Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 51 страниц)

1944

29 августа.

Отъезд из Новосибирска: погрузка с 9 до 10 часов вечера.

30 августа.

Отъехали в 6 часов утра.

7 сентября.

Прибытие в Ленинград.

1-6 октября.

Дома: очухивался от всего и от Москвы…

7-20 октября.

Мучительное включение в музыку. Пройдено: Третья Бетховена; «Экстаз» Скрябина; Седьмая Шостаковича; «Неоконченная» Шуберта; Моцарт, Es-dur.

21 октября.

В 12 часов первая пробная репетиция: «Эгмонт» Бетховена; Шестая Чайковского (1-я ч.); «Неоконченная» (1-я ч.); Пятая Шостаковича (4-я ч.). (Тихий ужас…)

23 октября.

С 11 до 2 час. групповая репетиция Q [квинтета струнных: скрипки I, скрипки II, альта, виолончели, контрабаса]: Третья Бетховена (1, 4-я ч.). 2.30–3.30 проигрывание Седьмой Шостаковича.

24 октября.

11–2 час. групповая репетиция Q: Третья Бетховена (2 и 3-я ч.); 2.30–4 час. групповая репетиция «духовых» (1 и 2-я ч.); 4–5 час. настройка «медных»; 5.30–7 час. – совещание с Шальманом.

25 октября.

10–11 час. утра – распределение духовых по программам [концертов] до 6 декабря; 11–12 час. Q – доделки Третьей Бетховена; 12.30–2 час. общая репетиция Третьей Бетховена (1, 2-я ч.); 2.30–4 час. «духовые» – Третья Бетховена (3, 4-я ч.). (Строй!.. Форсировка звука!..)

26 октября.

В 11–12 час. и 12.30–1.30 общая репетиция Третьей Бетховена (4, 1-я ч. и кусочки 2 и 3-й ч.). В антракте с «медными» разговор о строе: Бесчинский, Шмидт. После репетиции совещание с концертмейстерами. 2–4.30 у Пономарева – штатное расписание оркестра. Вечером повторение Пятой Чайковского и подготовка репетиции Третьей Бетховена.

27 октября.

Генеральная репетиция Третьей Бетховена; вальс из Пятой Чайковского (работа); проигрывание Пятой симфонии (2 ч.).

28 октября.

11–2 час. Пятая Чайковского (2 ч., вальс и прогон); вечером, с 9 до 10 час. генеральная Пятой Чайковского.

29 октября.

12–2 час. второе отделение программы и куски Пятой Чайковского.

Вечером концерт (1-й):

Чайковский, Пятая симфония

Мусоргский, «Рассвет на Москве-реке»

Глинка, «Иван Сусанин», вальс, краковяк, хор поселян

Глазунов, антракт и испанский танец из «Раймонды»

31 октября.

10–11 час. групповая репетиция v-ni I [1-х скрипок], v-ni II [2-х скрипок], Vcl. [виолончелей]; 11–2 час. работа над Третьей Бетховена.

1 ноября.

12–1.15 – кусочки Пятой Чайковского и Третьей Бетховена. Присутствует Энтелис.

Вечером концерт (2-й):

Бетховен, Третья симфония

Чайковский, Пятая симфония

Успешно, в Третьей – особенно 2 и 3-я ч., в Пятой – пиво…

Теперь можно начать работать нормально.

2 ноября.

С 11 до 2 час. на репетиции Курта [Зандерлинга].

4 ноября.

Вечером концерт Зандерлинга («Серенада» Моцарта; Пятая симфония Дворжака; вальс Равеля). Симфония на волоске – скованность и волнение, вальс – хорошо.

5 ноября.

12–5.30 дома – Первая Брамса; 8–9.30 подготовка репетиции Седьмой Шостаковича; 9.30–11.30 с Саркисовым – абонементы на 1945 год и план декабря 1944 года.

6 ноября.

1–3.30 репетиция с «духовыми» – Седьмая Шостаковича (эпизоды 1, 3 и 4-й ч., где связано с добавочными; 4-ю ч. не доделал).

7 ноября.

11–1 час. репетиция Q «духовых» (повтор вчерашнего; 2-я ч. и кусок начала 1-й ч.); 1.15–3.30 репетиция Q (1 и 2-я ч.); 3.30–4 час. беседа с Друскиным об издании двух книг [о Бахе] и баховских планов мессы h-mol; 8–9.30 дома предварительное проигрывание увертюры из «Фрейшюца» [«Вольного стрелка»] Вебера (странная все же форма!..)

8 ноября.

