Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 51 страниц)

Шлось мне очень тяжко: 1) синдром, 2) сердце очень шалит и 3) то новое, неопределенное, еще не определившееся? Дома Аля размела скамейку у входа. Я поднялся, надел шубу (ходил в «искусственной»), и мы еще посидели часок. Поднялся ветер, закружилась метель. Во 2-м часу появление Араповых (Твардовского сняли, судороги Павла и пр., пр.).

После обеда немного отдохнули и, соблюдая друг перед другом разумное спокойствие, оделись, присели и в 3.35 пошли на поезд (Аля оставила у меня свой мешочек). В последний момент прощальное появление дрозда на нашем балконе. 4.06, Аля за стеклом вагонной двери. Толчок, мелькание окон, растущее в хвосте поезда снежное завихрение в молочной дали – всё. 4.30 – дома, у себя. Сторожкая тишина покинутости, стиснувшая сердце. Не сразу сообразил, какое же сегодня число? Вдруг вспомнил (и с Алей вспомнили это перед ее отъездом): День Инны. В тишине и Молчании Неотвратимости… молитва…

Одинокое чаепитие. Вернулся к себе, записал день. Густеют сумерки. Вечером в 6.20 звонил к Але: благополучна, но почему-то внезапный приступ тревоги, беспредметной, не испытываемой давно, до дрожи… до метания… В 8 час. кино «Ущелье ведьм». О лыжниках. Хорошо очень. На пути домой беседа с Медведевым о его возможной слепоте (отслоение сетчатки), зашел ко мне, рассказывал. Страшно. Не знал, что и сказать ему…

16 февраля.

Встал в 8.25. В 8.35 появились первые две синички на березе. Почти совсем светло. Голубеет небо. Над лесом медленно, неторопливо махая крыльями, протянула ворона, словно проплыла. Значит – тишь, безветрие. Когда пришел в столовую, над березняками торжественно взошло розовое солнце. Крепкий мороз сегодня: 20 градусов! После завтрака полежал (сердце стучит). С 10 до 12 час. занимался симфонией Моцарта (вспомнил всю, но… с надсадом). В 12.30 вышел подышать. Сияющий день, синева неба, нерукотворная белизна сугробов. Снег покряхтывает, поет под ногами; сильно морозит, а солнце уже заметно пригревает. Прошел лесом к Араповым. Бабка и внучек. <…> Домой – по кишащему грузовичьем шоссе, влево по Новодеревенской улице через «лунную» лужайку. Пришел в 2.05. После обеда дремал до 3.30. До полдника читал Даррелла. В паузе поглядел за окно на свои березки, и вот внезапно наткнулся на полное свое невежество, в связи с аналогией Даррелла (в «Пути кенгуренка») между тропическими реками и системой кровообращения человека; затем вспомнил и свою аналогию между древесной кроной и кровеносной системой и вот застрял над вопросом: что же, откуда, как и куда «течет» в дереве?! – конфуз… Не забыть почитать о физиологии растений: системе (системах?) питания (2 встречных потока: от листвы и от корней???) Позорное невежество!..

Процесс профессионального развития всегда двояк: развиваясь и углубляясь, он одновременно мельчает и тупеет в своей будничности. Только редкие таланты избегают иссушающего влияния специализации, сохраняя творческую возможность Прозрений через и над материалом, как таковым (сквозь материал).

Истинное познание – есть Преодоление материала???

В 6 час. звонок домой. Все благополучно, но что-то Цуцик слишком бодрячком говорил, какие-то мелочи неполадливые, видимо, скрыла… У себя до ужина дочитал даррелловского «Кенгуренка». Бедные, бедные донкихоты – защитники Природы… Но какая радость, какая отрада, что они еще есть, эти Дарреллы, Хейердалы и др. 8 часов кино «Годен к нестроевой». Картина военная, наша, но, как ни странно, и в ней проглянули крупицы человечности и добра, ныне «котируемые» как мелодрама и дешевый сантимент…

Сегодня символом чистоты и благородства становятся Дельфины!

В 11 час. 2-й звонок Але. Все хорошо. Учуяла-таки, что я под снотворным!

17 февраля.

24 градуса мороза! Деревья в тончайшем инее. Лыжни на поляне кажутся голубыми, а стволы берез – розоватыми. 10–1 час: «Оберон» и 1 и 2-я ч. Брамса. Пока занимался, прошел крупный снежок. В 1 час вышел. Аптека. Обратно через «лунную» поляну.

