, Господи! В 9 тихонько выбрался из спальной. К неудовольствию Тиши, запер дверь. Позавтракал с Т.М. Сел на крылечке. Заспанная Алена вышла в 10. После завтрака выдавала мне белье, делала кровати, чего-то копошилась у шкафов. Я, «отсиндромив», записал дни. 11 часов. День опять сияющий, но, увы, опять очень холодный и ветреный. Але захотелось идти. 12–3 час. вместе круг: к Лидии Александровне (ирисы всех цветов; дальняя грядка, в конце огорода переходящая в бурьян и крапиву, – заповедное и все «живое» царство детства); мимо Розановых, доска на веревке – «общественные качели»; мимо «Раковой шейки», встреча с Пигулевским (новость: в березовых лесах появились грибы); в винный магазин: нет ли хорошей водки, в хозяйственном Аля купила клей; <…> мимо Синёвых – пусто – к морю. Ветер здесь менее острый и резкий, более плотный и мягкий. Аля: «Ветер теплый» – и легла на песке. К последней лестнице. Аля: «Когда море в профиль, то видна несчетность все новых и новых катящихся гребней, все снова и снова возникающих и исчезающих…» Я сижу на коряге. На ее конце взад-назад ползает божья коровка. Море темно-зеленое, мутно-шоколадное на отмелях, накатывает и рушит грузные валы. Горизонт резок и чист. Над ним бледно-прозрачная голубая бездна, с тонкосизыми полосками тучек (рыбками)… Я: «Когда уедем, возьмем с собой песочка отсюда». Домой – по реке. Резко пригревает в спину солнце. Светлое стеклянное поплескивание волн у берега. Белоснежный пароход у пристани. Тихонько звучит с него полдневная безмятежная музыка. Родные уголки нагретой солнцем речной дороги. Но… бешено рычащее, пылящее черным прахом грузовичье. На ней присели у наших лодок. Потом против тралфлота. Аля: «Браво, Виктор Иванович!» (это по поводу лестницы: с берега – к нам).

После обеда сон. Проснулся: Аля с Копом на досках за воротами. Посидели все (всей «семьей») на лужайке. Зябко очень. Дома – вдвоем на диване. Аля с моими «невыразимыми» (резинки меняет). Я – опять дремлю. Тут же и Тиша.

7 часов. Простокваша. Аля ходила за песком для Тиши, носила птичкам хлеб (из залежей Т.М. в буфете). 8 часов «интонационное» столкновение (?!) Али и Т.М. на тему укропа. <…>

Читаю Булгакова.

Перед сном внезапное и болезненнейшее выяснение «произвола» Т.М. Вопрос: от дурости или нет? Моя двойная боль за Алю… Лег спать, не знал, как и начать ночь.

3 июля.

Суббота. Ясно, холодно. Встали более или менее нормально. После завтрака я спасся <…> в дрему. Проснулся, вышел: Коп, Рензер лепят стенку; Алена за сараем мастерит подпорки для «ягодных» кустов Муськи. В общем, весь день с перерывами на обед и мою дрему, все всё время бытовали на лужайке.

Приходил фотограф – снимал Стаську; приезжал Олег [Богданов] – снимал Лизавету. Долго сидел со мной и Алей; милый, умный, единомысленный, близкий. Снял и нас порознь, а меня – с газетами (!) в руках.

После обеда Алена закончила подпорки. Ускоренным темпом, напряженнейше работают горихвостки. Грустнейший, патологически уязвимый Боб качает на качелях Стаську. Рензер укладывает последнюю черепицу на Муськину «стенку»; при всем и при всех присутствует и Т.М.; «девочки» подвязывают к колышкам кустики земляники на грядках. Алена красненькая, прихватило ее солнышко крепко, обветрил холодный ветерок. Около 6-ти стало очень зябко. Пошли домой. Я – на диване, рядом со спящим в уголке Тихоном, записал вчерашний и сегодняшний день. За окном тихий, погожий вечер, 7 часов. Алена сидела в спаленке у окошка, а потом сказала: «дай полежу».

Пришла Фира, позвала к ним чай пить с пончиками. Алена уплела 3 пончика и исчезла! Пошла прогуливать Тихона.

Потом все собрались у телевизора, смотрели «Необыкновенный концерт». <…>

4 июля.

