Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

7 августа.

Суббота. Опять: тихо, серо, прохладно. Что-то Аля подшивала, сидя в постели. Вдруг пропала иголка. Еле нашла, около моего коврика. Я – с 10.30 до 12.45 с симфонией Сибелиуса. Аля – с Тишей на горке. Потом «исчезла»: оказалось – моется. Нашел ее с Тишей. <…> Потом уселась на веранде, в голубом халатике, в платочке набекрень… Я продолжаю заниматься. Тиша за моей спиной – на окошке сопит. 1 час дня – оба за простоквашей. Я (с 1.15 до 2) – сон. Аля на моем диване смотрит «Руководство» Шумилова. Я подсел к ней (смотрю голосоведение в «Лебеде»), Во всем доме почему-то волшебная тишина. <…> 5.30 – Аля села заниматься (4-й раз). Я – на веранде с книжечкой [молитвенником].

Заходил С. Кротов на минуту: рассказывал о своей рыбной ловле вчера. 7 часов – Гликманы и Ириша. <…> Алеша (ее красная кофточка) у Кисани. Играют с Тишей «в шишки». Пришла в 9.30. Из-за чернеющих в темно-синем небе сосен встает налитая белым светом полная луна. <…> Звездочка над головой в осеннем небе. Ночью – моя «лунная» бессонница и тревога.

К вечеру 7-го «нотатки»:

 
Не знающему не опишешь, как ни изощряйся!
А знающему – достаточно одного слова, намека.
 
 
Поэтому не заботься о том – дойдет или не дойдет;
и не старайся, чтоб дошло:
кому дано – услышит. («Имеющий уши…»)
 
 
Творить – значит, напоминать. Намекнуть. Не более.
Большее – невозможно.
Кому есть что вспомнить – поймет;
Кто не знает сам, будет всегда глух.
 

8 августа.

Воскресенье. 6 часов утра: сквозь шторы – золото солнечных лучей на стволах сосен. Встали около 9-ти. В природе – благодатный день. В 10.15 у церкви на скамеечке – отдых. В храме людей больше, чем ожидал: день святителя Пантелеймона (перенесен с 9-го). Аля – свечечки Николаю Чудотворцу. Постояли почти до «Отче наш». На крылечке с Пигулевской. («Отче наш» слушал в щелку двери). Аля – в церкви до конца литургии и молебна; я – и потом на скамейке. Деревья вкруг церкви. Панихида. Женщина, вдова, в черном. «„.Упокой душу усопших раб твоих»… (Инна, ДД, мама Таня, мама, папа, все-все-все… Там. Вместе…)

Ожидание на скамеечке: матушка в заботах – кто-то привез крестить.

Предстоим алтарю. Черная ряса батюшки, беленькие седины, псалом: «Жертва Богу – дух сокрушен…»; «Христос невидимо присутствует…» Епитрахиль… отпущение. (Крест. Библия.) Причастие (Плат). Теплота. Кусочки просфор, Благодарение Али к батюшке в алтарь…

На первом же перекрестке – зелененькая Сережина машина. Подвез до Олеви. 12.50 – завтрак. Сон. Аля же сразу в 1.15 села на велосипед и уехала к старичкам за молоком. Подремав, в ожидании ее сел у черемухи в неправдоподобной благодати синего, золотого, теплого, дышащего травами и хвоей дня; вскоре показался мой всадничек, ведущий в поводу велосипед. Был 3-й час. <…> После обеда – на веранде. Алена со своими французскими сказочками. Рассказывала некоторые из них мне. Наблюдали за Стаськой, в одиночестве сосредоточенно играющим в своем песочке. Пришел Жданов с «дарами»: тарелкой белой и красной смородины. Появился и Стась: лопал ягоды.

Аля сказала: «Сегодня – выходной». Заниматься не буду. Около 7-ми пошли к Анне Максимовне. Не застали: ушла к Верхоланцевым. Мы тоже – туда. Милые, сердечные посиделки у Нины Соломоновны на веранде: Н. Сол., Иришка, Анна Макс., Аля, я, Ирина Болотина, Вас. Вас., какая-то балерина появилась… Рябина за окном – как моя береза у Веры Михайловны; огород и цветник Н. С. (заметный только мне крохотный уголок «Спящей красавицы» в тенистых зарослях у забора). Розарий. Уходили все вместе в предзакатный час. Золотится небо. В этот час даже дом Болотина, густо затененный старыми деревьями, но еще озаренный предвечерьем, – являл собой образ забытого замка, тишины таинственной, молчания зовущего.