В 2 часа дня прослушивание виолончелиста Резникова (принят). 6.45–9.15 дома: финал и 1-я ч. Первой симфонии Брамса и подготовка завтрашней репетиции. Очень скверно себя чувствую…

9 ноября.

11–2 час. репетиция Q (квинтета) Седьмой Шостаковича (3 и 4-я ч.; повтор 2-й ч.); 2.30–4 час. общая репетиция 1-й ч. и финала (все + Fl [флейты] + Arpe [арфы]), куски из 2-й ч.

10 ноября.

11–4 час. общая репетиция: 2 и 3 ч., сведение воедино, потом генеральная. (Болезни: Генслера, Дмитриева, Елизарова; беда с добавленным С. Ingl. [английским рожком].)

11 ноября.

12–1.15 краткие куски и основательная доработка 2 ч. Седьмой Шостаковича (исчезновение Коршунова?!).

Дай Бог здоровья Боре Шальману!! Просто незаменимый друг и работник.

Вечером концерт (3-й);

Шостакович. Седьмая симфония

Тишина после 1-й ч., откашливание после 2-й ч. (Даже мне кажется, что хорошо.)

12 ноября.

С 3 до 5 час. совещание у Пономарева об абонементах.

13 ноября.

Дома 12–5 час. повтор Мясковского, Двадцать четвертой симфонии.

14 ноября.

Вечер: авторский [концерт] Шостаковича.

15 ноября.

Вечер: Зандерлинг (Танеев; Прокофьев). Дома 1–2 час. повтор Седьмой Шостаковича.

16 ноября.

11.30–2 час. струнный квинтет – репетиция Седьмой Шостаковича (1, 2, 3-я ч., начали 4-ю ч. и прочли среднюю часть 5-й ч.).

17 ноября.

11.30–2 час. «духовая» репетиция Седьмой Шостаковича (1-я ч. начисто; 2-я ч. вчерне). Нет фактически флейтовой группы; прямо беда…

Вечером сольный [концерт] Ойстраха.

18 ноября.

10.30–11.15 репетиция на вечер.

Вечером концерт (4-й):

Глинка, «Руслан и Людмила», ария Руслана

Мусоргский, «Рассвет на Москве-реке»

Глинка, «Иван Сусанин», два танца, хор поселян

Глазунов, фрагменты из «Раймонды»

С успехом!! – День артиллерии…

19 ноября.

С 1 до 4 час. у Коли Р<абиновича> на репетиции («Песня о земле» Малера).

20 ноября.

Дома с 3 час. до 6.30: 1 и 2-я ч. Первой Брамса и «Фрейшюц» Вебера – бегло. Вечером Ал. Животов показывал свою новую «Поэму».

21 ноября.

Дома с 2 час. до 9.30 с небольшими перерывами (приход О. Вольф, Янцат, обед) финал и 1-я ч. (основательно) Первой Брамса, а также в общих чертах 2 и 3-я ч. (из 2-й особенно гобойный эпизод). Чем больше «учишь», тем дальше кажется освоенность вещи.

Растет понятие «готовности» в сторону «наизусть». А Брамс особенно труден инструментально (кажущаяся «случайность») и гармонически (ткань гармоническая), часто слагается из взаимодействия линий голосов, не будучи в то же время чисто полифонической (?)

Неприятность с Генслером, тяжело больным, устройство которого все, и я в том числе, прошляпили.

Просмотрел Пятый концерт Бетховена. Вот величие! (2-я ч.).

22 ноября.

Дома 12–4 час. окончание Первой Брамса и «Фрейшюца» Вебера. Бегло вспомнил «Неоконченную». Проиграл в первый раз шумановского «Манфреда» – воистину, это как плод, источающий сок и мощь Прекрасного и Божественного!!

Вечером [концерт]:

Малер, Первая симфония с Рабиновичем; Шопен с Обориным.

23 ноября.

11–2 час. репетиция общая (Первая симфония Брамса).

Успел только финал (с него начал, причем на 8, что лучше) и до заключительной партии 1 ч. (Позорная история со вторыми скрипачами в разбитых гаммах вступления к финалу?!) <…> 3.30–5 час. на производственном совещании доклад Оника [Саркисова] об абонементах. Вечер у Черкасовых. Лихорадочное – что редко бывает – и жадное нетерпение продолжать работу над Брамсом.

24 ноября.

