Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 51 страниц)

13 сентября.

Суббота. Нездоровится. Чувствую сердце, верно итог вчерашнего напряжения. С утра Аля уехала за молоком. Я накрепко и надолго заснул в спальной. Проснулся – все нездоровится. День сегодня серый, с ледяным ветром. К Алене приехали ученицы: Мичурина и еще какая-то. С ними она до начала 4-го часа сидела на веранде и, как всегда, когда касается дело флейты, – исключенная из всего окружающего, неотрывно чинила инструмент Мичуриной. Я записал дни. Заходил Коп, приглашал к ним: празднуется полуторагодовалый юбилей Стаськи. С ним поели так называемых Тамариных вареников. Аля с девочками пришла обедать позже, а именно – в 4 часа. Сейчас 4 час. 20 минут, судя по тому, что слышу в голосе Алены, разговаривающей с девочками в кухне, – обедают, ей, слава Богу, лучше.

В 5-м часу у Копелей обед. <…> Аля ушла проводить своих девочек, мне все же пришлось пойти, дабы избежать ссоры с Фирой и Копом. Пока я там, Аля пришла домой очень измученная. Сидит с Ириной. Вечером от Копа зашли к нам душевнейшие Сережа и Валюшка условиться о поездке за грибами. Проводил их к машине. После чего втроем слушали «Онегина». Слушал потрясенный (Петр Ильич!!! А.И. Орлов! Рейзен! А. Иванов!). И передачу США. Перед сном – уже в постельке – Аля запустила свой магнитофончик с записанной моей игрой на рояле (когда учил Четвертую Брамса в Комарове). Ирина ночует.

14 сентября.

Воскресенье. Тихо. Беспросветно серо. Мозгло. После завтрака сплю (очень нездоровится после вчерашней водки у Копа, ноет желудок опять…). Полеживал до самого обеда. Иришка прибирает комнаты, потом помогает на кухне, жарит рыбу. T.М. «рожает» пирог с яблоками. Алена тоже копошится (на веранде за швейной машинкой), но напряженно вздрагивает, видимо с болью нервов, в итоге последних действительно тяжелых дней (голова, гости, ученицы…).

Прошел небольшой дождь. В 5 отбыла Ирина: в Нарву, а оттуда в город насовсем. Грустно, но, как и все, неизбежно. Аля проводила ее до Линде. В 7 час. пошли с ней к Синёвым отнести подарок (лампу Александру Петровичу). У них все уложено, прибрано. Комнаты опустошены, тоже уезжают завтра насовсем в Силламяэ. Но было у них, как всегда, тепло и по-родному: прощальная бутылка шампанского, сумерки, семья, арбуз, очередные горячие дебаты А.П. с его «девочками» в связи с намерением купить домик. Антонина Васильевна и Наденька проводили нас до аптеки. Домой мы пришли после 9-ти. Темно, зажжены по улочкам фонари. Безлюдье. Брехают собаки. Туда шел с очень большим трудом: задыхался в одышке. Домой шлось много легче: не курил у Синёвых. Куренье. Куренье. Куренье… У нас на кухне чаепитие: Аля, Фира, Нат. Вас. Тепло, светло. Легли и уснули в 11.

15 сентября.

Понедельник. Начало последней… нашей недели. Серый, но высокий день. Свежо. Иногда солнце. Сильный ветер. После завтрака Аля затопила печку и – за молоком на велосипеде. Я записал дни. С трудом и неохотой. Пришел и улегся рядом на своем пледе Тишка. 12.15 – приехала: слышу, вносит велосипед на веранду. Рассказала: ехал с ней рядом, кружил вокруг цыганенок на полусамодельном велосипеде с соплюхой на губе. Расспрашивал про Аленину машину, на повороте – кувыркнулся. Приехала бодрая. Вопреки всякому здравому смыслу, появилась у нас Нора; мы сами, побуждаемые непосредственным порывом сентиментальности, помахали ей в окно. Я внутренне пожалел об этом, и пока она с Алей болтала на кухне (довольно натянуто), я – у себя – разобрал папку «лето 1975 года». Затем Аля ушла в спальную заниматься, а я у своего окошка на диване с неизменным томиком Бунина. Приехал Сережа со стекольщиком (вставлять 3-ю раму нам в спальную), принесшим на крыльцо гигантское стекло из сарая, которое он стал резать без линейки, будто это было не стекло, а масло.