Дома, в сумерках, сижу под верандой. Алена брякает лейкой, плещет водой – поливают «наших человечков»: мальву, георгины. Безветрие. В тишине вечерней земли далеко разносится разноголосый лай соседских шавок. Тиша носится, обманывает Алену, ускакивает от ее рук, никак не хочет домой – ловит стрекоз. Полная луна.

Не могу заснуть: лунный свет просвечивает сквозь шторы. Выхожу на веранду: высоко поднялся полный месяц. Звезды мерцают. Земля затоплена лунным маревом. Черны, резки непроглядные тени. Молчание. Полночь. Попытался заснуть – не выходит: луна светит прямо на изголовье. Пришлось будить Алену: лег в ее уголок…

9 августа.

Понедельник. День такой же золотой, как вчера. По совершении всех ритуалов – 10.30 – Аля уехала к старичкам за свининой. Я сел записываться. В 1-м часу Аля вернулась. Привезла свиные ножки, ливер: мяса не досталось. Долго внушала T.М. как поступить с привезенным. Приехал С. Кротов, привез Иришкины часы из починки. Сидели долго на веранде, в солнышке и легком ветерке, у открытого окошка. Разговор об электромоторах; подарил Сергею свой «Эвенруд» (!), дал ему письмо Васильеву, чтоб мог получить и моторы и лодку в Филармонии. В 3 часа – обед. Небольшая дрема. Дописка дней, до сих пор. Алена дремлет на веранде. Самочувствие вялое: уже который день надо бы использовать, чтоб побывать на «той» стороне – у Лидии Григорьевны и на Тихом озере, а все не возникает должной охоты и позыва. Удерживает глупая боязнь физических трудностей, связанных с греблей и с дальними расстояниями… А дней-то осталось – всего ничего… К 5-ти Алена переползла на диван ко мне, где пишу, и притулилась к подоконнику, где Тиша. Внезапно Алена спохватилась: дата Д.Д.! [день кончины Д.Д. Шостаковича]. Надо телеграмму. Не торопясь, бережно (не очень «бодры» оба) собрались и в 6 часов пошли. Начало 7-го: час начала конца Мити… Встреча у почты Карандашевой: ее злобная тирада по поводу исполнения Дружининым сонаты Шостаковича (…ну конечно…). Часок у Синёвых. Сидят у своей бывшей горки все трое – греются на солнышке. Благополучны и, главное, вместе. И все трое довольные и поправившиеся. (Посматриваю на часы: истекает час Митиного конца). Солнышко постепенно уходит. Наступает тень и холодок. На стене соседнего дома колышатся тени березок и тени порхающих птичек. У ног, в густой траве, кустики гигантских зрелых колосков подорожника – одного из растений моего детства… (Сиверская). Александр Петрович собрался, переоделся, бодрый ушел на корт. Пригласила Антонина Васильевна нас на воскресенье на свое рождение. В 8-м часу на море. Очень хорошо и легко идется по влажному плотному песку. Прошли до церковного поворота, сели на скамейку.

Над низким солнцем простерты легкие размазанные белые тучки («кошачьи хвосты»), со странными, похожими на радугу, спектральными пятнами; и даже одно время можно было проследить в тучках подобие настоящей светлой радужной дуги, расчлененной на фрагменты.

Видели В.К. Иванову с подружкой, идущую бездумно, легко, спокойно, свободной поступью, стройной и горделивой. Встретили Анну Максимовну с Юликом и его супругой. Видели большого черного пуделя, перед которым встреченная им махонькая шавка подняла лапку в знак признания и нейтралитета. Смотрели на седую даму, идущую у самой воды, и на бегущего с ней рыжего пса, каждым своим движением выражающего обожание и преданность. Подувал холодный влажный ветерок. Становилось зябко. Прижались с Алей друг к другу, воображая, что согреваемся, но вечерняя стынь забиралась под куртки все ощутимее.

