Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 51 страниц)

11 августа.

Пятница. У Али за завтраком – «зигзаг». Мои две попытки – на море. Вернулся, неуютно, ветер. Я зябну… Посиживаем на веранде. Шахматы, Очень прохладно, небо сереет. После обеда – печка. <…> После сна хотели к бате и в Нарву, за подарком. Такси нет: прямо в Нарву. Ювелирторг. Обратно: очередища. Присоседились к девице, едущей за раскладушками. После ужина мы к Копам, а они – к нам. (Фото от Олега.) Вместе к ним. Неприятная встреча с Лавровым; вышло – он напрасно хлопотал о «первом» участке. Ожидание Яши. У них – шахматы, Аля и Яша. Яша к нам за раскладушкой.

12 августа.

Суббота. Крепко дремал. Уютно. Аля – топит, гладит. К 1 часу Коп и Яша. Пиво. Аля и Яша в саду за шахматами. Мы с Коппом – «философия» (о раке Природы). Обедать не пошли. Отдыхали перед «гостями». Питье (хотя и корректно). 6.30 – в гости Либерман. С ним в саду на опушке сосенок. Начало ненастья. Буря. Ночью домик сотрясается.

13 августа.

Воскресенье. Завтракать не пошли. Совесть… Чугунная морская даль, кипящая белыми валами. Холодно, вихрь, но ясно. Пришел Сергей [Кротов]. Его больные темы: судьба отца, та эпоха… Анна Максимовна, с гвоздиками Але. Исчезли Копели. Звонок к ним: уехали еще вчера… Появление Либермана. Разбор 13-й партии вместе.

14 августа.

Понедельник. Морем к бате (молитвенник). Хрустальный, синий день. Тень холодная. Солнце печет. Договорились о воскресенье: благожелательно, слава Богу.

К Сергею. Неожиданно решили – в монастырь. Обед у них, и в 4 выехали. Все удачно и благостно: и матушка Силуана (художники, а благодати-то сколько!), и Лидия Сергеевна (за хлебом), и «старый Волк» (грузди и папироска), и всенощная (трое мужчин; Алино лицо; Воскресение Христово на иконостасе и лучи вечернего солнца).

К Чудотворному источнику. Алино: «Умой лицо!» На обратном пути озерцо Глухое. Слава Богу!!. Вечером с молитвенником. (Я: матушке Силуане – 30 [руб.]; Аля: Волку тоже 25).

15 августа.

Вторник. Тихо. Сумрачно. Только прилег – приезд Юры и Бори [Никитина]. «Доклад» их. Аля – яишенка, салат; их коньяк. <…> На веранде – пиво. Моросит… Аля – с посудой. Проводили их на 6-часовой автобус. Вечером гнет совести достиг апогея. Аля стирает. После ужина – на море; встреча госпожи Лавровой (??), Пигулевского. Аля сильно затопила. Перед сном сегодня я – с молитвенником, но… почти не мог вникнуть…

16 августа.

Среда. Тепло. Пасмурно, ветерок. После завтрака на веранде. Начал заниматься. 10.30–12.30: 1-я ч. Четвертой Брамса. Сразу теснившие последние дни смятение и тьма духа – отступили… (немного). Аля рядом – с «Соловьем». У веранды воробышки и Алина дроздиха клюют булку… Приходила белая киса. Аля: «ООН!!» Немного с молитвенником.

После обеда к Анне Максимовне: дремала. Сказочное благолепие в ее домике: под окошками полянка, тишина, огородик. Вдалеке прошла гроза. Подождали. Налетели мокрые скворушки. После ужина – к Волковым. Его нет. Приветливо. <…>

17 августа.

Четверг. Тяжкое пробуждение. После вчерашнего… не занимался. Вихрилась совесть в перемешку с очередным бессилием. <…> Аля же, наоборот, загрузилась: утром наколола целую поленницу, после обеда села за «Соловья». Я – в кошмаре, с детективом. Наконец, в 1-м часу пошел на море (один). Теплынь. Серебристая мгла неба и водной дали. Мягкое, влажное дыхание моря. Слабый плеск воды, пахучая полоса зеленых водорослей. Дошел до камней. В устье, как всегда, лодка с носатым старичишкой. Посидел в тихом безнадежье, дышал. Мой тополь вывернут бурей. В парке в позапрошлом году погибла моя ель. Теперь вот – тополь, тот, что был вехой еще при Инне…

После ужина молитвенник. Аля подтопила. Всеми силами старался выбраться из тьмы душевной. Плохо удавалось, но все же стало немного легче. До ужина Копель с парторгом и арбузом. Рано легли.