 
Морозная тишь;
Ликующий свет;
Бирюза неба;
Скрип снега;
Отдаленный гул поезда;
Близкий стук дятла…
 

После обеда до 3.30 полудрема (призраки оркестровых дел: конкурса, пенсии и т.д.). Потом до 5-ти читал: Даррелл «Под пологом пьяного леса» (о птичке «печнике», спевшей благодарственную песню тому, кто спас ей жизнь. «Птица, которая способна таким образом выражать свою благодарность, достойна того, чтоб ее уважали», – говорит Даррелл!).

В 5 почаевничал, наполнил термос <…> 5.45 – звонок к Але. Все как будто слава Богу. Прошелся. Кружок: мимо кочегарки, через «основной въезд» и т.д., со «спиралью» вокруг дома. В лиловатом сумраке, за тонкой облачностью почти полный месяц то серебрится, то тускнеет и гаснет.

В 8 часов советский, да еще ленфильмовский! детектив. Потом в холле моего этажа долгая (почти до 11-ти) беседа с соседями по столу на всякие трудные и для всех больные темы (об информации; о конце, как с ним быть? о чем музыка? Брукнер, Чайковский).

18 февраля.

Ночью проснулся в тревоге и испуге (как Робинзон), показалось, что простудился вчера. На часах 2.30, стоят. Забыл вчера завести. Принял кое-что и кое-как заснул. Но инстинкт не подвел, без 3-х минут 9 час. был в столовой.

Ночью прошел снегопад: деревья вновь густо осыпаны снегом. Утро серенькое, тихое. За окнами столовой – серебряный, оснеженный березняк; вдалеке, на одной из макушек, силуэт сороки. 10–12 Брамс, 3 и 4-я ч. Потом запись дня. 12.30 в аптеку, к некой кудеснице Аллочке, у которой «все можно достать» (седуксен!!). Очень тихо и очень светло. Солнечный диск пробивается сквозь дымку. Домой – через главный въезд. Пришел в 1.30. После обеда подремал очень мало; в 3-м этаже так называемый косметический ремонт, «операция» для слуха неутешительная. Читал Даррелла до 5-ти. Чаевничал, опять почитал. С 6 до 6.30 прошелся «взад-назад» вокруг дома. Придорожные березы; на фоне вечереющих снегов большинство из них «телесные», несколько «смуглянок» местами с диковинным рыжим отливом и только одна чисто белая, мелово-белая (Betula alba! [береза белая]), сливающаяся со снегом. Посидел на скамеечке у входа; сквозь тонкие волнистые тучки еще различима бледная, гаснущая голубизна с плывущим, уже золотящимся месяцем… Приветливо подошла, обнюхала, поглядела в глаза и потрусила дальше по своим делам Аленкина лайка, что живет под горкой. Кино: очень плохая картина о ленинградской блокаде. Перед сном, несколько минут прощания у Т.А. и С.А.

19 февраля.

Тяжелые, гнетущие сны. Ранний, почти одинокий завтрак. После него прощание с Кацевым и Гайдаровым. Немного дремы. Укладка, как всегда, с внутренней дрожью, растерянностью, боязнью. Только уложившись и сев за окончание Даррелла, понемногу успокоился (относительно); я так привык к тому, что я живой, что я жив…

За окном серенький, тишайший денек, медленное падение снежинок, белый шарик солнца в небе. В 1 час дня дочитал Даррелла. Перед обедом – немного на скамеечке у входа; Найда и кот (?!).

Около 4-х постучала Аля с Володей. В 4 выехали; в 5 были дома.

 Репино. Дом творчества композиторов

8 марта.

С утра сильная боль в пояснице. Побуждение остаться дома… Все же решение ехать; все равно часами быть в доме без Али. Вдобавок, погрузить ее в новый круг волнений и забот. А одиночество теперь приучило меня к себе; одиночество, сопряженное с запретом протеста, а подчас и благом отрешенного отдыха от Всего. Выехал в 1.45; 2.30 – на месте. Сильные боли. С трудом в столовую. Еле шагал. Волны пота.

Тает. Серо. Угрюмо, голо. Влажный ветер. Дома – расположился. Посидел, с трудом находя удобное положение. <…> Прилег. Неподвижно лежал в полудреме. Перешел к столу. Полистал Манна.