11–2.15 общая репетиция Первой Брамса (закончил 1-ю ч. и прошел 2 и 3-ю ч.). Очень хорошо и тонко – даже оркестр, несмотря на бесчисленные остановки, видимо, «увлекся». (Очень удачно по колориту 3-я ч.) Потом бегло проработал «Фрейшюца». Здорово играли и даже пытались хлопать. Только бы не потерять жадности и хотения музыки завтра вечером! Боюсь за простую усталость… кой-какие неточности оставлял сознательно (в 1-й ч.) ради свежести общего.

Вечером дома приготовил завтрашнюю репетицию и проиграл «Сирены» Дебюсси (непонятно, что он хочет с темпами перед tempo I). Надо позвонить в фонотеку.

25 ноября.

11–1.30 общая репетиция (к сожалению, не обычная, облегченная в день концерта, а рабочая). Пройден бегло Шуберт, повторен Вебер. Отдельные такты симфонии и потом quasi («якобы») с пропусками – генеральная (очень устали).

Вечером концерт (5-й):

Вебер, «Фрейшюц» [«Вольный стрелок»]

Шуберт, Неоконченная симфония

Брамс, Первая симфония

Мучения перед концертом. Но очень удачно (опасался напрасно) все было. Правда, спад сил. Поддержал [себя] в антракте пивом. В целом – идеальное музицирование.

26 ноября.

Воскресенье. Полное отлеживание до трех дня. Немного партитуры Моцарта и после обеда наконец имел возможность попечатать фотографии. (Нина Васильевна Шостакович достала поташ).

27 ноября.

11–2 час. общая репетиция по Моцарту (симфония Es-dur), прошел 1, 4 и потом 3-ю ч. До обеда опять немного фото. Вечером перелистал Шестую Чайковского.

28 ноября.

11–2 час. общая репетиция (2-я ч. Моцарта, доделки финала; по Шестой Чайковского: 1-я ч. до побочной в репризе). Красавин, Козлов – впервые; удачные находки в кульминации allegro tenuto [скоро, выдержанно] у всех и полные смычки на перекличках в h-moll’e [си миноре].

Вечером – Цирк. Субъективно приятно, объективно грустно. (Нет конюшни и столь решающего и незаметного внешне подсобного персонала… наш Шальман, Воронов…). Вечером вдруг одолели сомнения в Моцарте (темпы 1-й ч., менуэта). Бегло, но очень внимательно проглядел партитуру.

29 ноября.

Утром 11–1.30 репетиция общая (довольно тщательно). Закончил Шестую Чайковского, местами повторил отдельные такты 1-й ч. Моцарта и финала; затем генеральная (с пропусками) Моцарта. Солнечный, легкий мороз – полный покой, настороженная собранность и легкость в душе. Крепкий сон два часа (немного болит сердце).

Вечером концерт (6-й):

Моцарт, симфония Es-dur

Чайковский, Шестая симфония

[Моцарт] удачно, особенно 2-я ч., потом 1-я ч. [Шестая], несомненно, из моих всех – самая сильная и зрелая. Потрясающий – наш старик – оркестр…

30 ноября.

3.30–4.30 квинтет по Восьмой Шостаковича (3, 4 и 5-я ч. до фуги включительно). Все – как сонные мухи.

Сволочная статья Шапорина в «Советском искусстве» о Шостаковиче. Приезд Юдиной. Звонок В.О. Оттен. У нее часок и у Янцата до двух ночи.

1 декабря.

2 час. – собрание группы контрабасов. 2.45–3.45 квинтет по Восьмой Шостаковича (закончил 5-ю ч. и повторил кусочки из 3 и 1-й ч.).

Утром по пути в Филармонию продолжает свербеть Шапорин и по поводу статьи и вообще как «сила». (В отношении меня тоже). В общем, очень болят нервы и общая колючесть натруженности.

Лютик – уход на Васильевский остров к своим и мое несопутствие ей (ужас трамваев, усталость и беспокойство о Восьмой, а также о предстоящей нагрузке и деньгах. (Книги «Царская охота», сторгованные мной на завтра, и комодик; желание купить – нет свободных ресурсов; надо их делать: концерты, количество партитур и т.д.) Остался дома и весь вечер занимался: проиграл почти всю Девятую Брукнера (обидно, как забывается – в частности трудность темповых нюансов 3-й ч.). Затем начерно продумал и восстановил форму и драматическую линию Восьмой Шостаковича (потрясает с каждым разом все глубже. Особенно линия Великого Ужаса… 1-й части!!.) Окончил все сие в 12 ч. 50 мин. А зайца [Ольги Алексеевны] все еще нет…

2 декабря.

Утром за книгами «Царская охота». Днем дома занимался Восьмой Шостаковича.