18 августа.

Пятница. Заставил себя собраться, и с завтрака почти до обеда – 2-я ч. Четвертой Брамса. Поначалу ничего не слышал, но постепенно вник в звучание. И читал молитвы. После обеда подремал – и на море. Нельзя же совсем гибнуть. Но тут неуютно: сквозь дымку туч солнце печет, очень влажно, а ветер, хотя южный, – пронизывает. Поднялся в верхний парк, к прудику. Здесь благостно, тихо, шелестит листва, безлюдно… У Али с утра рецидив страшной головной боли. Утром пыталась работать «Соловья», а сейчас осталась лежать пластом. Отсиделся. Захотелось пройтись. Опять через рынок на море. <…> Распустился, надо остатнее время взять здесь что только возможно. Гнетет проблема Али: нет лада… Но есть любовь и понимание. И если быть на высоте, будет и лад. Надо, чтоб был.

На море – хорошо; ветер стих, солнце опустилось ниже. Голубая благодать, журчание прибоя… Даже крякнул вслух: «Ох, хорошо, ох, хорошо». Нет, нельзя больше распускаться! Надо идти, идти и надо дышать: спокойно, глубоко. И быть в Добре и Приятии. Дома 5.30. <…> Посидел у крыльца с воробышками, кишащими в траве в двух шагах: привыкли. Подошли Копели. Подсели к Але. Помаленьку оживилась. Условились вместе обедать. По уходе – молитвы.

19 августа.

Суббота. Проснулся плохой, дергал Алю, чтоб взялась за обед. <…> Все-таки пошла в лавку. Я – на веранде: 3-я ч. Брамса. Молитвы (жаль, что многого не понимаю по-славянски). На обед к Копелям, к сожалению – пиво… Осадок, нечистая совесть. Аля. Нудно. Ушли поздно. День и вечер – благорастворенный. Теплынь, тишь…

20 августа.

Воскресенье. 10.15 в церковь, по Айе. Райское, тенистое, свежее утро. В церкви жарко. Аля со свечечками почти всю службу выстояла. Я – выходил; сначала неприятие, одоление греховными образами до ужаса… С отчаяния стал взывать об исцелении от болезней <…> тупости и окаменения… Вышел на скамеечку, и когда вернулся – растворились Врата и зазвучали молитвы причастные и слова: «…но во исцеление души и тела» (!!) Выждали молебен и панихиду усатого старичка по его жене. <…>

Благостный, солнечный, благословенный уголок опушки леса, обступившей обновленные стены церковного кораблика. Елки с особенно сильными нынче «пальчиками» вершинок, сосны, дубки изумрудные, в небе – кружевное оперение высокого ясеня… Легкие тучки. Теплынь. Изредка тихое дуновение. Потом замыкание калитки матушкой – пустой храм, две лампадки. Батя с трепетом сердечным и слезами: «Христос невидимо предстоит», «Раскаялись?» Оба на коленях. Исповедь. Причастие. Голос поющей матушки. «Теплота». Минутка на веранде у них. Подарок Але – молитвенник от бати. Приход людей с младенцем, крестить. Домой – пешком. Заходила без нас Стрижова с кем-то. Обед у Копелей. Все сегодня по-иному. 6 час. – домой. И Копели к нам. У крыльца с ними. Вечером благая тишь. Совершенно особенная, осенняя, затаенная сосредоточенность и неподвижность зеленой глубины листвы. Даже налетающий ветерок, пошевеливающий ветки, или птицы, порхающие среди них, не нарушают этой углубленной, приемлющей самое себя завершенности – последнего самопогружения блага.

В 7.30 Зоя [Стрижова] с мужем и некой Светланой Константиновной. Расположились в беседке под жасмином. Аля с Василием Платоновичем – за шахматы; Зоя – в неутомимых, самоупоенных рассказах о «содеянном» и «достигнутом»… Сидели дотемна. Потом провожали: мы – их и опять они – нас. Осмотр дома, где они остановились на Нурме. Палатка.

Известие о Софе и Ефиме… от тетки на улице.