За окном знакомый березняк, в снегу елки. Полная тишина… Только отопление <…> словно далекий, далекий церковный перезвон – гудит. Вот и сумерки. Вот и новый час одиночества. И хотя нет протеста, но и с каждым ударом сердца в крови льется, пульсирует моя беспредметная тоска. Извечная, молчаливая, неизбывная, покорствующая… Бьется пульс моего Бытия. И одновременно – мысль о благе его, о том, что есть Аля, и обо всем том, что заново ценить научила меня моя последняя болезнь, словно разрешившая меня и от нарастающей агонии, и от гибельного мрака последних лет. Одинокий ужин. <…> Плохая еда. 5 минут до 1-го коттеджа. Домой. Опять разболелась поясница. Общее очень плохое самочувствие. Невольно лезут в голову лимфоциты, Шерманы и пр. Что ж, ведь ничего нет невозможного в том, что все это начало (близкого) конца… Часто думаю об этом…

Читал Т. Манна («Будденброки»). Маялся. Лег в 11. Но еще в 1-м часу не спал.

9 марта.

Ночь неплохая. В 9.20 – завтрак. Аня черненькая тут же поймала меня на похвале Дому кино: сплетня обеспечена. Поясница моя – лучше. На крылечке встретила меня дробь дятла. Тишь, простор. Чистота. Белизна снега. С утра слегка подернутое сизыми тучками небо; проглядывает солнце. Весна света. 11–1.30 – Шестая симфония Чайковского, 1-я ч. Перед обедом кружок до Инкиной горы, немножко в лесок, обратно вдоль залива. Морозит. Крепкий ветерок. Чистое голубое небо. Солнце. Вдоль крыш сверкают сосульки, роняют капель. В лесу барабанят дятлы. Видел одного, работающего на сухой олешине. Вновь подивился силе его ударов и целостности при этом маленького его мозга. К вящему удивлению, набрел на заячий (малик!) след. В густом ельнике среди снежных кочек мелькнула, голопцем проскакала, распустив хвост, белка.

Выйдя из столовой, встретил крепкого, бодрого А.Г. Дембо. Дома подремал до 4-х (в пояснице опять что-то набухло и побаливает: явный песок). В комнате косые лучи солнца. За окошком – озаренные предвечерние снега, березы и бледно-замшевая зелень осиновых стволов. Почитал Манна. В 6 позвонил Але: бодра, здорова; гостит у нас Ева.

Домой – заливом, «лесной» улицей, репинской тропкой. Хмурые сумерки. Мгла в небе, мгла на заливе, по горизонту – узкая серебристая полоска. Резкий ветер. На закате розовое сияние и огненная щель солнца, низко, над краем земли. Дома посидел, не зажигая света. Ясно так видится, как там Аля, как кисы, как все, голоса даже слышатся… 7 часов – ужин. Небольшая беседа с Дембо в вестибюле и – прямо к себе. Вечер – читал и грустил… («странно… очень странно», – говорил старый Иоганн Будденброк…).

10 марта.

После завтрака, выйдя из столовой, несмотря на недомогание (голова, поясница), долго стоял, заново охваченный и пораженный окружающей благостью: чистотой воздуха, светом, тишиной, свежим веянием ветерка, белизной снега. И это здесь, в непосредственной близости от шоссе, машин, города… Боже мой! Что мы творим, живя городской жизнью, обрекая себя на замедленную ежечасную казнь на электрическом стуле…

Медленно шел, останавливаясь, здороваясь, мимо 3-го (Инниного) коттеджа, аллеи березок, еще недавно при Инне бывших совсем маленькими, присел у акимовского домика. Из леса доносится воинственная перекличка, барабанная дробь и весенняя руготня дятлов. Подошел Дембо, издали испуганный моими остановками: думал, не могу идти из-за поясницы.