Воскресенье. В 11 пошли в церковь. Заходили на рынок… Виталий Лавров и его «наезд» на нас на Нурмэ. Когда пришли, служба уже кончилась. Подошли к кресту и остались на молебен. («Иго мое благо; Бремя мое – легко»). По окончании с Мотей [братом матушки] на скамеечке. Приходила Антонина Матвеевна и какая-то болтливая бабка 89-ти лет: пойдет на перевоз; живет в Венкуле. Плаксиво рассказывала про потерянных сыновей, с упоением про свое давление, про лекарства, коими лечится, бодро потопала…

Заглянули на море, быть сегодня там невозможно: такой шторм. Пошли по Айе. Прелесть ее зелени, заросших участков, ярких сочных трав, канавок, полянок (благодаря холодам, еще совсем свежим, почти весенним), старых и огромных берез, сосен, чащи одичавшего парка. Зашли к Синёвым: Александр Петрович с транзистором на солнышке. Антонина Васильевна – плоховатая, нервная, бледненькая.

После обеда и дремы начал читать «Чужак с острова Барри» Фреда Бодсворта. Аля на горке – в «пунхо» – сидит под сосной. Неподалеку Тихон: гуляют. К вечеру неважно у нее с головой: принимала раувазан. <…>

5 июля.

Понедельник. Дождь. Ненастье. Холод. Весь день дома. Много дремлю: и после завтрака, и после обеда, и еще когда придется… Остальное время неотрывно читал «Чужака»: прекрасная книга. У Алены плохо с головой, болит. Дремала на диване между мной и Тишей, принимала никошпан. После обеда зажужжала швейной машинкой: осваивает премудрость «пошива» фрачного галстука (?!). Было очень уютно спать под звук машины и Алино копошенье. Т.М. допоздна брякает в кухне: печется пирог. Атмосферка от нее сегодня несколько легче… Вечером Фира позвала на «17 мгновений весны». (Копель в это время с Фроловым в сумерках… прорезал в заборе к Фроловым дыру, якобы чтоб облегчить хождение в баню. К вечеру Алене с головой полегчало, несмотря на бесконечную необходимость, не теряя ангельского терпения, убеждать, переубеждать Т.М. (что купить, когда пойти, как солить суп, как кипятить, жарить, парить и т.д. и т.д.).

6 июля.

Вторник. Безнадежно серо, угрюмо, холодно и дождливо. <…> Завтракаем вдвоем. После завтрака записал дни. Алена перебирает ящики буфета в кухне, чистит мою походную фляжку и обмывает подоконник. (Сейчас 11.30 утра). 12 час. – я с газетами. Аля топит печку: «Хоть моросит, а все равно благодать», Я читаю «Чужака». <…> После обеда, почти час, все на сосновой горке. (Вылетели птенцы горихвосток; обнаружено в дровах гнездышко с одним бирюзовым невыведенным яичком.) Появление Копа и Стася с дороги, с одним масленком. Проверка шампиньона у калитки. Тут же коляска со спящей Лизаветой. Зацвели колокольчики, невзирая на ненастье. Опять заморосило. Зябко. Домой, в тепло. Я – читаю. Приход С. Кротова (приглашает на воскресенье; рассказы о новой его лодке и рыболовных принадлежностях; проблема картошки…). Ушел в 6.15. <…> А Тиша на прогулке. Скоро вернулся: не нравится дождь. Аля уселась против меня в кресло с французскими учебниками. Тишка – у нее на коленях. В 7.45 я закончил «Чужака». Очень, очень хорошая книга. 9.30 заходил Копель посоветоваться насчет подарка Кротову.

9.45 – кино.

7 июля.

Среда. Дождь. …Спали до 10-ти. Аля на велосипеде – на «промысел». Второе утро навалился на меня гнет молниеносно надвигающегося конца лета, хоть рыдай, хоть беги… Очень неважно с сердцем: какие-то дикие быстрые пульсы, ни с того ни с сего…

Дождь. Приехала Аля, нагруженная всяческим изобилием и впечатлением от старичков-эстонцев, от гигантских их свиней и т.д. Пришла тетка – страховать имущество. После обеда с Алей на диване долгая беседа о велосипедах (четырехколесных (!) и электромоторах для лодки). Эх… эх, я-то тут… а Алеша, еще молодая, как ребенок, ей хочется всего, и вот захотелось стационарный мотор для лодки…

5 часов, пили какао. 5.30 появился Стась за конфеткой. А в 6.30 явилась, наконец, Иришка-«плоскодонка», жалится, еще не устроенная, умотанная, но, как всегда, достойная и выдержанная… не то что я. В 9.20 была 3-я серия «17 мгновений весны».