Тем временем Т. Мих. на кухне пытается изготовить блины. После ряда трагедий, консультаций с Алей, отчаяния чуть не до слез – блины из блинной муки наконец были изготовлены, и в 6 часов вечера мы сели за стол! Блины, хоть и холодноватые и бледноватые, шли великолепно, сдобренные сметаной, селедкой, красной икрой (!) и горячими рублеными яйцами, и напоминали давно минувшие времена… Я налопался как следует и немедленно погрузился в сладкую дрему на диване. Алена же героически продолжила занятия. В 8-м часу побрел к Копелю. Подошла и Аля, обе бабушки, Коп, да и мы с А. – впятером гипнотически, как в телевизор, добрый час глядели на Стаську и его новые (не по дням, а по часам) «житейские достижения», «ужимки и прыжки», пока Нат. Вас. не унесла его спать во времянку. 8 час. – пошел к себе, дописал сегодняшний день. Вечером «ловили» радио и прослушали Шестую симфонию Сибелиуса (восторг Али). Копель, глядя на нас с Алей слушающих, сказал: «Как красиво! Вам не видно, а мне-то видно!» Мирно легли в 11. Аля – немного с книгой матушки Силуаны.

16 сентября.

Вторник. После завтрака подремал. Все разошлись. Аля – к зубнику. Один в солнечной лужайке у бабкиного забора, в сосняке. Тучки, невысокие, плывут с юго-запада, а поднебесная дымка медленно движется с севера. На мой свист отозвалась, прибежала из-за дома Кисаня, стала пастись около меня. Тихо кругом, свежий, живительный веет ветерок. Дома вокруг подобны кораблям: вот бабкин, старый, в дальнем своем плавании, надежно близится к концу пути; наш – новый, заново оснащенный, задорный, не ведающий предстоящего ему; дом Ефима, с поврежденным днищем, сносимый с пути случайными течениями.

Вернулась из ближнего леса Фира со Стаськой в коляске и кульком маслят. Говорят, нынче небывалое их высыпало множество. 11.45 вернулась Аля. Уселась на мой стульчик. Я – на досочке у сосны. Аля: «Рай…» К 1 час. дня пошел ненадолго к Гордзевич, проститься. Утешительная и дорога мне наша взаимная приязнь. Домой пошел берегом Наровы. Тихо на реке, легко, благостно. Неяркое солнце озаряет светлую спокойную гладь, побуревшие луга заречья, дальние боры. Ласков ветерок, ласково солнце, ласково небо с медленно плывущими размытыми тучками. Так хороша эта осенняя ласка Природы, просветленного приятия, завершения и прощания – как бывает прекрасна ласка предвечернего часа земли в погожий день в разгар лета.

Прошел давними местами Инны – вверх по реке, вдоль лугов, вьющейся вдалеке речной синевы и золотящихся за ней песков, борового лесного берега. Поднялся на кладбище. Среди сосен, в молчании – распростертость крестов, указующих места скончания путей, лежащих здесь. Часок с ними… «Стукнуло 40 лет» или «Пошел 8-ой десяток». Боже, как это различно, хотя одинаково «ужасно»… Домой – краем, обрывом по-над рекой. Среди тусклых крон сосен – пламенеющие огнем багрово-розовые клены.

Дома – в 3. Обед. После него мгновенно сморил крепкий сон. Проснулся от говора и суеты: стекольщик приехал ставить раму в спальной. С ним Сережа и прелестный Мих. Федорович. Последний насел на меня и Алю, чтоб ехали с ним в Силламяэ. Я отговорился, а Аля согласилась. Рама была водружена, и все уехали в 6-м часу. Сразу все опустело, смолкло. Для меня теперь всякий отъезд – всегда сжимающая, режущая боль в душе и в перемятом моем сердце… Сел записал день. Сейчас 6.30. Небо затянуло. Сильно похолодало. Тиша спит на подоконнике над диваном, на котором я пишу. Затопил печку. Долго сидел в кресле, слушал потрескивание, смотрел на гудящую пляску языков огня. Ужинал грибками (увы, с рюмкой водки) у Фиры. Вечером пошарил в эфире. Около 11 с шумом и веселым говором вернулась Алена в сопровождении раскрасневшейся Валюшки, Сережи и Михаила Владимировича, нагруженная пакетиком с яблоками, пирогами, балычком, гостинцами, посланными мне женой Мих. Влад.; вся в восторгах по поводу садового ее хозяйства, уклада и атмосферы семьи.