Дома сон до 11.30. До 1 час. Шестая симфония Чайковского, 2-я ч. Приход Дембо, принесшего лекарство от почечных дел. После обеда крепкая дрема «навзничь». (Идя обедать, видел на углу «лесной» сойку.) Около 4-х проснулся. Не шевелясь, лежал в блаженной прострации. Тело мое продолжало спать. Ровно билось сердце, глубоко, редко было дыхание, как в глубоком сне. Только глаза следили игру линий, очертаний, зрительных ассоциаций, что рождались за окном в ветвях, на стволах деревьев, в смене света и теней. Вот на стволе березы выступила половина лица египетской царевны, вот появился смутный профиль Ершова, а вот – просвет в сосновой кроне стал головой обезьяны и покачивание оной от ветра – медленным миганием ее глаз. В сознании медленной чередой текли бездумные мысли, ассоциации, образы… Но вот Ершов. Его нет. Янцата нет. Коли нет. Кирилла нет. Всего почти моего поколения, которое, казалось когда-то, могло быть только свидетелем «чужих» уходов – ухода «стариков»; все это мое поколение само ушло, само исчезло, само умерло…

А сам я сегодня много старше тогдашних стариков – Ершова, Любоша… И если от нас тех, «молодых», до сегодня пришли считанные дни, часы, если не минуты, то сколько же осталось быть мне? Сколько мгновений??? Уже явственно шелестит последняя страничка – вот-вот перевернется. И для кого-то и я буду причислен к тем, умершим, как будто никогда и не бывшим, но и к вечно продолжающим быть и действовать в Душе и мыслях вспоминающего, пока не исчислится и его последний срок!..

Посмотрел оставленную мне Дембо книжку: «Музыканты смеются». Пошло и неинтересно. В 6 час. говорил с Алей: здорова, спокойна. Дома недолго почитал «Будденброков» и – на ужин. У телефона Пен. Сидим в столовой вместе. Держится очень хорошо. Но несколько слов о «суетности» и ставшем непонятным ему интересе к ней [Инне] все же обронил. В этой связи мечтает о загороде («просто, хорошо, покойно»), …Опять Тибо, опять старый Будденброк.

Дома записал день (предварительно стрельнув в кочегарке покурить… ох, как быть, опять и опять… Прямо беда). Чтение до 11. Сон.

11 марта.

Погожее, ласково озаренное утро! Тонкая дымка. В лесу гулкая дробь дятлов. Живительное дыхание с залива. 10–1 час.: Шестая Чайковского, 3-я ч. (Три «несчастья»: разбил абажур; лопнула под мышкой голубая кофта; разорвал страницу в партитуре Шестой. Приходил «дружок» по куреву: исправил телефон, прибил полку). Перед обедом – тропкой, мимо трансформаторной будки до Инниной горы; посидел у акимовского домика:

 
Свет. Снега. Теплынь.
Тишина и чистота, чистота, чистота —
Дыхание Весны Света…
 

После обеда дрема до 4-х. Проснулся весь в недомоганиях, но перемогся, надел «легкую» куртку и в 4.15 пошел по репинской дорожке, мимо Дома кино до аптеки. Тихо, тепло. На открытых местах дорога расквасилась, стоят лужицы. В ельниках снег кажется бурым от массы вытаявших, опавших за зиму хвоинок. Кой-где по косогорам показалась уже земля. На лесных склонах журчат родниковые ручейки.

Когда пошел обратно, предзакатное солнце протянуло по снегу длинные ломаные тени, бросило в чащу леса снопы косых лучей, затеплилось на опушках, на маковках старых елей, зарделось на стволах сосен. А когда подходил к домику – лес уже угас. Только редкие бледно-розовые пятна света еще лежали, теплились промеж стволов на снегу да кой-где в чаще еловых лап и сосновых крон словно золотой паутиной ослепительно пылала хвоя (в последних лучах).

Дома был в 5.40. Отдышался (очень теплый свитер, упрел весь), переоделся, отдохнул. В 6.30 позвонил Але. Всё слава Богу. Посидел до ужина у входа в столовую. Солнце давно закатилось, но еще совсем светло. Тишина несказуемая. Бездонное, бледное, чуть тронутое голубизной небо. Серебряное перышко новорожденного месяца в вышине. Строгий покой воздетых к небу деревьев. Не оторваться было, не войти в дом…

Какое счастье, какой Дар Божий быть вот так, вот здесь, во всем этом хоть иногда, хоть днями… После ужина записал день и читал Манна.

12 марта.