Солнце багровело, тускнело, но так медленно снижалось к горизонту, подернутому полосой дымной мглы, что Алена заявила: «Солнце сегодня не сядет!» Но все же оно село, покинуло день свой, и багровый шар его коснулся воды и утонул за морем, оставив на краю его огненную полоску; и полоска эта скоро подернулась пеплом, угасла, и настал вечер. И было это в 9 часов 15 минут. И мы быстрым ходом – кратчайшей дорожкой – через конец Райя, мимо Кургауза (за 25 минут) пришли домой. И было это в 9 час. 45 минут вечера. Пока шли, небо неприметно заполнилось вереницами серых, бесцветных чешуеобразных тучек, и луна, показавшаяся было над лесом, скрылась за ними; быстро смерклось, и наступила тихая темная ночь – после чего последовала обычная серия Тихоновых бегств и водворений его домой.

10 августа.

Вторник. Завороженная тишина. Светлое серое небо. Не шелохнет. 10.30–12. Алена к старичкам за молоком. 10.30–12. Я, тщательно, – с «Лебедем» (продолжаю анализ гармонии). Тихон у меня за спиной, на окошке. Вкусили малину с молоком. Тучи ушли. Синева. Свежий ветерок. Жаркое солнце. 1.30 – к Лидии Александровне. Как обычно, в сиреневом уголке с Иришкой. Густо краснеют вишневые деревца от массы спеющих ягод. Светло-зелеными пятнышками выступили на яблонях яблочки. Тщательно обошел царство цветов и грядок. Уже с неделю замечаю это: на березах появляются скромные, пока затаенные, желтоватые пятна, а вот сегодня порядочно уже нападало на лужайку желтых березовых листиков. Увы, увы…

В запредельной вышине раскинулись, кажущиеся неподвижными, пологи прозрачных перистых облаков. Низко над землей быстро плывут нежные, похожие на комочки ваты, крупные, полупрозрачные облака. Светлая, нежная голубизна неба в то же время необъяснимо интенсивна, ярка, почти осязаема… Сильный, плотный ветер налетает порывами, шумит, клонит деревья… В полчетвертого с Иришей вместе пошли к нам обедать. Потешил их обеих, изобразив походку каждой из них. После обеда подремал на диванчике. Тиша все еще на окошке. В 5 часов пришла Анна Максимовна с Женей. Принесла Алене цветочков. Сидели все сначала у черемухи. Но очень сильный и холодный ветер. Переселились к сараю, в заувей, в тепло снижающегося солнышка. Болтали, тарахтели до 8-го часа. Алена ушла заниматься (5-й раз). Я – записал дни (9 часов вечера). Алена тоже вылезла из спальной, принялась читать тети Валино письмо. Вечером были приглашены на грибки к Волчонкам.

11 августа.

Среда. В Куремяэ. Алена заготовляет харч. Сережа опаздывает. Выехали на его зелененьком «Запорожце» около 12-ти. Свежо. Затучено; прорывами – солнце. Желтизна сжатых полей ячменя. Частая, но невысокая и мелкая рожь. Колосья совсем легкие и пустые. Щемящие краски ранней осени: тусклая зелень мятых трав, вдоль дороги множество бодяка, особенно зеленого, «огородного», большие грубожелтые семейства полевой рябинки… вдоль дороги бледно-розовая оторочка иван-чая, на березах заметная желтизна. В 1.30 подъехали к монастырю. За воротами окликнула дежурная монахиня, новая для нас, замечательная лицом и духом интеллигентности. Матушка Силуана. Искренне рада. («Мой» светлый Спаситель на стене). Столик необычно не загружен. (Монашеская кайма вокруг лица.) Рассказ о «запрещенной книге» и добрых отношениях с «работником», которому она изъяснялась в любви как к частице родины и который отпустил с уважением, сказав, что мать его тоже верующая. Рассказала, как нищему батюшке нищего прихода под Псковом нужны были тряпочки, просто на уборку церкви. И как нежданно матушка Силуана получила из Мелитополя посылку с парчой, и какую радость доставила этому бедному бате, переслав ее ему для алтаря. Как мать Ангелина разгневалась на матушку Силуану за «книги» и как после смерти предстала м. Силуане… Та хотела «благословиться», но м. Ангелина не допустила, а сердечно обнялась… Рассказала как о чем-то самом обычном. Моя просьба (очень скорбная и заново горячая) нас помнить. Ответ м. С.: всегда и на первой странице. Прощаясь, опять вспомнила нашу странную связь через дедушку Константина Иосифовича… Напутствие: на благо и путь, и с Ангелом… (рука ее на ручке двери). Поле сурепки – бледно-зеленое, стебелечки ее усеяны острыми коробочками плодиков. В дубовой роще монахини косят. Темно-зеленые купола – встречь тучам.