17 сентября.

Среда. С утра Аля уехала на велосипеде. Привезла в багажнике молоко, пакетик мяса, кулек лука. Тут же по кусочку мяса получила Кисаня и прибежавший бабушкин Юмба. Затем состоялось перетаскивание холодильника с веранды в переднюю (на зиму). Аля возилась с налаживанием проводки, и я долго ждал ее, чтобы идти проститься с батюшкой. В 12 час. вышли. Перечислю на память путь: по Калеви, мимо «цыган» (строят новенькие заборы), по Горной, по Кудрекюла мимо участка покойных Скипиных, нового жилмассива с грохочущим краном, по пустынной улице Рая с сидящими за заборами зловеще молчащими овчарками. Домик батюшки. Милая, родная веранда, любимая моя иконка Божией Матери. Тихая беседа. Детское, бытовое любопытство батюшки к мирским «событиям»: недавно повесили какую-то девицу в лесу; о «деятельности» Фируна, выселение людей с некоторых участков для «строек»… матушкиных заготовках на зиму, нашей «устроенности» здесь («Слава Богу – свое»), здоровье батюшки, как служить, если ослепнет?., о том о сем… Благословение.

От церкви на пляж. Серое, шумное море. На отмелях пенистые гребни. Тонкое серебристо-лазурное свечение воды от отраженных в ней голубых просветов между плывущих пухлых облаков. На западе из прорыва туч (от самого престола Бога Саваофа) дымные стрелы солнечных лучей падают широкими, гигантскими Мечами – за край земли.

Хорошо шагалось вдоль моря домой: эти дни море заливало весь пляж и повсюду песок плотен и упруг. Долго ждали автобуса. Не дождались, пошли пешком. Тут я поустал и позадыхался немного, хотя в целом сегодняшний путь мне легок и бодр. Дома ждали нас блины!! Коп принес чудесные отпечатки (от Олега) Алиных снимков. После обеда – мертвый сон. Проснулся от грохнувших дров: Аля затопляет. Когда затрещало, заполыхало и загудело пламя, Алена пошла заниматься. <…> Заболели нервы, и я бросил бесплодную попытку записать день. Аля долго занималась, а я все это время маялся и неприкаянно слонялся: то брался за Бунина, то курил на веранде и т.д. Вечером так же бесплодно пошарил в эфире. Немного побеседовали с Алей (на веранде) об ужасах и проблемах будущих гастролей, Буяновском и т.д. Перед сном почитал книгу Гаука. Аля – в постели с книгой матушки Силуаны.

18 сентября.

Четверг. Ночь тоже была плоховата. Поэтому после завтрака, с благословения Али, опять забрался в постель и крепко заснул (до 11.30). Проснулся освеженным, здоровым. С удовольствием умылся и пошел к Але, которая за калиткой приводит в порядок, расчищает «подъездные пути» к нам, захламленные Копелевыми камнями, остатками дров, лучинами и прочим хламом, а также помойные ямки, неряшливо засыпанные нашей Тамарой и Муськой.

День благостный, и мы на стульчиках устроились в своей низинке у бабкиного забора вместе с обеими кисами (конечно!). Старая, полузасохшая сосна. Ее оголенные суки и сучья, пепельно-серебристые. Могучие их изгибы – окостеневшие в пространстве следы живого усилия (движения, пересечения времени и пространства). Вольный ветер веет в непорочной синеве, шумит в соснах, качает мохнатые кроны. Веселые тени дрожат, играют, зыблятся промеж стволов, неся осенний глубинный холодок. О тонком, еле заметном издали золотом тоне увядших лесных злаков, об упругости их, гибкости на ветру, прочности стебля. О впечатлении (издали) пушистых их метелок-колосков, в действительности жухлых, пустых и как бы сидящих на соломенных проволочках. О золотистости их стебельков от переливов солнечной полоски на них при покачивании. Об изучении диких злаков!!