8 июля.

Четверг. 11° всего. Но ветер изменился. Тучи поднялись. Просветлело. Утром записал дни. Заходил Коп, принес старинный складень. Часок, до обеда, на сосновой горке втроем. За эти дождливые дни высыпали разные цветочки: льнянка, хлопушка, всякие колоски, вероника, клевер красный, лютики, еще какие-то желтушки. У Кисани Аленой посажен кустик чернобыльника и еще какой-то желтенький цветочек; оба как будто не вянут. Сладостно и печально напевал вдалеке черный дрозд.

…Хоть это и мелочь, но коляска с Лизаветой упорно ставится под нашей верандой… В 6.30 Коп и Стась у нас. Стась, конечно, с конфетой на коленях у Алены. Алена взяла магнитофон и тихонько пустила пленку со своей записью. Звук блок-флейты, как утешение и тепло души, дохнувший Алениной атмосферой, и добром, и чистотой. Часок перед чаем втроем в Кисанином уголке, за сосенками, Аля тут хочет поставить скамейку. Вечером Т.М. заявила о сильной головной боли, даже на кино не пришла. 9.30 – 4-я серия кино.

9 июля.

Пятница. Тамара Михайловна вышла, но голова все еще очень болит. В 10 часов Аля уехала на велосипеде за молоком. Дождя нет. Тихо. Тучи низкие с востока, но светло и воздух легкий, живительный и душистый. (Не удержался, сделал Лене замечание по поводу коляски под верандой… Очень плохо это. Прости меня, Господи… Идиот старый?..) Записал день; 11 час. утра. <…> В 12 часов Аля с Копом уехали «на Брускине» в Нарву. Вернулись в 1.40. Я в это время в дреме: Бог послал мне на этот раз дрему светлую и радостную. Выглядывало и пряталось солнышко, веяло ласковой чистотой с веранды, было тихо; и где-то перед мысленным взором плыли, как въяве, картины былого: Колокольной, Мелик-Пашаев в дирижерском классе, «живая» палочка Микеладзе… После обеда <…> Копель позвал: в леске – белка. <…> С востока продолжают плыть медленные свинцовые тучи, но дождя пока нет – тихо и не холодно.

Алеша взялась за разделку лосося, закончила в 8. Приехали Муська и Боб. На ужин Алена поднесла кусок лососины в собственном соку. 9.30 – кино.

10 июля.

Суббота. Солнце. Всё те же медленные тучи. Оба встали неважные. Пока я дремал и раскачивался, Аля сварила лососевую уху. Около 12-ти сообща поднатужились – «поползли» на море. По Лесной, по улице Карья («утюг» Бортниковского, любимая моя площадь), наискосок мимо «Колхозного» санатория. (На выходе к морю, на синем его фоне – куча бута. Алена: «Не удивлюсь, если эта куча окажется на нашем участке»), Пока шли, ветер сменился, и у моря дует холодненький свежий ветерок. Пошли к маяку.

Море полосатое: черное по горизонту, потом красноватое, сине-зеленоватое… небо синее, безоблачное. Посидели на досках на песке под маяком, пока не стали зябнуть. Гликманы, которые по телефону сказали, что тоже идут на море, конечно, не пришли. Домой – по улочке «Абрамидзе», мимо стройки (уже готовый скелет огромного фундамента; Аля влезла на него, разглядывала; и тут же около кустов большая синяя-пресиняя семья вероники), по улице Айя наискосок, тропкой, «нижним» парком – к Кургаузу. Отдохнули в тепле на солнечной скамейке. Пахнет свежескошенной травой. Ходит субботний народ. <…> Домой, не торопясь, мимо лагерей. Шлось значительно легче. И меньше отдышка, и Алене с головой лучше.

Дома – Алена и Т.М. срочно накрывают на стол на веранде: сегодня Алена угощает весь колхоз лососевой ухой в честь просроченного моего дня рождения. Уселись: все Волчонки, мы, Иришка и даже Стась. Очень получилось хорошо – в тепле на ярко залитой солнцем веранде. Все были веселы, поедали с аппетитом все изобилие, которое выставила Аленушка.

После обеда я тут же остался спать в шезлонге. Проснувшись, застал всех бабок и приплод у веранды на припеке. Потом сидели у вишенки. Я с биноклем глядел на своих «мухоловочек», охотящихся в косых лучах солнца в сосенках у забора.