У тети Фени избушка закрыта: спящие в ней до нового срока старушки. (Оставляем их так, чтоб вновь увидеться; Аля занесла пакетик с записочкой; подошел с приветом и лаской тети Фенин кот. Аля впустила его в избушку.) Обратно дорогой Аля: «Тишина». Ветерок шевелит травку, шепчет в ушах, а вокруг – далекое молчание дали.

Едем дальше, в магазин: хлеб, рыба, еще что-то. Лесные дорожки, повороты, сосновые горки, березняки светлые; лужайка – привал на бревнах (Сережины гигантские белые грибы). Все разошлись, один; цветочная муха на иван-чае («целевая структура цветка» – тычинки пучком); жук в полете над «многолюдным» (необычно высоком) семейством тысячелистника; пролет беззвучный тетерева в сторону болота; кучи березовых дров; тишь вырубки; тихий шум ветра в березах и соснах. Еще раз углублялись в лес на перекресток «к пяти углам», как его назвала Алена. Опять побыл один у машины. Заезжали к знакомому глухому озерцу. У Йыхви встретил дождик, мелкий, как пыль. Жадно впитываю, запоминаю вечернюю землю, мелькающие хутора, бревенчатые сараи, поля, остатки густо поросших старыми темными деревьями усадеб, стада коров, немногочисленные глухие уголки убогого, но укутного житья… Около 8-ми были дома. Алиными заботами была нам сервирована жидкая рисовая кашка, в достаточном количестве. Аля чистила грибки. Посидели («побдели») с Фирой на скамеечке крыльца. В густых сумерках. Коп заходил, рассказал о «странном», как он выразился, звонке Левы Русова.

12 августа.

Четверг. Пасмурно. Очень свежо. Встали вяловато. Я – весь день немощен: и телом, и духом. После завтрака дремал, после обеда дремал, чуть-чуть, но без всякого прока полистал «Лебедя»… Все это гнетет, особенно с учетом близящегося, совсем близкого будущего… Эх, что говорить (с 4 до 6 записывал день). А Алена молодцом: с 10.30 до 12.30 ездила к старичкам, готовила к обеду селянку из вчерашних грибков, после обеда сидела с Лизкой на лужайке и только сейчас, в 5.30, затихла, видимо, задремала в своем уголке. Заходил С. Кротов за ключами от лодки. К вечеру небо очистилось, стало тихо и солнечно. В 6 часов Аля вылезла, дала мне простоквашу, Тише что-то тоже выдала, после чего стала заниматься (в 6-й раз). Я – с 6 до 7.30 переписал партию рожка из «Лебедя». Аля окончила занятия в 8. Села около меня на диван с французской книжкой. 9 часов – грибки (я один…). Затем Аля и Там. Мих. погрузились в колдовство над студнем из «ножек» (от старичков), куры и еще невесть из чего.

Я поглядывал в «Лебедя» (очень труден он для настоящего знания наизусть) и читаю куски «Мастера и Маргариты» [М.А. Булгакова]. Почти полтора месяца гляжу помаленьку эту потрясающую эпопею… Готовлюсь к перечитыванию ее подряд и по-настоящему. 11-й час. Темно. Задернул шторы. Алена выносит «холодец» на веранду, что-то толкует Т.М. Последняя за весь вечер, кажется, не закидывалась.

13 августа.

Пятница. Утро летнего, погожего дня. Зашел Сергей, занес ключи от лодки. Алена воспользовалась – уехала с ним в Нарву: надо купить подарок Антонине Вас. Отсутствовала долго, почти до 2-х, привезла всячину: лопату, обогреватель и т.д. Я – с 10.30 и почти до 2 занимался «Лебедем» и Седьмой симфонией Сибелиуса. <…> День чудесный, синее небо, тепло, тихо. Ветерок, набегая, пошевеливает листву. Наконец зацвела моя мальва! Алена надумала «званый ужин». Но посланный с приглашением к Жданову Копель принес отказ: ссылается на баню. Алена огорчилась, а у меня от напряженных занятий болели нервы, и мы оба немножко погорячились. Решили: пусть будут одни Копели. После обеда – спал. Проснулся – Алена исчезла: ездила по Олеви, приспосабливала новое зеркальце к велосипеду. 5.45 – роскошное летнее предвечерье. Тишина. Повсюду: на стволах деревьев, траве, заборе – лежат пятна, брызги солнечного золота; на сосновой горке протянулись косые лучи, горят травинки; под большим кленом глубокая, прохладная тень (как грот). 7 часов вечера. Алена и Т.М. тихонько брякают в кухне. Носят на веранду тарелки, накрывают на стол…