Сидели, счастливые, долго, почти до 4-х, передвигаясь вслед за пригревающим солнышком. Заходила Норка, рассказывала о своих одиноких хозяйственных (грибных и пр.) подвигах (о синицах, скворцах и чечетках, налетающих в ее сад около 6 часов дня). Обедала у нас. После обеда сладчайшая дрема у себя на диване. Такой сегодня чистоты и силы воздух, что сморил он меня, будто впервые сегодня я после долгой городской тюрьмы оказался на вольном просторе Природы.

Проснулся, не в пример вчерашнему дню, бодро и весело. Нашел весь женский персонал у времянки, вокруг покупок Там. Мих. Аля в 5 часов пошла в спальню заниматься, а я записал дни (без особого напряжения). Сейчас 7 час. 15 мин. Смеркается… Из-за леса, над Ждановыми, поднимается бледная, полная луна. Небо налилось синевой. Синева ночного неба совсем особенная: она мглиста и прозрачна одновременно.

Осталось нам быть здесь 3 дня… Господи, помоги. На большом крыльце. 8 часов, заря гаснет. В побелевшем небе чернеют неподвижные вершины сосен. Тишина полнится отдаленным гулом морского прибоя. 9 час. 30 мин. Стемнело. Зажглись редкие звездочки. Аля отзанималась. Готовится пить чай. Вечером с огорчением, как и всегда, перелистал эти записки. Аля – напротив в кресле, с книгой м. Силуаны. Уже в постели почитала мне «Исповедь» (удивительное совпадение слов «хлеб наш насущный» в чтении и во мне).

19 сентября.

Пятница. День такой же, что и вчера, – синий, свежий, с веселым солнцем и ветром, но состояние духа другое. Когда Аля уехала за молоком, я начал укладываться. Упаковал почти все «свое». До обеда с Алей и почему-то с опять появившейся Норкой сидели под верандой, болтали. После обеда Аля уложила сколько-то чемоданов, затопила и ушла заниматься. Занималась долго. Я почитывал Мельникова, следил за печкой, дремал. Вечером у Копеля опять сидели за коньяком… Потом, когда Фира (справедливо недовольная) легла спать, перешли с Копом к нам. Долго трепали языками, а я – будучи под хмельком – все лез читать (и увы, читал) свои «нотатки», чем огорчил Алену. Когда К. ушел, она объяснила свое огорчение очень убедительно, хотя и печально для меня и моих «литературных» посягательств. Умница она, человек большой! (Не то что я со своим круговым банкротством…)

20 сентября.

Суббота. Затученный, холодный, стынущий день. Алена за крупами и пр. Я – закутанный – на лужайке в раскладушке пью несказуемой чистоты, глубины и целительности воздух. Алена вернулась, стала помогать T.М.: ведь сегодня «прощальный» обед с Копелями. С 3 до 5 обед. Очень хорошо все было. Передохнув, с Копом отнесли Белоконю Алин подарок. От них в ночи забрели к Ждановым. <…> Танечка у меня под мышкой. Аля после обеда и до позднего вечера занималась. Фира с T.М. в бане.

21 сентября.

Воскресенье. Утром скверное самочувствие. В природе все то же – безоблачно, чисто, тихо, но, пожалуй, еще холоднее (утром сороки, скворцы, синицы толпятся за окном). После завтрака и дремы укладка и со слезами в сердце на скамеечке под верандой. Жданов с тарелкой огурцов и помидоров. После поездки за молоком Аля за генеральной укладкой (кисы подрались на веранде). Грелись с Копом на солнышке у времянки. Вечер, все (кроме Фиры, занятой пирогами) – у большого крыльца. Коп красит столбики и арматуру в подвале. Стаська со своим «ко-ко-ко» и бабой Лютой. Аля учит его ходить по ступенькам. Потом на лужайке разбирает велосипед (сердце мое и душа ломится, вспоминается смерть старого Джояконо…). Закатная травка, вся в вечерних тенях, золотится множеством трепещущих паутинок. Крик Копа: «Гуси, гуси». Быстро, с гомоном, высоко в небе, перестраивая треугольник на лету, протянул большой косяк гусей. 8-й час. Сумерки у Копа. <…> Стаську кормят. Аля с Т.М. у нас сидят: все почти готово к отъезду.