Утро, как вчера, погожее, в ласке влажного дуновения. До 11 час. сладко подремал, потом до 1.30 занимался Шестой Чайковского (4-я ч.). Перед обедом, как вчера, тропкой до горы. После неосязаемого, ежемгновенно претворяющегося, сокровенного, сумеречного, текущего во мгле безвременья Мира Музыки – мира стихийного совершения – окружающая явь Природы показалась Благостью неправдоподобной. Мир вещности со всей своей зыбкостью, иллюзорностью, представший во всей своей видимой незыблемости и очевидности, был так ярок, захватывающ, прекрасен, неопровержим и конкретен, что поверилось в нерушимость Вещности, в абсолютное Бытие предметного мира как в свершившееся чудо. Когда-то в Вещности я услышал чудо Свершения через Молчание. Сегодня из глубин Свершения я вышел в мир, созданный этим Свершением, вышел в мир, непременным условием бытия которого есть осязаемость… Я встретился с ним, и (справедливо) охвачен был единым чувством и мыслью о том, что Мир этот есть НЕПРАВДОПОДОБНАЯ БЛАГОДАТЬ… (Благо).

На обеде задержался с Дембо (о пересадках сердца, почек и пр.). Дремал до 4-х. Опять не хотел идти. И опять, переодевшись, пошел в Комарово. Зашел в гастроном (сахар), отдохнул на платформе, постоял у ворот черкасовского участка. Вместо обычно расчищенной дороги от ворот тянется в глубоком снегу узкая тропка. За соснами виднеется дом, молчащий, неживой, потемневший… Мысленно совершил маленькую литию, помянул усопшего раба Божьего Николая, с болью и скорбью…

И вообще, шел сегодня с печалью: ибо всё и все, «кто» и «что» имело здесь ко мне какое-либо касание, – сгинуло, ушло, кануло в безвременье… и все окружающее меня сегодня здесь – лишь то, что было тем, ушедшим. Не более. Солнце садилось. Как и вчера, затеплились закатные сосны у дороги, и даже ворона, медленно протянувшая над лесом, была вся розовая.

Пришел в 6.30. Переоделся, принял лекарство, пошел к столовой, посидел с Дембо на скамеечке (NB! о смерти человека как гибели целого мира). Он ушел куда-то, а я, поужинав, вернулся к себе.

Мысли, оказывается, тоже шумят. И чувства тоже. И мало того: они ослепляют; придя домой, раздумался об Але, Себастьяне, представил себе репетицию, кусочки Вагнера… и так углубился во все это, что когда мысль «запнулась», смолкла суета образов – я вдруг очнулся: внезапно окружающее молчание хлынуло в меня, тишина стала Слышимой, охватила меня своим покоем и глубиной, глаза вдруг прозрели – увидели мудрую неподвижность предметов. Спокойное пространство кресла и затворенного шкафа; и стало мне так, будто после напряженного движения, шумного и ослепляющего, прозревший и обрявший слух, я оказался в глубинах утоляющего, отдохновенного покоя, в глубинах глухого молчания, услышавший Его и Прозревший.

До 10.45 читал Манна, но все время отвлекался ожиданием звонка к Але. В 11.15 говорил с ней. Себастьян ей подарил цветочек («за вторую пикколку»). Приедет в субботу. В итоге напряженных записей, звонка и еще не знаю отчего – разволновался, нагнал себе прилив в голове и заснул в духоте ватного одеяла очень нескоро и тяжело.

13 марта.

Проснулся позже обычного, так что даже Дембо пришел узнать, все ли в порядке. День сегодня серый, с тревожным ветерком: недаром вчера заря уже поздними сумерками разлилась фиолетовым полымем. В 11 часов сел за Четвертую Бетховена. Но спокойствие дня суждено было порушить: только вспомнил 1-ю часть Бетховена и перешел ко 2-й части, как мне на голову свалился Никитин со своими групповыми интригами. Из-за него опоздал на обед. Лег было отдохнуть, но сообразил, что Никитин до моего приезда натворит «дел». Пришлось звонить Крастину и проинструктировать его на этот счет. Раздерганный, пошел к Дембо притулиться, поделиться, успокоиться. Не успел прийти к себе, как уже настало время звонить Але. Долго не соединяли. После разговора с ней забежал принять лекарство и отправился ужинать. Долго, до 9-ти, задержался с Пеном по поводу союзно-филармонической распри. («Разогнать бы союз палкой, всю эту кормушку паразитов сжечь!..») И вот сижу у себя с сердцебиением, потерянным днем и досадой на себя за неумение внутренне изолироваться от напастей, тем более таких сравнительно пустяковых, типично «сегодняшних».