21 августа.

Понедельник. Встали хорошо. Мои сны: 1) в поездке с Кнаппертсбушем, Вальтером, Коутсом! 2) об измене Али… Подремал; до обеда на крыльце – запись дней. Аля рядом – с «Соловьем». Верещат рядом детишки. День погожий, но с ветерком.

Немного финал Четвертой: немного, но ярко. После обеда Аля на веранде, на раскладушке. Я только присел над тазиком – переполох: Зоя Николаевна со «свитой». В беседке оживленная беседа о балетах со Светланой Константиновной. Через час уехали прямо в город. Мы с Алей на море – до камней. Знакомый пограничник с девицами. Посидели. Течение реки видно далеко в море – полосой всплесков. Шорох и шипение воды на песке. На полпути домой, у обрыва дюн – на ящике оба, рядком. По очереди в море – ополоснулись. Очень жарко. Следы: «ноги» и «гусиные лапы». Домой – кругом по реке. Душно. До и после ужина смотрели виртуозов бадминтона на корте в парке («девочка-окунек», с толстой косой, метким глазом, волей, содержанием и самолюбием). Дома вместе – увлеченный анализ шахматной партии (той, что кончилась вечным шахом Спасскому).

Легли в 10 с надеждой: завтра – на ту сторону. Ночью вставал, пил чай и долго слушал глухое молчание ночи…

22 августа.

Вторник. Бодро встали. Но после завтрака вдруг немощь, муки безволия, поиски объективных поводов не ехать: «да жарко, да небо ненадежное, Аля, мол, вяловатая». Чуть не поссорились. Внезапная правдивость моего признания истинного состояния спасла: решили ехать докуда удастся, как Бог даст. К реке. Тишь. Гладь реки как зеркало. Но с запада поднимается пелена мглы. Плывем. На въезде в Россонь краткий дождичек. Лодка идет легко и ходко. У малой отмели Аля села на весла. Молчание затуманенных далей. Стога. Причал у баньки. Приветливая дама из прошлого с мужем – сугубым работягой (их голубой катерок). На выходе к Чертовой горе – дождь. Спорый, но недолгий; спасались под липой и у крайней избушки под навесом. Лес. Запах прибитой дождем пыли, смоченной хвои. У обрыва над моим плесом – привал, завтрак. Увы, какие-то дачники неподалеку, их костер под обрывом, кругом все какое-то мятое, затоптанное… В Горках – у дома Лидии Григорьевны. На дороге – дед. Узнал, заулыбался голубовато-белыми глазами. Гостевание; Тузик, рвущийся с цепи; овца у крыльца; доение козы. Приход его величества пьяного рабочего «класса», трапеза, кошмар пьяной трепотни, духоты (уха из линя). Приходил в себя на крыльце (отдышался). Жалостный и страшный распад бывшего моего крестьянского рая. Мира, где, казалось, было когда-то спасение от всего… (где жила «своя» среда!).

Стадо овечек, плотной одинокой кучкой уходящее по дороге. Неистовый треск мотоциклов на дороге, вдали туча пыли от снующих в совхозе грузовиков. Всей компанией – к Прасковье. Древняя изба. Лесная благодать, почти заплотинное царство. Прасковья, спящая на скамейке. Проснувшись – предстала этакой расплывшейся дачницей-гегемонкой. Посидели. Осмотрели избу. Поласкали Киску. Тронулись. Прасковья – «в желтых огурцах» с нами до полдороги. Аля, потрясенная до глубины души Прасковьиным обликом и флюидом…

На выходе из лесу просвеченная солнцем розовая поляна, поросшая крохотным пухом иван-чая. Отчалили. Солнце низко. Аля – на веслах, наслаждается. Речное молчание, речной запах, журчание воды, низкие ласточки над тростниками. Порой режущий треск проносящихся моторок. Дома были в 8.30. Голодные, съели подаренных Лид. Григ, копченых окуней и подлещика, с жадностью пили я – кофе, Аля – чай. Легли рано, но спали оба неважно. <…>

23 августа.

Среда. После завтрака разбирали шахматную партию. Потом я – под одеяло, Аля – на солнышке у крыльца с «Соловьем» и воробышками. Облачно. Ветрено. После обеда – сон. Я – недолго. Але никак не очнуться, долго не приходила в себя. К 5-ти часам нараставшая небесная мгла разрешилась короткой грозой. Похолодало. На веранде. Долгая беседа о предстоящих почти неразрешимых проблемах ведения хозяйства и быта. («Праскивида» и пр.) И о том, как выкарабкаться из них и как неоткуда нам ждать помощи.