1976

Лето. Усть-Нарва

13 мая.

Четверг. 12 час. 12 мин. выехали с Тамарой Михайловной «на Володе». Аля и Борис у подъезда машут вслед… Вопреки продуманному варианту – уехать мне одному, у обоих на сердце горькое недоумение от разлуки, «могущей не быть».

По пути: солнечно, тепло. Легкие размытые тучки в вышине. Исчерна-багровые, отягченные сережками купы тополя черного. Серебристый тополь тоже зацветает. Неярко зеленеют березки, но еще не цветут. Массовое цветение мать-и-мачехи. В тени ограждающих дорогу ельников с северной стороны еще много лепешек серого, заледеневшего снега. Пролетела белянка. Редкие носятся скворцы. Желтеют купы покрытой барашками ивы-бредины. Лес распушился, налился, но еще не оделся. Я застал весну «неодетого леса». По мочёжинкам [непросыхающим местам] и опушкам высыпала белая перелеска, а в голубых лужах золотом горят кустики купальницы.

В 3 часа прибыли. 3.20 был у Кисани… Крышечка из кусочков дерна на могилке, очерченная усилиями Алиных рук (2 апреля 1976 г.). Почки сирени и черемухи распушились. Клен раскрыл цветочные почки, выпускает соцветия. Зацветают березки. Дома – топка плиты, готовый (Алин!) обед. Раскладка маленького чемодана. Большого не тронул, оставил у Алиной постели, нет сил. Тем не менее в 6 часов у Копеля со Ждановым; конечно, водка, рыбка и т.д., но в пределах… и ночь первая.

14 мая.

Пятница. Солнце. Тихо. Вышел на крыльцо. Соседкины куры роются во главе с басистым, квохчущим серым петухом в прошлогодней листве под сиренью. Сидел у сирени на солнышке. На крыше дома у Копелей новая антенна: телевизор; кроме того, Коп сообщил, что стал «классным шофером». Это значит, не за горами и появление машины. У дома стоит уже не одна, а две детские коляски: Стаськина и Яшкиной дочки – «Чуньки». Размножились Копеля в геометрической прогрессии. <…> Тем не менее вокруг непередаваемая благодать и Благость ранней весны, травяного духа изумрудной молодой травки, веяние ветерка, тишины, далекой дроби дятла… Только будучи здесь, понимаешь, чего мы лишены в городской привычной тюрьме… и чего лишена сейчас находящаяся там Алена. Вечером прибыли Муся и Боб. Весь вечер пытался представить себе Алю, Малый зал, ее «мышей» [учеников], начало, антракт.

15 мая.

Суббота. Бритье, разборка лекарств, чемодана. Сидел на сосновой горке. Кисаня и тут около меня (неподалеку Лена «пасет» Чуньку).

Потом млел на припеке у дровяного сарая. Запах нагретых досок, сухих дров. На веранде T.М. гладит белье. Сижу слежу мысленно за Алей. Вот 6 часов, встает: вечером концерт. И только подумал, звонок Али по телефону. Вся радостная – вчерашний концерт ее класса прошел очень хорошо. Вечером – ужин у Копа. <…> А до этого, конечно, поставил Брукнера, Восьмую симфонию. Тут же Коп и Боб. <…>

16 мая.

Воскресенье. Утром долго отлеживался на своем диване и вышел из домика только в середине дня. Сердце изгрызено. Совесть скручивает в узел. Взял читать «Рождение оперы» [А.Д. Бушей-Каменской].

Черемуха выпустила листву и сероватые столбики будущих соцветий. В глубине, меж молодых крошечных листиков сирени, тоже можно рассмотреть зернистые зародыши будущих цветочных кистей. Клены стоят золотые, в полном цвету. Изумрудные березки увешаны цветущими сережками, клонятся, веют изумрудными ветвями в легком ветерке.

Вечером, тайком от Стася, отъезд Муси и Боба «на Пигулевском».

17 мая.

Понедельник. Не сопротивляясь – «будь что будет», – долго спал после завтрака. Потом на стульчике – у сирени. Холодный ветерок. Парочка горихвосток залетает и выпархивает сквозь щели досок в дровяном сарае. Одиночные, иногда парами скворцы в стремительном полете (гнезда, птенцы?!). Иногда вороны пролетают деловито и всегда молча.