А вот дополнение к затронутым вчера темам «вещности» и «совершения»: если б можно было видеть, слышать и осязать Внешний мир только таким, каков он есть, вернее таким, каким он кажется нам; если б было возможным как можно реже уходить в мир внутренний и уж во всяком случае не быть во власти лукавой его самостийности; если б стало возможным, преодолевая его (внутреннего мира) стихийную инерцию, ограничивать ее прямой связью с предметной средой, какое здоровье душевное могло бы установиться при этом, какая мудрость и ясность духа! Вот когда, на склоне дня, вспомнилось мне:

 
Мудрость мхов,
Путь ежемгновенности
И неосуществленный завет:
«Знай, но не помни».
 

Теперь-то уж… поздно (?). Или никогда не поздно??? Ведь прощает Господь раскаявшегося!

О формах аскетизма как выборе «приятной среды» и об истинном освобождении только как пути внутреннего преодоления (Мысль, Власть мысли и Воли) в ЛЮБОЙ СРЕДЕ! (Например, одиночное заточение – не добровольное!)

14 марта.

Суббота. Попозже встал. После вчерашнего напряжения заниматься не стал – читал Манна. Заходил мой симпатяга монтер, чинил телефон; обменялись с ним: я ему трешку, он мне сигареты. День сегодня серый, идет мелкий снежок. Около часу по-особенному решительно звякнули двери, раздалось знакомое «топ-топ» и появилась радостная Аля, с клетчатой своей авоськой под мышкой. Уселась в кресло. Обмен днями: вроде ничего особенного не случилось, а выговорить все – кажется, то ли забудешь, то ли не успеешь… (Эпопея Евы Браудо… старенький Себастьян…)

В 2 часа обед. Дома дрема. Аля сладчайше, оттопырив губки (удивительной детской чистоты и прелести мордашка ее во сне); да и я заснул в укутной безопасности, с ощущением, что «ничего не надо, все здесь…». В 4-м часу проснулись. День низкий, хмурится, темнеет, и все сыплется и сыплется снежок.

Все же пошли: тропкой, Инниной горой, 1-м просеком вправо. Обратно лыжней, вдоль густых ельников, уже по-вечернему сумрачных, пахнущих влажной хвоей и корой. Под горой «переправлялись» через тихо звенящий струйчатыми колокольцами ручеек в снегу. Воздух сегодня насыщен острой, пронизывающей свежестью. О таком дне летом сказали бы: «запогодило, моросит».

Прошли прямо в столовую, в тепло и уют. Рядом Вас. Мих. Решкин (!). Пришел Дембо с сыном. Местный котята ластится, клянчит кусочек белуги. Дома – в тишине, тепле домика, в близости лесной. Под тихую песню отопления я записал день, а Аля сидит с томиком Аксакова. 9 часов 50 мин. вечера. Sic.

15 марта.

Воскресенье. Аля проснулась хорошая. Утро пасмурное. Идет густой снег. Тем не менее вышли. В лесу тепло, но на шоссе сильный ветер с залива несет колючую пургу. Снежные гребешки налипли на стволы; розовый березняк под горой. Незаметно дошли до черкасовской горки. Всюду стаи лыжников, толпы воскресных трудящихся. На склоне Инниной горы встретили красавца водолаза и тут же видели, как какой-то дядька, несясь на санках, переехал лапу знакомой моей собаке. Дома внезапный звонок телефона. Приехала некая особа от Нонны: скончалась вчера (14-го, в субботу, в 2.30) Нина Хотхова. Письмо Нонны. Умоляет устроить Богословское. Особа суетливая. Неприятность, которую трудно описать и которая на нас с Алей очень сильно повлияла (вместе с известием о Нине и трудностями хлопот, предстоящих Але). Аля проводила ее на автобус, довольно долго задержалась, я ждал в столовой. После обеда сон. По пробуждении нежданная-негаданная вспышка Алиного раздражения в ответ на мою реплику по поводу этой особы. Я обиделся как дурак и тоже не сдержался. В итоге остаток дня прошел в молчании и обоюдном огорчении. Тем не менее Аля на ночь дважды сказала «спокойной ночи», не расслышав моего ответа. После ужина заходил Дембо (об аренде, о Кабалевском). Вдобавок в коттедже стало страшно жарко (25°!), пришлось звонить в кочегарку и выстуживать комнаты безопасной вентиляцией: форточками и дверьми… У Али на губе – большая лихорадка.