Нежданное появление семьи Янсонсов. Как ни странно, получилось это даже приятно и никаких отрицательных эмоций во мне не породило. Как-то просто и по-близкому посидели, толкли, конечно, все наболевшее. <…> Я со стороны слушал и помалкивал… все же это люди отнюдь не чужие. Алеша и их уложила на обе лопатки своей ухой. Уехали в 10-м часу на двух машинах в Тарту (едут дирижировать в Ригу…). Арвид, уходя, сказал, что у нас «хорошая аура». Кончился вечер «17-ю мгновениями весны».

11 июля.

Воскресенье. Встали хорошо, бодро. Ясно, солнечно, тепло. Аля сразу после завтрака на велосипеде к своим старичкам за молоком, я записал дни. У Копа в гостях некий Санька – гигант, принимавший участие в постройке нашего дома.

Аля вернулась от старичков, и мы попросили его отвезти нас в луга, что вдоль нарвской дороги. Очень давно хотелось побывать там. Высадил он нас у хутора, который на траверзе «Шести тополей». Домой оттуда шли лугами. Провели там с Аленой почти 3 часа. Счастливые часы. Тропкой служила старая колея грузовика; мерцающее перешептывание колосков тимофеевки; курчавая, тенистая, сочная глубина клевера; многообразие оттенков желтых цветов: медовых золотых цветочков вроде сурепки, желтого горошка, темно-желтых ромашек; семьи белых развесистых ромашек, хлопушек; ярко-лиловые полосы колокольчиков; рыжие пятна молодого щавеля, тесные толпы лаково-солнечных лютиков; изредка – бездонная синь васильков. Долго сидели у кустика бредины [ракиты], утонув в естественном парнике трав, дышащих теплой, нагретой солнцем влагой, насыщенной бесчисленными ароматами меда, тонкой горечи земли, простора. Мертвый крот на тропе. Видели нескольких жаворонков. «Причастились», – сказала Аля. Но насекомых почти нет!!!

Прошли кладбищем. Впереди приглянулась серая старенькая скамеечка. Подошли. «Скипин!» – сказала Аля. Побыли с ним… Вдалеке, меж крестов, медленная фигура Веры Александровны,

Дома в 3. По стакану молока с хлебом. Дрема сладчайшая на диване. В 4-м часу Сергей – за нами. И с 4 почти до 9 у него – застолица. Милые все люди, но я сидел, как всегда, изнемогая… Давно уже потерял я способность контактировать… а уж нынче так особенно и… окончательно.

Домой, втроем с Копом, – пешком. Шлось, несмотря на водку (правда, в очень малом количестве), весьма прилично. Успели ко второй половине кино.

12 июля.

Понедельник. Петров день. Проснулся рано. Надо было пойти в церковь, но не собрался: Алю не хотелось будить. За окном серо, неуютно; вялость, леность и убогость напала… не пошел. После завтрака потянуло лечь. Аля уехала навестить Анну Максимовну. Вернулась только в 3-м часу. После обеда опять дремал. Аля на веранде засела за швейную машинку – перелицовывать юбку. Я тоже вылез туда с Булгаковым. Заходил Коп, Стась по конфетным делам, Фира. Мы с Копом даже глотнули сухого вина… (Аля ничего не сказала?!) На веранде зябко… Погода холодная, хмурая. Так и протянулся день пустехоньким… (К тому же вокруг Т.М. опять заиграли «спиральные зарницы»… даже по адресу Алены!) Вечером кино. В 12-м часу, когда уже легли, Болотин привез мешок картошки.

13 июля.

Вторник. Тяжело спалось и пробуждение – холодное, почти черное, как бывало в городе… (Ну да! – близится все…) Сквозь шторы сквозит золото безоблачного, тихого утра, которое на поверку оказалось очень холодным и ветреным, с непонятными, почти снежными тучами – бледными, слепящими, размазанными и зловещими… Аля поехала к старичкам за молоком. Я поспал после завтрака, потом записал никчемную свою летопись дней. Пошли к Иришке. Снесли обогреватель. Она, высланная, на балконе вывешивает сушить одеяло на солнышко. Сидели с ней, Лидией Александровной и мальчуганом Емелькой в царстве цветов, яблонь, около красавиц – трех берез. Надо суметь видеть все это всегда как в первый раз.