После ужина продолжение темы о быте. Партия в шахматы. <…>

24 августа.

Четверг. Ненастье. Ветер. Дождь. Холодно. Не пошли завтракать. Доспали. <…> Попитались чем Бог послал. Я дремал, Аля убирала, вытирала пол, затопила и впервые села заниматься. Я сходил за газетами, записал запущенные дни на веранде, при обогревателе.

После обеда смотрели партию Спасского – Фишера. Аля легла с журналом. <…> В 6-м часу кончил запись дней (до сих пор). Аля ушла в магазин. Дождь кончился еще утром. К 5-ти холодный, затученный день посветлел, кой-где голубые просветы. Ветер упал. Тихо.

После ужина покупка Але брючек. Кружок в тишине вечернего парка, домой – по безлюдной Айе. Много сильно пожелтевших лип; желтые косицы на березах.

Дома – у круглого стола. Подвинули посуду – сели за шахматы. Сначала я сплошь портачил. Но когда Аля объявила «полную силу», вцепился в фигурки и я, и долго крутился, и сопротивлялся в Алиных лапах. Ночью пил молоко.

25 августа.

Пятница. На зов будильника – отмолчались. Выспались. Мылся, как всегда, из крана в саду студеной водицей. Синее, холодное утро. Золотом горящие стволы сосен. Низко плывут белоснежные груды кучевых облаков. Обильная роса. Завтрак дома. Аля: «Есть всякая вкуснятина». Сварила кофе, на столе: сыр, колбаса, яички, помидоры. Сам Цуц лакомится какао.

Алена, одеваясь: «Мормазетка заработала штаны!» и «Балагур-весельчак – транжира!» Аля села заниматься (работала до 12-ти). Я – около, на постели в сладкой дреме. Потом ходил за газетами. Аля, конечно, вцепилась в доигрываемую партию (Спасский – Фишер). Еле оторвал ее. До обеда на пляж (за батю и обратно). Ласковое солнце, свежий ветерок, вереницы облаков, журчание моря, невесомый воздух. Сияющий день. Хотели после обеда в дальний лес. Но пока Аля подклеивала свои вырезки о шахматах, день затучился, потемнел. Похолодало. Я сел заниматься на веранде (Четвертая Бетховена, 1 и 2-я ч.). Аля в комнате – за «Соловья». К 5-ти часам к Анне Максимовне. Закутанная в платок мышь в своем домике. Очень рада и тепла (о «выводах» стариков, о «как быть»? о фильмах ее зятя – «Каникулы Банифация», об отъездах в Ленинград). Домой, очень похолодало. После ужина дома. Светло, тепло. Записал день. Аля с книжкой Эльяша о балете (взятой у Синёвых). 9 вечера – партия в шахматы, по окончании Алена: «Черные играли гениально!» (Это я – черные!)

26 августа.

Суббота. Оба вялые. Завтрак опять дома. Пока Аля брякает посудой, убирает, подтапливает – дремлю. Начала играть, занималась до 12.30. Я медленно, недомогая, встал, наскоро брился, сплавал за газетами; придя, читал их. Холодно, сыро. До обеда проверка партии шахмат. В 5-м часу приехал на Дм. Вас. Копель. Поехали в Нарву. По дороге – гладиолусы Фире. У них очень холодно. Выручил ужин со всякой вкуснотой и тремя рюмками водки. Вечером Аля в ванной. Когда пришла ложиться, я уже засыпал. (Копель подарил еще один крестик.)

27 августа.