Гляжу, слушаю, обоняю, не фиксируя: как бы сам теку во всем… в Покое, отсутствии желаний и смутно грызущей сердце боли. Все еще с участка ни шагу не сделал, да и не могу, не говорю уж об одышке и частом удушье…

Видимо, к концу жизни организм готовится к акту смерти: постепенно рвутся связи с окружающим; почти не влечет ничто внешнее (даже природа) и ничто изнутри не побуждает ни к чему. Наступает нечто подобное анабиозу: нечто подобное последнему концу групповых репетиций, последнему концу… Да! Но как и чем жить до Его Прихода?? И тут мелькнула мысль, догадка выхода: постепенно облегчая себе встречу с ним, надо жить утехой последнего присутствия, то есть вернуться в мир вещности! (Всю жизнь «разоблачал» иллюзорность «вещности», открывая Совершение, теперь круг замкнулся… как глупо бывает любое «разоблачение»!!) Но это возможно при одном условии: при наличии чистой совести! Вот задача в последний и решительный раз, стоящая передо мною.

На сегодня же «практика» моего окаянства такова: в 6 часов выклянчил у T.М. водку и «спасся» от себя в слушании Восьмой Брукнера. NB: и ложь «во спасение», и «правдивость» – равно святотатственны и губительны. И «убийственны». Что-то, может быть, надо не помнить: то, что «не изъять»?..

18 мая.

Вторник. Нормальная ночь. В 6 часов хорошо проснулся. Оделся и вышел. Земля, небо, воздух – Весь Мир подобен необъятному Роднику. Солнце поднимается из-за леса. Трава в росе. Дыхание ветерка чуть колышет хвою сосен. Далеко, далеко кукует кукушка… На Кисанкиной тропке зацвели скромные, еле заметные семейки фиалок и каких-то беленьких цветочков на высоких, тонких стебельках. (В окно вижу: Копель встает, уходит на работу.)

Встал в 9.30. После завтрака записал дни: с начала и до сих пор. Сейчас 2 часа 40 мин. День солнечный, яркий, но дует сильный и очень холодный ветер. Рыбак принес судаки: поделились с Фирой. Копель приехал с дяденькой, с которым был у меня в 1971-м и который меня снимал тогда в «Раковой шейке», в моей «ссылке».

Много наговорил печальных прогнозов, в связи с чем наши хозяйки решили немедленно начать запасать все, что будет возможно и как можно больше.

В 5 часов звонок Али: выходная, «отлеживаюсь». Чтение «Рождения оперы». Т.М. неутомимо все время что-то делает по хозяйству. Даже Фира ей сказала, что она целый день «как заводная». В 8.30 вечера чаепитие. Беседа с Т.М. о судьбах творческих людей и обывательском любопытстве вокруг них (Чайковский).

19 мая.

Среда. День пасмурный, холодный. Сильный ветер. Изредка в разрыве туч – яркое солнце. Изумрудная зелень цветущих молодых березок кипит на ветру. Весь день одержим формулировкой темы «одиночества», но сил – сесть и записать – нету; еще и не додумано вдобавок…

На склоне лет Одиночество перестает казаться чем-то, на что можно повлиять внешними факторами, из чего можно выйти и что можно нарушить. Теперь – в старости – оно предстает как неизбывная реальность, нерушимая, неодолимая изолированность, не имеющая ни выхода, ни входа, проникнуть в которую (перейти за черту) не дано даже самой близкой душе и избавить от которой не в силах ничто. И новое это понимание, вероятно, тоже служит постепенному привыканию к мысли о последнем одиночестве, ужасном последнем одиночестве в смертный час… И единственное, что может облегчить одиночество, – это ласка: ласка души, ласка голоса, даже просто ласковое прикосновение руки. И когда есть силы, конечно, неустанное, пристальное вживание в душу близкую, совершающую путь одиночества. В одиночестве же, отягченном разлукой, единственная радость – это ощущение обоюдного бытия и благодарственная молитва за то, что оно есть!! В этом, наверное, и заключается чудо: будучи врозь – быть вместе.

К вечеру закончил книгу Бушей. Из дома почти не выходил: зябко. Т.М. топит плиту.