Боже, Боже! Как все это напомнило детство… Сиверскую… Покой безмятежный, радость тихую, прочную, незыблемую… всего сущего, всех живущих… БЫВШИХ…

8 часов. Собираемся на ужин. Фира докармливает Стасика-«мордасика». Торопится. Нежданное появление Муськи из города. Было очень хорошо. Алеша довольна: удался и холодец, и жареная лососина, и… арбузы!! – всеобщий восторг!! 10.20. Темно. Всходит на северо-востоке полная луна. В чернеющей тени под кленом опять глянул на меня образ «Спящей…». Опять… Перед сном читал Лийва. (До этого снес мебель по местам. Тихон «исчез». Алена вернулась, не найдя его. Но, умник, скоро появился сам.)

14 августа.

Суббота. Такая же благодать, как вчера. 10.30 Алена уехала к старичкам. Я – прочел принесенные Копелем две статьи в «Науке и жизни»: о «попугайчике» и о «дельфиниуме» – и записал день. (11.35). Аля на веранде. Кажется усталой, но говорит, что с удовольствием пойдет куда-либо. С 1 до 5 были «на отдыхе» (душевном) у Лидии Александровны. (Иришка уже в саду.) Л.А. и Наташа с Андрейкой – обедают. Алена им принесла арбуз. В обмен я получил свежепросоленный огурчик: «похрупать». Сидели все вместе (и с Л.А.). Алины «японские мемуары». Пришел Андрейка после обеденного сна, заявив: «Я иду». Появление велосипеда, похожего на орудие пытки. Наташа с тарелочкой с кусочками арбуза и оладушки. Кормление Андрейки на краю клумбы.

Плывут кучевые медленные, медленные облака. Еле видные в вышине, кружат чайки. Как-то особенно щемяще грустно было уходить… отсюда.

После обеденного сна, в 16.15, на кухне Алена начала варить сливовое варенье. <…> В 8-м часу Алена пошла заниматься (7-й раз). Удивительное дело: Тихон, когда убегает на горку, очень часто (почти всегда) прежде всего садится у Кисани и первый обзор окрестностей делает оттуда. Я дочитал Лийва. Свежо в доме. Закутался в одеяло, задремал. Сквозь дрему слушаю, как старательно, неутолимо работает Алеша. Этюд за этюдом, пассаж за пассажем… и я, как всегда, погружаюсь в атмосферу светлого журчания звуков, уносящего и утешительного. К сожалению, в кухне раздался каблучный топот Т.М. и стукание и брякание ножей, кострюль и прочего. В 9 часов Аля кончила заниматься. Я не сдержался, опять выдал ей на тему Т.М. <…> В итоге вечер был напряженный и даже закончился «тявканьем» (обоюдным) по поводу стакана воды, который Аленка, лежа уже в постели, попросила ей принести.

Ночью мой испуг: проснулся, глухой мрак. И в щелку двери видно, что из кухни падает слабый свет… Тишина. Слабые какие-то звуки, как в детстве во время болезни… что-то там готовят, связанное с болезнью… не то лекарство, не то шприц или ингаляцию…

15 августа.

Воскресенье. Опять «смутное» пробуждение. Тепло. Тучки. Записал день. Алена самоотверженно предлагает идти куда-нибудь. Ответил: будем дома. Стала варить сливовое варенье. Спокойно. Мирно, слава Богу. Отдаленный галдеж соседей не нарушает «нашей» тишины. Аля еще долго в кухне: моет посуду, отмывает духовку. <…> Я брился, полеживал, ходил к своей мальве. На ней уже 10 цветочков. Очень жарко и душно. В 3 часа понизу набежала размытая тучка с веселым громом и крупным дождем; быстро пронеслась, и мы смогли идти к Синёвым. Но все еще было очень жарко, и Алена шла с большим трудом: «Ноги не идут».