Воскресенье. Проснулись веселые и высланные. <…> Но после завтрака опять недомогание; видимо, простыл-таки у Анны Максимовны. Квартира здесь сущий ледник. Между завтраком и обедом весь день спасался под одеялом на диване. Аля с Копом – за бесконечными шахматными премудростями. После обеда схватка Копеля, Фиры и Алены на тему дымоходов в пресловутом «нашем доме»… Ушли около 5-ти на автобус. Ожидали около часа. На улице тепло и ласково. Наконец около б-ти – автобус. Рыжая великанша кондукторша, севшая мне лобком на плечо…

За окном синева реки. Сжатые поля в вечернем озарении. Успели в столовую на ужин. Вечером Аля на моей постели. Долгая беседа о предстоящем: 1) о хозяйстве, с которым Але и думать нечего справиться одной (Филармония! Консерватория!) Перебрали всех бабок, к которым можно будет взывать о помощи… 2) о «трудовом капкане», в котором мы оба зажаты, о невозможности вместе выйти из игры, т.к. у Али нет пенсии, и т.д. и т.д. Просто не представляю себе, как выдюжим. И совсем не вижу себя и своих возможностей за пультом… Говорили спокойно, трезво… Будь что будет… Будем стараться плыть…

28 августа.

Понедельник. Завтракали в столовой. Аля – с флейтой. Сегодня она нездорова – голова болит и нос не в порядке. Я с 10.30 до 12 на море. Море в тонкой дымке. На горизонте, за рекой, смутные очертания облаков. Тишь. Ласковые журчинки. Чудотворная легкость воздуха и дыхания. Тихое солнце. Дошел до камней, на обратном пути посидел на скамейке. Подходил старик-носарь с мужем Одинцовой, Людевиг (!!). Вдали, совсем низко, над гладью залива видел пронесшуюся стайку уток. Рановато… После обеда Аля с недомоганием – спать. Я – с Четвертой Бетховена (3 и 4-я ч.). Потом с журналом «Наука и жизнь». К 5-ти резко потемнело. Близится гроза. Непрерывные, во весь затученный небосклон, раскаты и удары грома, спорый дождь. Вышли на веранду. Домик вздрагивает от громовых раскатов. В 7 часов посветлело. Дома – немного у Синёвых. Аля опять с 18-й партией. Потом засела чистить заржавевшие от сырости свои ключики. Я – с журналом, читаю статью «Наслаждение – инструмент эволюции». (Обсуждали варианты дней отъезда.)

29 августа.

Вторник. Столовая. Очень свежо. Мглисто. Дома Аля затопила и за флейту. Я записал дни. На веранде очень холодно. И сыро. Только бы нам от этой сырости не заболеть напоследок. Вдоль моря – до заставы; сегодня над морем голубое молчание. Серебристо-лазурная тишь. Даже журчания не слышно: только легкие всплески. В бледной синеве неба – редкие островки белых чешуек. Пригревает солнце. Порой северный бриз чертит на воде темные полоски ряби. По краю моря лежит узкая полоса осенней сизой мглы, с белеющими над ней вершинами далеких облаков.

На стоянке – автобус. Кондукторша, водитель, две дачницы, молчаливо объединенные благодатью зелени, тепла, тишины.

Дома еще слышны звуки флейты. Чирикают воробьи.

Резко промерз в столовой. После обеда с Алей заходили на море, где стало холодно и темные кучевые облака заворачивают с востока. После обеда Аля легла с седуксеном: устала от занятий. Заболели нервочки. Спит. Подремав, сел рядом. Долго «открывал Америки» в Пятой симфонии Чайковского (1-я ч.).

Полная тишина. Ни звука. Пробурчал отдаленный гром, просыпался тихий дождь. Опять молчание. Стало будто и вправду «…и на земле мир, и во человецех благоволение». Забылся повседневный кошмар окружающего, и крохотный шарик земли, ежемгновенно могущий рассыпаться, показался надежной, нерушимой вселенной, как в детстве, а комнатка наша – неприкосновенным и недоступным убежищем.

Аля долго не могла проснуться. Вечером заходили к Дервизам насчет машины в Ленинград (о Соловках, о нобелевской речи, о Рабиновиче). Татьяна озабоченная. Дома две партии шахмат и урок «эндшпилей»: король + пешка, король + ладья. 12 часов ночи – звон струйки…

30 августа.