Вечером: концерт Зандерлинга (Бетховен). Все, особенно финал, быстро. Просьба скрипачей отменить групповую с 10 до 11 час. 4 декабря.

3 декабря.

Приезд Шостаковичей, и вечером они у нас.

4 декабря.

11–3.30 общая репетиция Восьмой Шостаковича. Основательно проработаны 1 и 2-я ч. и в основном 3, 4 и 5-я ч. (обостренные ситуации с первыми скрипками из-за неготовой в цифрах: 8–13 1-й части. На репетиции кроме Шостаковича – Левитин, Гликман, Каменский и др. Усталый, к пяти домой; Нина Хотхова со своей любовной экстатикой. Без отдыха вечером на спектакль выпуска балетной школы.

5 декабря.

С 11 до 3 час. общая репетиция. Закончена работа над 3, 4 и 5-й ч. и генеральная (очень удачная) 1 и 2-й ч. V-ni I [1-х скрипок] остались на групповую.

Дома – Кутя со своим безвыходным житьем. Чтение Лавренева (рассказы). Вечером охватила растерянность от осенившей неправильности исполнения  [двух быстрых ноток] во вступительных тактах и «незнание» до «последней возможности» ряда мест. Вскакивал в рубашке – проверял.

6 декабря.

11–1.15 по всей симфонии доделки (и вначале ) и генеральная 3, 4 и 5-й ч. (очень чисто). Восторги присутствующих. (Долго повторял партитуру, почти до 3.30). На душе беспокойство. По дороге домой: о билетах директору «Книжной лавки». Очень крепкий сон, пробуждение – одно из редких и давно не бывшее, из цикла «полное счастье». Причина – сон: вечерняя, в золотых облаках и тиши, как наяву с жадностью увиденная, благостная улица в Медведково, у избы Авдотьи; затем алмазная слезинка в глазу против света лампы; и какой-то светлый маршок, доносящийся одновременно откуда-то из другой квартиры.

Вечером концерт (7-й):

Шостакович, Восьмая симфония

Очень удачно. Кругом восторги по адресу оркестра и моему. На самом же деле – чуть скованно (накладки v-ni I, вероятно, «от перегрева» на репетициях в побочной теме 1-й ч. и в 4-й ч.; у v-ni II — в конце, отчасти и от моего волнения).

Потом никудышная ночь у Эрмлера и утром обязательная (почти всегда) ложка дегтя – в виде напоминания Эрмлером (в связи с премиями) моего «провала» Брамса и «неудачи» Шестой Чайковского в Москве год назад. В связи с этим очень заботит необходимость ехать в январе в Москву. Как бы избежать этого?! Во всяком случае – оркестра СССР. Радио-оркестр мог бы быть приятным и радостным.

Очередная вонючая сложность моих взаимоотношений с ВКИ [Всесоюзным комитетом искусств]. Рано или поздно открытая драка, вероятно, состоится… Домой пришли с Жаем [Ольгой Алексеевной] часа в три. <…>

9-13 декабря.

Сам почти ничего не делал (сильная реакция вступает в свои права). Посещал репетицию и 13 декабря концерт Зандерлинга (Третья Брукнера). Эпизод с кровавым хрусталиком люстры во время второго (альтового) материала 2-й части – как капля крови Сына Человеческого; и предстоящий Всевышнему – старик Брукнер. Аналогичный случай на репетиции Зандерлинга в Новосибирске во время валторнового (рядом с гобойным) соло 1-й части Третьей симфонии Брамса, и связь последнего с простым ионическим орнаментом карниза, освещенным ярким зимним днем. Тогда ясно ощутил, как уместно было бы звучание этих тактов «над входом» в храм Аполлона. Столь велика чистота этой музыки; она – как купол света и строгости. Помню, как понравилась (и искренно) эта моя ассоциация покойному И.И. Соллертинскому, отсутствие которого, кстати, все острее и острее ощущаю… ибо говорить не с кем… <…>

14-19 декабря.

Трудно включился опять в работу (16-го – концерт Хайкина, 17-го – рождение Янцата). В итоге: 1) Подготовил программу 23-го; 2) Прочел Вейнгартнера; возился с «редакцией» Зандерлинга. Начерно («по первому разу») прошел Четвертую Бетховена; 3) начал Пятый ф-п концерт Бетховена.

Ажиотаж с домами в Финляндии. Покупка кой-чего из книг. Полное безденежье; очень тяжко висит вопрос о необходимости ехать в Москву… <…>

21 декабря.

Ровно два месяца тому назад условился о «встрече» с березкой на Чернышевой площади на 21 апреля.