У Синёвых были только родные. Из «чужих» – только мы и Павловы. Как всегда, у них очень хорошо: тепло, дружно, просто, обильно и вкусно. В промежутки трапезы выходил на веранду – в наш бывший садик. Кусты, трава – все в капельках дождя; тихо, свежо, пахнет листвой. Не удержался, крепко уснул на тахте Александра Петровича. Сквозь сон слышал, как Антонина Васильевна укрывала меня теплым платком, подложила подушку.

Алена же и жена Павлова весь обед горячо спорили о проблемах нынешней молодежи. Ал. Петр, тоже ушел спать. Но мы все сидели еще до 9-ти часов. Дома, на крыльце, в сумерках все, с Копом, Фирой, Бобом, калякали довольно долго. Ночь тихая, плывут, светлея, легкие тучки, мигают редкие звезды. Тиша скачет, ловит кого-то на лужайке.

16 августа.

Понедельник. Утро заботное: <…> после завтрака обсуждали транспортную проблему отъезда; сложно из-за Т.М., да и вообще, и – главное – близится все… День опять жаркий, солнечный; плывут с востока беспорядочные облака, размазанные тучки. Но дышится легче, чем вчера. 10–12 Алеша ездила к старичкам. 10.30–1 час. я занимался: прослушал 2 раза «Лебедя» и Седьмую симфонию; а потом и Шестую симфонию Сибелиуса. Потом записал дни. На веранде. Сейчас 1 час 40 мин. Алеша сидит напротив с французским, а под столом на табурете почивает Тихон. Звонил Боря [библиотекарь], сообщил приятные новости; позвонит в среду насчет приезда сюда. Боб чистит грибы у сарая. Т.М. с Фирой и Стасиком отбыли по грибы. <…>

После обеда Аля крепко уснула. Я у нее на постельке спал недолго. Заботы сосут… Я с Абрамовым на веранде. Набегают короткие отвесные ливни: то ненастные, то светлые, струящиеся серебром, то пробитые солнечными лучами.

Ноет душа из-за «бобошки», из-за неумения совладать с собой и вести себя элементарно пристойно в вопросе Т.М. (уж не говоря «как нужно»…). Пришел Тиша, сказал, что хочет кушать. Алена услыхала наш «разговор» – вылезла из спаленки. Был 6-й час. Пришел Стасик с «органчиком», просил Алю – «музыку»! Получил конфетку. Мне выдана была простокваша. Появились с работы Коп и Фира. Вслед привалил к нам «Марафон» с женой (!).

Около 7-ми Аля начала занятия (8-й раз). Я – пописал эту страничку. Появилась Ирина. Аля вылезла около 9-ти. Чаепитие. Звонок Синёвой насчет завтрашней поездки в Силламяэ. В этой связи «миленькое» поведение Т.М.: рассчитывала ехать в С. (?!), а Алена пригласила Ирину. Перед сном я, конечно, взорвался на эту тему и выругал Алену (отчасти справедливо).

17 августа.

Вторник. Тягчайшее пробуждение – и физически, и душевно, и во всех отношениях… Серо, свежо. Ночью был дождь. В 10.30 Аля на велосипеде к Антонине Васильевне.

Я – сел за Шестую симфонию Чайковского (с 10 до 1.30). Каждый раз потрясает этот человек заново своим поистине сверхчеловеческим СЛЫШАНИЕМ!

Около 1 ч. стало проглядывать солнце, и, как говорит Боб, сидящий за чисткой грибов у сарая, резко и внезапно потеплело. Тиша после отъезда Али долго гулял, теперь спит, отдыхает на окне за моим диваном. В ожидании Алены устроился на веранде с газетами. В 3 – сели обедать. После обеда, как всегда, спали в «чужих уголках». Приехал С. Кротов сообщить, что он благополучно получил в Филармонии и перевез к себе сюда мои моторы и лодку, которую поставил у Борейши. По ходу разговора об устройстве гаража на реке, о бензине, починке старого и проверке нового мотора, канистрах, бочке и пр. и пр., ощутил в себе болезненный протест и знакомую «оскомину», возникающую во мне всегда по поводу всякого нового обзаведения, всякого обрастания, всякой лишней «ненужности»… («оскомине» этой я обязан сравнительной свободе и независимости от материальных благ, но ей же обязан изрядной неустроенностью в старости своих дел… Если бы не ум и не энергия Али, – у нас бы полдомика в Устъ-Нарве тоже не было…).