16 марта.

Проснулись вялые. Поползли в столовую. Падают редкие снежинки. После вчерашнего снегопада сугробы лежат обновленные, пушистые, без единого пятнышка, следочка. Снега отражают лучи невидимого солнца, и высокая облачность, и воздух напоены ослепительным серебряным сиянием.

Дома сразу легли и оба уснули почти до обеда. После обеда Аля начала усиленно лечиться: пускать капли в нос, полоскать календулой горло и пр. Стало ясно: простужена и недомогает. Конечно, и вчерашняя ее вспышка (как сама призналась), и сегодняшняя вялость – нездоровье. Губа болит и дергает… лежит тихая и грустная. Решили: ей уезжать, не дожидаясь ужина, в 6 часов. В 5.51 скрылся увозящий ее автобус. Промеж черных сосен кровавое пятно заходящего солнца. Давно я не испытывал такой острой, до слез, боли разлуки, внезапного одиночества и жалости к «отправленному» домой стоическому Цуцику. Вместе с очередной селянкой глотал слезы, с трудом сдерживаясь, чтоб не заплакать… Придя к себе, записал вчерашний и сегодняшний дни.

Господи, сохрани и помилуй… 9.30 говорил с Алей по телефону. Пока ничего, не хуже. Говорит: «Мне здесь лучше, нет смены температур». Обещала беречься. Зашел на 15 мин. на телевизор – и к себе. Чуть морозит. На снегу – искорки. Вдали одинокая фигурка Ани-черненькой. До сна читал Манна.

17 марта.

Утра сегодня не было: не было ни утренней дымки, ни полутеней, ни хрустального ледка; золотистое солнце быстро поднялось из-за леса, раскинуло золото лучей и сразу стало делать свое (дневное) дело; и с ним сразу поднялся и засиял торжественный день Весны света, в легком ветерке, грузном падении комьев снега с деревьев, в налитых светом прозрачных тенях, в звонкой капели с крыш.

После завтрака дремал и занимался. С 11 до 1 час.: 2 и 3-я ч. Четвертой симфонии Бетховена. До и после обеда немного попетлял среди коттеджей и вокруг территории. После обеда сладостно дремал. Долго не вставал, отдавшись беззаботности, тишине и теплу домика, любовался на сосульки за окном, следил за лучом солнца, медленно передвигавшимся по одеялу, слушал тихий гуд отопления. Потом перешел к столу. Читал Манна.

В 6 часов позвонил Але. Чужой голос сказал: «У нее доктор» (?!). Голосом оказалась Ева, а доктором – Тамара. Аля никуда не пошла, вызвала доктора, взяла бюллетень по 20.03 (?!). А воды теплой нет как нет! Говорит, что 36,7. Если так, слава Богу. Тамара ей сделала укол полиглобулина. Голосок бодрый, видимо, правда, что ничего страшного. Дай Бог, дай Бог, дай Бог… Пока говорил по телефону, в домики носили новые ковры! После ужина записал эти странички и читал Манна. (А Нину, всю посиневшую, увезли куда надо…)

Вот любимое стихотворение Ганно Будденброка:

 
Луна на небе светит.
Плач детский будит спящих.
Бьет колокол двенадцать…
Утешь, Господь, скорбящих!
 

В 11 позвонил вернувшемуся из города Дембо, и он ненадолго заглянул ко мне. Хорошо и просто с ним. И отрадно…

18 марта.

День хмурый. Низко нависло свинцовое небо. Еще вчера, с вечера, на закате поднялись тучи, и всю ночь был снегопад. Очень тепло и безветрено. Влажный снег покряхтывая, оседает под ногами. После завтрака неодолимо дремал. (Перебрал опять валерианы вчера). С 11 до 1.30 – финал и 1-я ч. Бетховена.

После обеда опять спал до 4-х. Сел за «Будденброков». В окна сочится водянистый снежный свет. Елки стоят почерневшие. Сосульки слезятся, роняют частую капель. Несмотря на ранний час, в домике уже сумеречно. Пришлось зажечь лампу. В 6 часов разговор с Алей: 36,8°. Ничего не болит. Только ноздрю «заклинило», полежит в постели. Сережа (Попов, врач из Военно-мед. академии) вторично предложил любые услуги. Была Аннета. «Ломится» «Сами» (Бушей). Пока, слава Богу, ничего страшного нет, но гриппозное нездоровье налицо. Хорошо, что полную неделю может высидеть дома. Дома до ужина продолжал читать. После ужина сидел с Дембо в вестибюле, «очухивался» от синдрома своего злосчастного (интересный разговор о неизвестной природе и сущности кожи как органа; о Ярошевском, московском гематологе, Вовси и др.; об Алиной родинке).