Треть срока до этого – окутанного надеждой на просветление – дня уже истекла. Было это в тяжкий день 21 октября…

11–2 час. общая репетиция «Экстаза» Скрябина (успел меньше, чем думал).

22 декабря.

С 11 до 4 час. общая репетиция (цейтнот). Закончил «Экстаз» и на курьерских (хотя по настоящему) прошел всю симфонию Мясковского; нотация оркестру о профессиональном исполнении, независимо от симпатий.

23 декабря.

11–2 час. разразился результат цейтнота, выразившийся в снятии последней части сюиты «Китежа» (колокол в fis вместо f и т.д.) «Дохлая» генеральная «Экстаза» и Мясковского.

Вечером концерт (9-й):

Мясковский, Двадцать четвертая симфония

Римский-Корсаков, сюита из оп. «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии»

Скрябин, «Поэма экстаза»

2-е отделение хорошо: удалось импровизировать. Ценные замечания Каменского об отдельных материалах и тактах «Экстаза». Вчера – аплодисменты оркестра и особенно старика флейтиста.

24 декабря.

12–2.30 репетиция «Щелкуна» на 27-е. Чудесная, легкая репетиция. Успел всю вещь. «Как в любительском оркестре в лучшем смысле этого слова», – сказал Левитин. Утром трогательная похвала моей работы стариком Родэ: «У вас не бывает „зря“».

Прослушивание нового флейтиста: впечатление удовлетворительное.

Вечером с ночевкой у нас Алеша Животов (его «путь» в общественниках).

25 декабря.

Отсыпался и днем готовил «Времена года» Глазунова. Вечером собираюсь на юбилей Радио (приглашен в президиум?!!). Вечером впечатление насквозь серое. Мысли о прирожденном «туше» каждого дирижера в связи с поистине «суконным» тоном Радио-оркестра.

26 декабря.

11–3.30 общая репетиция «Времен года» Глазунова. Инцидент с Тризно, сорвавшего налаживающееся настроение. С великим надсадом прошли всю вещь.

Вечером приготовил репетицию назавтра. Читал великолепное (истинно реалистическое) «На горах» Мельникова [Печерского].

27 декабря.

Краткая, очень легко идущая генеральная репетиция с доделками с 11 до 1.15. Бесконечная общая усталость и чрезмерное спокойствие, которое вечером отозвалось

на 1-м отделении, лишенном праздничности (безобразия и демонстрация Тризно).

Вечером концерт (10-й, последний в 1944 г.):

Чайковский, «Щелкунчик»

Глазунов, «Времена года»

После концерта дружеское и светлое Zusammensein[спаянность] Хотховых, «Куртов», Коли Рабиновича, Пономаря-отца [А.В. Пономарева], Бори Шальмана. Дома у нас – Аля.

28 декабря.

На репетиции у Элиасберга. <…> В 2 часа «порка Тризно» за все грехи.

После обеда Кутя с окотом. <…> Маялся весь вечер, т.к. хотел разобрать папки с дирижерскими бумагами. Поздно вечером проиграл Четвертую Брамса – музыка, излучающая тепло, музыка пламенеющего сердца.

29 декабря.

Работал над редакцией Шестой Бетховена – исправлял «точки и запятые» (особенно динамику). После обеда – бухгалтерия. Вечером – вспомнил и проиграл «Иллюзии» Асафьева. Весь спектакль легко и с обычной скорбью вспомнился… ушедший, как и все многое, иное… Что до музыки, то вся она – функционально и драматургически – великолепна, являя прекраснейшие образчики «формы» (понимая сие синтетически). Не хватает лишь… подлинного таланта создавать материал…

30 декабря.

Отчаянное самочувствие и сон. Проработал над 1 и 5-й ч. Шестой Бетховена с 12 до 4 час. Затем начерно разобрал папки архива. Вечером на концерте Элиасберга. <…> Минутка в пустом, ночном зале.

31 декабря.