Посидели с Алей часок за нашим забором под сосновой горкой в ласковых лучах вечереющего солнышка. Тиша ходит около. Появлялась и нас долго рассматривала маленькая собачонка с большими ушками; приходила знакомая белая киса с пушистым серым хвостом и своим приходом взбудоражила Тихона, ушедшего и улегшегося было на подоконнике на веранде. В 6 час. поели простоквашу, а с 6.45 до 8.30 оба занимались. Я прослушал с наушниками всю Восьмую симфонию Брукнера под управлением Караяна. Гениальный оркестр и удивительный дирижер… и, между прочим, удивительные наушники!! Сидишь будто в центре оркестра…

В 9 часов – ужин: жареная лососина и ватрушка, после чего долго с Аленой сидели на крыльце, пока совсем не стемнело и Волчонки не выкупали Стасика и не закончили свой многолюдный, разговорчивый ужин. В глубине души – нарастающий комок несказуемой печали в связи с близкой разлукой со всем здешним… (и даже с Волчонками) и с уходящим – еще одним – сроком…

18 августа.

Среда. Безоблачная тишь. Теплынь. Обильная роса. Листва и цветочки мальвы в серебристой кисее пузырьков. В еле заметном дыхании ветерка тихо покачиваются лесные травы. В 10 часов Аленушка уехала к старичкам, оставив свое тепло и заботу нам с Тишей. Я – записал день. Дома тихо: Коп, Боб и Стась отбыли на реку; Т.М. – в лавки. Лизавета почему-то не кричит… В 12 Аля вернулась; заезжала и к батюшке с матушкой, условилась с ними на понедельник. Пока отдыхала, мыла велосипед, я почитал газеты. К 1 час. дня пошли к Лидии Александровне, где Аля трудилась над кустом красной смородины – собирала ягоды нам, а Лид. Алекс, рвала вишни, т.к. ночью разрезали сетку забора, что, несомненно, явилось сигналом недалекой опасности огороду и ягодам. Мы первоначально намечали после Л.А. пройтись. Но Алене не захотелось: устала рвать ягодки на солнышке в наклонку; и на часок я ушел один, сделал круг по Партизани мимо Пигулевских, по морю мимо Синёвых, по заулку Веры Мих. и обратно – к Л.А.

Жарко. Очень палит солнце. С удивлением заметил, как за короткое время на очень многих деревьях повяла, пожухла, пожелтела листва… Какой контраст с тем, первым, днем моей первой выложи в мае!.. (Вязы – желтые, акации вянут, тополя побурели, сохнут ивы, жухлые пятна на липе, только-только успевшей зацвести…) И всего-то прошло 3 месяца. Заречные леса тают в голубой дымке, зовут… зовут… по-прежнему. Море темно-голубое, журчащее на отмелях, ослепительно сверкающее… Горячее солнце, свежий ветерок… Долго, долго стоял в заулке Веры Михайловны…

У Лидии Алекс. Алена сидит с Иришей. Ириша сервировала трогательный закусон: чай, яишенку… У Алены в авоське нашлась колбаса, булка. Я устроился в шезлонге в дровяном сарае, подремать на угреве. Но тем временем с моря набежал туман, закрыл сплошной облачностью небо, принес сырой холод, и мы с Аленой пошли восвояси. По дороге побеседовали с Верой Алекс. и Антониной Мих. у ворот Флаксбертов. (Знаменитая киса Веры Мих. родила пятерых уродиков.) Дома, посидели с газетами на веранде, после чего Алена весь остаток дня чистила малину, варила варенье малиновое и даже съездила к Синёвым, которые звонили и просили заехать за лесной земляникой, которую прислал Александр Петрович.

Заметно похолодало. Небо пасмурное. Сыро и зябко. Я тунеядствовал. Вечером читал Булгакова.

19 августа.