Синее небо, ласточка, прохладный ветер. После обеда очень легко подремал. Аля на веранде. С Копом и Стаськой – у качелей. Стась – «куличики», лепка, дрязготня. Соседские дымы: Ждановы топят баню.

6 часов. С Алей и Тишей – на горке. Вечно неповторимый (неповторимый и вечный) предвечерний час земли. Передвигаемся за солнечными лучами. Приход ласкового Юмки. (Аля: «Он со своей собачьей тоской…» и «Каждый день к вечеру открывается голубое небо». Я: «Мама говорила из Грина: утро всегда обещает, вечер грустит и прощает». Аля: «Вечер легкий, вечер легкокрылый».

Простокваша; 9.30 – кино.

14 июля.

Среда. Синее солнечное утро. Но конечно, холодный ветерок. 11 часов к Пигулевским – занести журналы. Просвеченная солнцем листва тенистых прядей плакучей березы, зеленый ее шатер, скамеечка вокруг ее ствола. Сидели под ним. Милые, заботные, копошащиеся в треволнениях о детях и внуках старики… Усадебная благодать их участка, скрытого вековыми липами, заросшего травами, сиренью, молодыми кленами. От Пигулевских – на море. Холодненький северный ветерок. Тем не менее потопали в сторону дальней заставы. Сначала не очень легко шлось, потом получше, а перегон от «Норуса» до конца промахнули одним духом в хорошем темпе. Одышки второй день почти не ощущаю. Перед «Норусом» полежали под защитой поросшей ольхой дюной, погрелись в жарком солнышке; море сегодня ворчливое.

Домой – автобусом. Но час был довольно поздний, около 5-ти, и народу набилось несчетное количество; шофер хотел ехать без остановок в Нарву. Еле-еле, ценой неистовой Алиной руготни, удалось выскочить на Линде. Сладкая дрема после обеда.

На веранде с Аленой. Починка лопнувшего полотнища на маленьком шезлонге. Приход Иришки-«одалиски»: красненькая чалма с «бриллиантовой» звездочкой во лбу. Доклад ее о поездке в Нарву, обеде там, об Анне Максимовне и ее ногах. Простокваша – все вместе.

15 июля.

Четверг. Проснулся рано: во все щели сквозь занавески льется солнечное золото. Хотел встать, но… не раскачался. Алена проснулась вяловатая. Намечается поездка на лодке. Но в связи с появлением С. Болотина порешили, не откладывая, ехать сегодня же в Куремяэ. Алена срочно поехала за молоком, я сел записал дни.

12.40 – Болотин у калитки. Не доезжая до цели, остановились у магазинчика. Полуденная оглушающая тишина полей и дороги. Вскоре за поворотом показались главы собора и весь «корабль» монастыря. Подъехали к избушке тети Фени: две чужих тетки. Лидии Сергеевны нет. Та, что живет в ее комнате, как и большинство теснящихся вокруг Божиего дела, демонстрирует свою «причастность», «посвященность» и даже что-то говорит о «послушании».

Тетя Феня слезла со своего чердачка, где «нет мух» («уж я их бью, бью, а вот опять налетели»); запричитала на Алю и на меня. Сидели в ее кухоньке у окна. (По поводу кривой лесенки на чердак: «А я и сама кривая». Насчет памяти: «Помню: где завтракаю, туда и ужинать иду»; насчет своих сил: «Давайте поборемся! Как тряхну!» Насчет аппетита: «Как поработаешь – только уши шевелятся»; и «не все в жизни гладко идет; все есть клочок – где-нибудь да споткнешься…»

Та, что помогает т. Фене, насадила в картошку бобов. Тетя Феня недовольна, а поправить – сил нет…

Солнышко на столе. Алена выложила свои припасы и все, что надо. От тети Фениной избушки поднялись крутой тропкой в гору, к бывшему ржаному полю. Теперь на его месте золотится поле сурепки. В тишине, насыщенной медом, в солнечных знойных лучах, равномерно и мощно гудят бесчисленные пчелки. Вокруг монастыря протянулся новый сплошной забор. Широкие ворота покрашены только зеленым, под цвет куполов. Как ни странно, цементный забор своим видом не коробит и не мешает смотреть. Он как-то даже вписался во все окружающее. Во дворе около собора, вдали, тихо шла фигура монахини в черном своем длинном одеянии. И вновь, еще раз в жизни, пахнуло несказуемо близким, ожившим, воскресшим из ушедшего или, вернее, из уходящего…