Отсыпался. Потом тщательно мылся, брился и пр. Лютик, как всегда, в коловращении лавок. Несмотря ни на что, витает некая торжественность «нового года» и нисходит какая-то аккуратность и тихость, как давно-давно… <…> Давно не было так просто, покойно, без всякой примеси ретроспекций или «ауспекций». <…>

В мире завершается очередной микроцикл… Конечно, все да будет, как будет, но если бы можно, хотелось бы, чтоб… «рухнутость» еще не окончательно перешла в новое качество, которое будет ничем иным, как уже начатком дряхлости. <…> Для этого надо, чтоб отдых, полный и настоящий, пришел до фиксации этого нового качества и чтоб до него оно не успело все поглотить… ибо пока еще только перетруженность, но еще не конец… А коли не конец еще, то хочу всей душой и помыслами, чтоб не приходил он дольше-дольше, чтоб когда уж он придет, встретить его душой – полной чашей, а не наполненной судорогами ужаса и скрежета уничтожения… В ожидании же его Видеть и Слышать, молясь, и еще кой-что выполнить, как, например, «нотатки» [от NB]. С ними пройтись по всему бывшему, еще раз попять, охватить, прикоснуться к нему (а их можно делать только пока будет пульс биться не мертвыми ударами) и сказать свое слово о пути Шостаковича – брата по Дням. Всем, кто пожелает этого и помыслит об этом в пределах мига, – шлю я помыслы и пожелания «долгого блага»… Да будет так. <…>

Пока это писал (7–8 часов вечера), несколько раз звала Жай [Ольга Алексеевна]; там в кухоньке – очаг горит. У него – Рыжик, хозяюшка вокруг теста, а тесто-то живое, таинственное, поднимается, живет по-своему… Там – я и булочки переворачивал, и рис промыл, и яйца очистил. Благо земное…

Звонил, с теплом, Пономарев. Идет в больницу к Люсе и сыну…

1945

Итак, 1945 год…

1 января.

Вчера, после записи, еще тихо и уютно готовили стол. Сыграл 2-ю ч. Пятого ф-п концерта Бетховена. Переоделись. Со звонком будильника встретили вчетвером (Рыжик за столом, со своим блюдцем). Звонки по телефону, потом ненадолго к Янцатам. Утром встали поздно.

До обеда – 2, 3 и 4-я ч. Шестой Бетховена и начерно «Приглашение к танцу» Вебера. Потом вместе на тахте читали. Дрема. Разобрал папку с театральными материалами и дирижерскими, фото (начерно: Новосибирск, Москва; последовательно). Перед сном на часок к Нонне [Лощинской] (открытки «Феи кукол»). Хороший тихий день.

2 января.

Проиграл всю Шестую Бетховена по клавиру, выяснял нетвердые места и проходил их. Также довольно тщательно «Эврианту» Вебера. С 5.30 появление ребят – Володи, Лельки, потом Томми с Куртом и Ниной [Зандерлинг]. Лютик, елочка, подарки в мешочках (смутное ощущение предвзятости ретроспективного восприятия этого и подобного…). После их ухода еще занимался до прихода Рабиновичей (до 9.30). Библия; интересные Колины [Рабиновича] мысли о Шестой Бетховена – как о романтической симфонии; думаю, в целом не может все же получиться.

Чтение (как и 1-го, перед сном) «Петра» Мережковского, с его смутной ассоциативной сферой кошмаров (Тихон во 2-й главе), таких знакомых вообще, и особенно в последнее время окутывающих и пронизывающих подчас все восприятие… и особенно перед сном, когда ложусь и тушу свет. Вот отсюда и рождается желание молитвы, пристанища лампадного, иллюзорного (вероятно?) приклонения… Но хочу надеяться, что все еще раз дано будет преодолеть – как писал – 31 декабря вечером… и стать в покое.

3 января.

12–4 час. занятия Шестой Бетховена и Вебером у стола («начисто», если так вообще может быть).

4 января.

11–2 час. репетиция Шестой Бетховена. Ужас перед необходимостью что-то «излучать». Откровенное признание в том оркестру. Сочувственное их отношение. Помаленьку наладилось. Прошел 1 и 2-ю ч. В антракте беседа с Пономаревым о необходимости мне «чиниться».

5 января.

11–1.45 репетиция 3,4 и 5-й ч. Шестой (с трудом, но с толком). 2.30–3.15 «Приглашение к танцу».

6 января.

11–1.30 общая репетиция «Оберона», «Эврианты» – «крупным помолом». Генеральная «Приглашения к танцу». Отдельные такты и затем целиком Шестая.

Вечером концерт (11-й):

Вебер, увертюры к оп. «Оберон», «Эврианта»;

«Приглашение к танцу»;

Бетховен, Шестая симфония

«Оберон» – очень удачно; «Эврианта» – усталость от однообразия. Шестая – в общем хорошо, но хуже, чем в 1941 г. (кроме 2-й ч., которая очень совершенно вышла, за исключением рывка в последнем F [forte – сильно] из-за невозможности так свежо ощутить источники образов в связи с общим переутомлением и пр.

7 января.