Четверг. Высокая белая облачность. Солнце. С трудом усадил себя за партитуру: с 10.30 до 12.30 «глядел» 3 и 4-ю части Шестой симфонии Чайковского. Алена под моим окошком у забора разбирает вишни. За забором Тиша на сосновой горке пытается общаться с той самой беленькой хвостатой кисой, которая всячески с ним заигрывает. С 12.30 до 1.30 записал день. Алена в кухне постукивает ложкой – варит вишневое варенье. Заходил к ней, получил чашечку лесной земляники с сахаром. Тихон спит на своем месте: за диваном на окошке, защищенном от припека специально задвинутой занавеской. С 2-х вдвоем – у калитки, с корзиночкой красной смородины. День установился синий, теплый, с легким ветерком. 2.40 – Алеша прилегла у себя. <…> Встала вялая. Выяснилось, что перед обедом внезапно началась головная боль. Тем не менее решила выйти. Пошли к Нине Соломоновне Верхоланцевой (Алене надо что-то по поводу памятной композиции на цветочной выставке, посвященной Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу). Нина Солом. спала – не стали тревожить. Зашли в гастроном за коробочными селедками, о существовании которых сообщила встреченная И. Болотина. После толчеи и бестолковщины «оторвали» 2 коробки. Тут же встретили Ольгу Александровну (Иннину), пахнувшую на нас многим, многим родным, кровным, утраченным. Мало изменилась и говорит, что и Жорж поправился, слава Богу… Хотели навестить Пигулевских, но у них в саду целая орава молодежи. Не пошли. Зато напротив обнаружили поливающего огород Всеволода Ивановича Павлова (с которым были у Синёвых). Пришлось зайти. Вышла Анна Павловна с чашкой ягод, которые она обрабатывает на зиму. Позвали дом посмотреть: уютно, любовно, хоть небогато и не показушно, зато удобно и мило; очень уютный, укутный, в старых кленах, в сирени, в жасмине участок.

Внезапное явление Пигулевского; вслед за ним – и Зои Ивановны. Ну, тут появились и рюмочки, и водка, и коньяк, и ветчина. Зоя Ив. и Алена, конечно, воспротивились, – и мы ограничились водочкой. Люди милые, чистые, приязненные… И у всех сходные вкусы и стремления. Хорошо беседовали, долго сидели. Уже по сумеркам пришли домой около 10-ти часов. На «главном» крыльце – фигура Т.М., а в травке – сумерничающий Тиша. <…>

20 августа.

Пятница. Ночью ливень. Утром бурный ветер, быстрые облака с севера, частая смена света, тени. Холодно. 10.30 Алеша – к старичкам. Я – за писанину.

В ожидании Али сидел на лужайке у времяночки. (Стась возился с водой у тазов на песочке.) Затем просмотрел газеты. Звонила Аля: просила не волноваться, она у Синёвых насчет машины. Когда приехала, уложила меня дремать на веранде, сама села заниматься. Занималась до обеда. Я же долго не продремал, пошел «обходить» участок. Долго сидел на березовом Кисанином пеньке против окошка, в котором виднелась Алена и серебрился кончик ее флейты. Сидел и впитывал: сосны в ветре; облако в синеве; травы, розы и валун в лучах солнца. (Потянуло туда, где не удалось побывать нынче: на Тихое озеро, в Горки, в березовые кварталы…)

В 5 часов – к Лидии Александровне. Ириша, сама Л.А., Наташа с Андрейкой, еще дама с мужем (альтистка из Мариинского театра) сидели под навесом дровяного сарая – единственном месте, где пригревало невысокое осеннее солнце и куда не залетал ледяной, порывистый ветер. Сидели долго, пока не ушло солнышко. Я следил по вершинам берез, как постепенно стихает ветер: сначала листва сильно, звонко шумела, березы гнулись, качались. Под конец вершины их только слегка клонились и листва спокойно струилась, поблескивая в синеве неба. С грустью и теплом простились с Лидией Александровной… скоро опять всех разнесет «необходимость».

Гликманов не застали: в городе. Немного посидели у Веры Евгеньевны в неустроенности, неприкаянности, неуюте и холоде. Алешка – вылитая помесь убитого Кеннеди и Светланова. Пес истеричный, добрый и глупый.

На море, густо-синем и холодном, шумят пенные тревожные волны, похожие на пляшущие по воде мелкие льдины. Берег Силламяэ тонет во мгле, и горы кажутся застывшими массами гигантских валов. Небо светлое, чистое, ледяное. Только по горизонту лежат цепочки тучек, подернутых сизыми тенями.

Вышли на море от Межколхозного санатория и, подгоняемые ветром, по пляжу дошли до «Мереранны». Там поднялись в парк; у Алены была галлюцинация: показалось ей, что мы в Бонне. <…> Домой – нижним парком, мимо маяка, мимо таинственного, любимого нами обоими, «покинутого» красного домика, мимо развороченного «строительством» (?!) угла покойных Скипиных и по Горной, Вилъде и – домой.