Среда. Неожиданно – утром весь в немощи. Наверное, результат ледяной столовой. После завтрака – лежу. День синий, холодный, в ледяном ветре. Аля – с флейтой: сонаты восьмилетнего Моцарта! Сквозь дрему слушал, как музыка струится подобно кристальному ручью: прихотливая, сверкающая, неудержимая, своевольная и вместе несущая великую закономерность единой причинной связи и страстности. <…>

Аля – в магазин, купить рубашку бате. Я лежу. Обедать не пошел. Аля одна там. После обеда вместе пошли к бате, снести подарок. Не застали. Сидящей на солнечной веранде старушке оставили пакет и записку. На обратном пути – долго у пруда в парке против беседки (до рынка – Аля за булкой, я на солнце на камушках). Яркая синева неба. Бездонной чистоты воздух. Многоцветность зелени деревьев. Переливчатая рябь на воде, холодный ветерок шевелит купы серебристых ив, но солнце сильно греет. Чувствую себя немного лучше. Соседка по скамье с остроухим, трогательно преданным ей, Мурзиком. Печальный старик, присевший неподалеку на пеньке. <…>

Вечер у Синёвых, предлагают машину в Ленинград. Аля подтапливает <…> В город едем 5-го или 6-го.

31 августа.

Четверг. Слабоват, но здоров. Алины утренние труды: готовит завтрак, моет посуду, топит печку. В 10.30 уехала в Нарву за подарком для Петра Васильевича. Один… сел записал дни. День опять чистый, синий, очень холодный, но тихий. Чудесным образом Цуц обернулся молниеносно; вернулась в 11.30! Как раз в момент, когда закончил эти строчки. Перед обедом – за газетами и на почту, Аля – открытку Евгении Васильевне. Дома – анализ партии. Аля – спать, я ненадолго тоже. Потом 2 и 3-я ч. Пятой симфонии Чайковского. В 5 часов обсуждение спортивных новостей из Мюнхена. Вместе в магазин, занесли авоську домой и – на море. Здесь говорливо и сине. Яркое солнце, северный крепкий ветерок, цепочка курчавых облаков, уплывающая за горизонт. До слез люблю покой уходящих облаков… Игры псов. Тетка рядом: «Пилат, ко мне, Пилат, ко мне!» Так прозрачен воздух, что ясно виден северный мыс Нарвского залива.

7.30 – дома. Аля чинит цепочку. В 8 час. внезапное появление благословенной и родной Анны Максимовны. Любуется в окно на пылание заката. (О Нине Черкасовой, о Наташе и Леше Животовых, об Осиновой роще, о Волчонке и его добре, о Болотине, собирающемся открывать музыкальную школу в своем доме [в Усть-Нарве]).

Приход Копеля. Сергей отвозит Анну Максимовну. Вечер согласований вопроса дымоходов в будущем доме. <…> Сергей приглашает зимой.

1 сентября.

Пятница. Завтракаем дома; я опять полуболен (что за самочувствие: не то грипп сидит, не то, может быть, воспаление легких?). Аля – с флейтой (смешная пьеска Кванца). Обедать пошла одна. По дороге купила продуктов. Оставшийся день жуем газеты, «Огонек». Дома тепло, почти жарко, но сыро. День ясный, но очень холодный. Не выходил. Вечером Аля долго внушала мне (ключ) мудрости на будущее…

2 сентября.

Суббота. Пасмурно. Но зато потеплело немного. День посещений. Утром Жордания. В сумерках появился бледный и слабый Ефим, только что выписавшийся из больницы. Ходил смотреть на закат. Невеселое ему предстоит житье. Но не сетует и мужествен, хотя грустен и все понимает. Ушел в одинокий свой дом. Уже по темноте пришли Василий Платоныч с С. Конст. с непонятными вопросами от Берловича, наверное какие-нибудь пакости с переносом концерта и репетиций: приезжает амстердамский оркестр. Ефим сообщил о приезде завтра Мариса (?!). В этой связи Аля срочно уложила чемодан… <…>

В 5.30 ходил в церковь. Как и хотелось, приближаясь к ней, послушал матушкин звон… Поставил свечечки. В церкви сумеречно, теплятся огоньки лампад, шесть «платочков» кланяются, крестятся, одинокий матушкин голос на клиросе, подпевающий ей батюшка, распахнутые царские врата в дымке ладана… Молитва о здравии души и тела, благе Али, о ниспослании сил… Прощальный разговор с матушкой у церкви: пришел проститься – увижу ли еще?.. А шел не очень легко: слабость, потливость. Обратно, правда, легче. Дома застал Алю за флейтой. Но занималась недолго, пришел Ефим. Аля кормила весь день: кашка, колбаса, кофей – сытно и уютно. Ночью дважды вставал, чаевничал и переваривал возможные варианты филармонических пакостей…

С вечера поднялся ветер, шумит и ночью.