На улице оттепель, острая сырость, сумрак.

Еще один любимый стишок Ганно Будденброка:

 
Лишь пойду к своим тюльпанам
И начну их поливать,
Входит в сад горбатый карлик,
Чтобы всех их обчихать…
 

В 10 часов сбегал еще раз позвонил Але, попросил поставить горчичники. Голосок у нее бодрый. Дома продолжал чтение Манна. Поразительный Писатель…

19 марта.

Четверг. После завтрака заходил Дембо за бинтиком: натер ногу. 10.30 пошел в аптеку. Поначалу (не переждав синдрома и «покуря») еле полз. Но постепенно кровь побежала быстрее, ноги «пошли», и стало хорошо и восприимчиво. Высокая облачность и снега струят встречные потоки ослепительного света. И на этом великом свету березы по опушкам уже обозначились шоколадными дымками. Теплынь. Следы шагов наливаются сизой снежной влагой. Еловая хвоя унизана светлыми каплями.

На обратном пути зашел на горку к детскому садику. После снегопадов здесь еще никто не был. Шел по целине, ступая вдоль желобка засыпанной снегом лыжни. Прошла здесь до меня по таинственным своим лесным делам только одна киска, оставив цепочку следов с ясно отпечатавшимися подушечками лапок.

Домой пришел в 12.30. Отдохнул, посидел и пошел за кипятком, увы, не принесенным услужающей теткой. У столовой на сосне пара ворон. Карканье самца, гортанное, переливчатое, нежное, певучее – явная любовная песнь. После 6–7 карканий – пауза. Во время «пения» разворачивает веером и сворачивает хвост, похлопывает легонько крыльями. Самка, подтянутая, слушает и во время пения проделывает те же движения, хотя слабее. Внезапный отлет самки. Карканье вслед ей самца. Но уже совсем иного «окраса» и колорита: резче, звучнее, значительно выше; не то вопрос, не то напутствие (не грубое). Появление вблизи сосны людей. На сей раз карканье обыкновенное, резкое, картавое, крикливое, что называется «во всю воронью глотку»; предупреждение всем: «будьте начеку!»

После обеда сон до 4-х и чтение Т. Манна. Потрясающе!!. Какой ум, какой дар, какое проникновение!..

Мое счастье – это моя ПЕРВОЗДАННАЯ способность «открывать» мир, как чудо. Присущей мне некий «антиснобизм». Черта эта, несомненно, связана с малыми знаниями (незасушенность «эрудицией»). Это как бы свойство человека, долго бродившего в сумерках и пораженного красками в луче света. Это навык в мелочах находить и видеть многое. Это навык в знакомом, обыденном открыть Новое (Дерсу Узала!).

В 6 часов звонил Але. Все так же. Чуть лучше. Тамара еще раз уколет полиглобулином. Зашел до ужина к Дембо. О том о сем (о Капелянских). Дома записал день и долго, как гениальную партитуру, читал и ИЗУЧАЛ «Будденброков» (!).

20 марта.

Утро солнечное, но весь день мой сегодня неполадливый, как внутренне (курево, валериана и пр.; явно перенапрягся вчерашними записками и поздним чтением Манна), так и внешне. После завтрака, подремав, по настойчивому совету Дембо, со знакомым чувством ненужности и тоскливости (как во время хождения по заграничным магазинам) обошел, оглядел и записал адреса дач на «лесной дорожке» на предмет предполагаемой аренды. Вернувшись, попытался читать, не смог из-за полной рассредоточенности.

Пошел пройтись на горку Инны. Хотел нарвать для дома почек и сережек, но, к удивлению, ничего не обнаружил: почки еще совсем зимние, а сережек просто не нашел даже на ольхе (!).

Встретил Пена, тут же заговорившего о союзно-филармонических делах… (в смысле моего контакта с союзом). Зашел на залив, подышал. Потом отправился на «акимовскую скамейку». Только расположился, как появился Мнакацанян <…>