Дохлый день. Вечером укладка и сборы. В 11 часов поездом – на Пюхяярви (мамино «напутственное карканье»). Легкий намек на былое «бродяжное», сон на полке не раздеваясь, покуривание и пр. В 5 часов утра высадка в снежную ночную мглу.

8 января.

Трудное шагание гуськом по цельному снегу; частые присаживания и передышки: в безоконном домике со свечой, на чьем-то крылечке против группы сосен, на закрайках мостов. Следы зайцев и вдоль всего пути лисья цепочка. На рассвете отдых в сарае. Шумит в ушах, и все же некие «ладность» и безмятежность – такие знакомые – проглядывают даже сквозь усталость. Первое неприятное впечатление домов: «по-чужому», «по раздору». Прибыли к девяти в домик. Печь, тепло, женское заботное устраивание «на жердочке» (между прочим, самая уютная, «благостная» форма устроения). Завтрак. В 12 часов на осмотр домов. Не покидает смутное и основное ощущение «полумерности» в осуществлении всего сего – задуманного всеми нами… вообще. А в частности, у меня с Жаем еще и дух «пустошки» существующей, и опыт «пустошки», по существу, и не сбывшейся. <…> Так до четырех, когда, разомлевшие в тепле, еле дождались обеда. Быстрые сумерки и крепкий сон на сене, рядком все. Пробуждение (из счастливых) в сильном тепле, с ощущением высланной ночи и наступившего завтра. Горохов со свечой в горенке. На часах: 11.30. Лютик: «которого?» Горохов: «вчерашнего…» Опять легли, и уж с окончательной безмятежностью сон до девяти утра.

9 января.

Бодрый завтрак и опять к домам. Приезд на «виллисе» Черкасовых, Г.И. [Георгия Ивановича Васильева] и Вали [Янцата]. Мы с Валей, с ружьем по лесу: следы и пути зайцев, танцы их; остальные – с осмотром домов. Коля Ч<еркасов> все больше с мелкокалиберкой. Раскаленная печь. Чудесный ужин, пахнувший юностью (уют, безмятежность, смехи всякие). После ужина «мужики» пошли на сеновал покалякать. Происшествие с «диверсантами».

10 января.

Разлеглись спать. В 5 часов побудка, Нинкино: «Пожилые люди, а что выдумали!..» Мы – на машине на станцию (ночной снег в фарах). На станции сон. Беседа с начальником станции. В 11 часов поезд и к 6 часам дома. У нас – О. Соллертинская, принесшая обещанное.

11 января.

11–2 час. общая репетиция Пятой симфонии Шостаковича (1, 2 и 3-я ч.). В первый раз в жизни не листал партитур перед репетицией – просто уж немыслимо: будь что будет… 2–3 час. под рояль с солистами – Моцарт (симфония для альта и скрипки). В 3 часа у Пономарева совещание. <…>

12 января.

11–12 час. общая репетиция. Закончил 4 ч. симфонии [Шостаковича] и репетиция Моцарта: симфония и начерно увертюра к «Фигаро».

13 января.

11–1 час. отработка увертюры, генеральная с солистами и отдельные места Шостаковича.

Вечером:

Моцарт, увертюра к оп. «Свадьба Фигаро»

Моцарт, альтово-скрипичная симфония

Шостакович, Пятая симфония

Исключительно удачно; присутствие и впечатление Голованова. Шостакович получился со всей свободой, импровизацией, ищущей от ретроспекций, «автобиографичности», текущих «болестей» и пр.; Моцарт – на спокойствии и мудрой красоте.

14 января.

Присутствовал на всей репетиции Голованов. Все в порядке; оркестр не подкачал: читали и играли очень хорошо. (Прошел всю Третью симфонию Рахманинова).

Вечером печатание с анемичной пленки на засвеченную бумагу (!) поездки в Пюхяярви. Получилось одно огорчение…

15 января.

Свердловка и всякие «дела» и сумленья: надо и «чиниться», и успеть выполнить программы, и деньги, деньги, д-е-нь-ги! на лето… И Жай, опять Жай не отдыхает… И все прочее «главное», и мама с ее «ейным». Трудное время… трудные «обстоятельства». Недаром Рыжка хворает, видимо, и с глазком и с лапками что-то… как-то все и куда выплывется??.

16-19 января.

«Устройство» дел и Свердловка.

19 января.

Вечером концерт Голованова: Рахманинов, Третья симфония; Чайковский, вариации на тему Аренского; Чайковский, торжественная увертюра «1812-й год».