Около 2-х были у матушки Силуаны; занята. Сидим на скамеечке под березой, ждем, когда уйдет некий молодой человек. Как и в прошлом году, собор во всем величии и покое наплывает на нас в небе навстречу облакам. Воркуют голуби. Матушка Силуана уходит читать псалтырь. Очень похудела. В лице ее сквозь мученическую женственность уходящей плоти приметно проступает Лик. (Проехавшая в машине игуменья Варвара). У собора. Вход, как всегда, перекрыт сеткой. Но на этот раз монахиня открыла одну створку, пригласила нас молчаливым жестом руки («проходите, проходите») пройти в храм. Свет в храме, золотисто-белый иконостас, чистота, благолепие, порядок; милосердная легкость дыхания; взор очей Владимирской Божией Матери, зрящей меня, как когда-то было в Сокольниках у Иверской. Казанская – строгая икона; сверкающая, лучистая риза иконы Успения Божией Матери – иконы храмового праздника; случайно встреченный Алей образ Серафима Саровского (его «шутка» над ней); в левом приделе Георгий Победоносец с копьем… Долго с Алей молитвенно вдыхали Благодать, будто погруженные в нее, сказали «спасибо» монахине, проводившей нас широко посаженными всезнающими глазами. На кладбище. Жаркое солнце. Ряды одинаковых серебристых крестов почивших монахинь. Чисто выметенный песок промеж них. В каждой раковине цветут свежие цветы. Около церкви могила игуменьи Ангелины. И тут, за гробовой чертой, они все вместе, соборно… Как это хорошо, как утешительно представить себя лежащим так – соборно… единая, святая, Соборная и Апостольская церковь… И она – и за гробом!

Заходили к многосотлетнему дубу. Прикоснулись к нему.

С кладбища, мимо спящего в машине Сережи, прошли к домовой церкви Шаховских. В тени деревьев, на воле, трапезовали постояльцы гостиницы. Заходили и на место, где когда-то была вышка. Посидели на травке.

В начале 4-го часа вернулись к тете Фене. Вновь мимо поля сурепки. («Поющее желтое облако», – сказала про него Аля.) В избушке т. Фени потрапезовали и мы.

А к 5-ти были у матушки Силуаны. О конце Православия… О старце и при нем состоящем, о чудесах его и чудесах святой воды. В 6 пошли ко всенощной. Когда проходили двором, ударил колокол – Благовест к вечерне… Благая Весть в Тьме вечерней земли. Поплыли вдаль мерные, певучие редкие удары… (служба; клир). (Аля около меня – солдатик Божий!!!)

В 6.30 уехали и около 8-ми были дома. <…>

17 июля.

Суббота. Ночью сильная, короткая гроза. Утро встало теплое, парное, в белесой, просвеченной солнцем облачности. С 11 до 3 были у Иришки. Сидели в благословенном саду Лидии Александровны. Был Андрейка. Пришла и сама Л.А. в голубом летнем платьице. Я пил чаек, состряпанный Пришей.

Дома после обеда и сна сидели с Алей за забором у калитки с Тишей, потом на веранде (листал Булгакова). Хмарь на небе все густела и темнела, пока к вечеру не обернулась дождем. «Копельё» отправилось праздновать серебряную свадьбу Фарберов (!!). Алену рано потянуло в кровать. Легли около 11-ти. Вставал около 2-х. Ночь темная-претемная, затученная и безмолвная.

18 июля.

Воскресенье. Серо. Тихо. Дождь. Неодолимая сонливость. После завтрака спал с Тихоном у Алены в углу. Потом на диване около Алены, которая перешивает юбку.

В 12 с трудом сел за запись дней (с 15.VII). Закончил в 2.30. Алеша – пошла легла: очень болит брюшко. За окном светло-серая слепая гладь неба, тишина и отвесный дождик. До обеда читал газеты. После обеда их получила Алена, а я поспал на диване. Потом посидел в кресле у окошка в спальной: смотрел, как в лесу поднимается, синеет и густеет туман, как срываются с иголочек хвои светлые капли, как пичужки перепархивают под дождем.

Перебрались на веранду. Аля – с французскими учебниками, я – с Булгаковым (грешно с моей стороны читать его для заполнения времени, а не специально…). К вечеру дождь перестал, а в 7 часов появились Гликманы. Сидели долго. До 11-ти. Уже совсем смерклось, когда ушли. Было просто и ненатянуто.