«Неправильно» – все: очень много дурного вкуса. Технически непозволительно, в смысле рук, и все же, вопреки всему – радует подлинностью дарования и убежденностью силоустремлений. Что до «1812-го года», то сей «перл» только так и можно, только так и надо. Вот, дескать, материал – сам по себе? – знай лепи его, спасай лепкой, компенсируй «литературщиной»: отсебятиной, «напором», колером. И что же? – вышло Нечто и вышло Здорово.

Доведенные до пороков свойства Голованова, как то: 1) «неясная», «дерганая», короткая рука; 2) непрерывные rubato [ритмически свободное исполнение] и особенно 3) асcellerando [ускорение] – имеют в основе своей либо правильные цели, либо полезные результаты в отношении подчинения оркестра и его максимальной мобильности. Ибо: «1» и «2» заставляют оркестр, «не надеющийся» на руку, проявлять maximum внимания и опасения, буквально за каждую 16-ю[ноту], а «3» исключает возможность всякого «традиционного» отставания «меди».

Эти же свойства, вправленные в рамки настоящей культуры и вкуса, выразились бы: 1) в руке, экономной до maximum’a, заставляющей «приходить» к ней оркестр, притягивающей его «силой»; 2) в абсолютном соответствии возникновения звука во времени с указанием руки. Мы, «помогающие» играть оркестру, часто вредим напряженностью внимания и мудрим излишне. Я уже давно, например, понял, что «специальные духовые» auf такты [из-за тактовой черты] – ерунда (как правило) и абсолютно не нужны, за редкими исключениями.

Симфония Рахманинова – как человеческий документ небезынтересна; в этом смысле даже слегка перекликается с Восьмой Шостаковича: невеселые попытки подвести невеселые итоги. И в итоге – даже невозможность их подведения. (У Шостаковича – кульминация финала; у Рахманинова – неожиданный эпизод джаз-гримасы тоже в финале).

<…> Пора сформулировать мою догадку о неосуществимости в искусстве утверждения окончательного, всеобъемлющего или синтезирующего; о невозможности поэтому создания финалов, содержащих все это, т.е. истинно и только «мажорные» финалы в большом искусстве, попросту говоря, невозможны; те, что есть – или «юны», или «боевы», или фальшивы, или поверхностны, или есть вопль о желании утверждать (Девятая Бетховена) самих себя. И это потому, что истинный синтез всегда трагичен (оптимистический пессимизм или пессимистический оптимизм), как заключающий в себе диалектически «утвердительное отрицание», или наоборот – и просто в «утвердительное» никак не укладывающийся.

<…> Возвращаясь к Рахманинову, могу сказать одно: не весело было у старика на душе. Вокруг сутолока «фиатов» и джаза сверхцивилизованного общества, а на устах оскудевшие следы былых полнозвучий, в соединении давшие произведение, хотя и богатой техники и колорита, но говорящее о жалобе одинокой, растерянной старости, правда, еще не утратившей своей самолюбивой и немного жесткой гордости и тщательно спрятавшей растерянность свою за резко оборванной, как бы насильно достигнутой тоникой конца.

После концерта поздние сборы. Заснули все «с нервами», и каждый со своим, около четырех часов ночи.

«Осиновая роща» (санаторий)

20 января.

Алеша Животов ночевал. Встали в 8 часов.

10 часов машина. Радостной зимней набережной, мимо смутных солнечных воспоминаний и образов «сегодня», и протестом и грустью против совершающегося, – через Неву, на Васильевский остров, за докторшей. К часу дня прибыли на место. Неожиданно приятно встретили елки усадьбы и деревянные лестницы дома. <…> Маленький миг в светлой, тихой комнатке с топящейся печкой и глухим стоном в сердце – обычным при встрече нового одиночества с тишиной. Жалкий и милый, но героически пытающийся не растерять – даже в жалкости – интеллигентности, Щербачёв. Наташина как бы раздавленная фигурка в кресле, в очках и шубке, у входа. Прогулка с Щ<ербачевым> до шоссе (мимо сорок) и кругом. Чудесный снег и воздух.

21 января.

Один направо в «поле». Охваченность снегом, ветром, воздухом, простором, их радость. Радость «своей» среды, хотя и жалостной сравнительно.

Голос маленьких сосен – жесткий и одинокий. Трудность уяснения объединяющей сущности окружающего зимнего мига – его «образа». Мешает также сугубая утилитарность текущего использования окружающего: виснут сроки («Фантастическая» Берлиоза и пр.). Ночью сон: обмелевшая яма; разлив Сорогожи; три хозяина и беседа с ними о сроках.