20 мая.

Четверг. Закончилась первая неделя жизни здесь. Уже… Но похвастаться мне пока, прямо скажем, нечем. День сегодня тихий, сияющий, но дышащий холодком. Клены за эти сутки вывесили нежнейшие, бледно-зеленые тряпочки молодой листвы. Сел за эти записки. В 11.30 звонок Али. Вчера был гос. экзамен Лены. Отзыв московской комиссии: вершины профессионализма. Это очень хорошо. Но Аля так устала, что даже почти не радуется. Сегодня опять надо ей идти к 3 час. в Консерваторию. В городе холод. Топить перестали. В квартире гуляет ветер. Храни ее Бог… К счастью, ночует Люся. Но она очень рано встает и будит Алену.

С 2 до обеда (4.30) сидел на солнышке у сирени. Бутоны ее уже почти догнали по величине бутоны черемухи. Несмотря на ветерок, очень тепло. Долго гудел над лужайкой черный, с красным хвостиком шмель, искал цветы не нашел. Налетели на Муськин альпинарий скворушки, бегали, торопливо что-то клевали, стремительно улетели. Промелькнула первая весенняя траурница.

Обошел участок. Новости таковы: цветет у времянки крыжовник. На альпинарии цветут фиалки и семейки каких-то веселейших разноцветных «народцев», зацветает тюльпан. У Алиной бабки зацветает коринка и вишня. Вдоль забора дружно зеленеет кайма акации. Недалеко от Кисани, из-за забора другой бабки, высунулась вишенка, вся в блестящих лаковых листочках и розовато-белых комочках-шариках, вот-вот готовых распуститься цветочных лепестков (каждый комочек лежит – покоится – в ладошке цветоложа, бережно охваченный, как пальчиками, пятью чашелистиками). У калитки полил свою «собственную» мальву. К сожалению, она посажена в слишком темном месте.

В 4 часа показался в сопровождении Фиры из времянки, сдобный от сна, полупроснувшийся Станислав.

После обеда – дрема. В 6.30 проснулся. За окном – предвечерний час: на сосновой горке протянулись длинные тени, золотятся травинки. Не торопясь прочел парочку рассказов Честертона. В 8 часов появился Копель с новостями: 1) в Москве (?!) организовано общество проверки исполнения решений(!) Хельсинского съезда; 2) Нарва, как невеста, убрана цветущей черемухой; 3) принес интересную статью (в «Неделе») о пустынных муравьях-«бегунках».

Т.М. и Фира опять купили судаков и возятся с их разделкой. Летают комарики. Коп вечером бреет лужок. Остро пахнет срезанной травой. Зябко. Перед сном Коп «у нас». Беседа о хирургии, о моей операции, о Вл. Мих. Можайском и Инне…

21 мая.

Пятница. Безоблачно, но очень холодно и ветрено. Зацвели одуванчики. С 12 до 3 сделал первую вылазку. Был у Лидии Александровны [Гордзевич], перенесшей операцию в Киеве и заметно сдавшей и будто переступившей порог старости. Сидели в ее зацветающем на солнце садике. Беседа с ней, как всегда, утешительна близостью, пониманием с первого взгляда и сердечной приязнью (и достоинством). Миновал 3 новых выросших девятиэтажных страшилы-дома. Постоял в заулке над участком Веры Михайловны, под облитыми белым цветом старыми черемухами. На участке еще нет никого: таится он в своей ложбинке, как зеленая чаща весеннего изобилия молодых трав и сияющей зелени листвы. Заглянул и к Евгении Павловне, окончательно ставшей подобной конскому скелету, и к Вере Александровне, распухшей, багровой, одинокой, с белым запуганным котенком на руках. Но обе, несмотря ни на что, продолжают враждовать, не разговаривают и злобствуют друг на друга из-за куска грядки… По пути к Кургаузу удачно посетил парикмахера, постриг космы. В книжной и канцелярской лавочке купил вкладыши для записной книжки. Домой – прямо по «лесной», мимо лагерей.

Когда вышел из калитки, показалось, что не одолею и нескольких шагов: было так, будто впервые встал после тяжкой болезни. Воздуху не хватало, давило грудь, кружилось все в глазах. Но, к удивлению, идя не торопясь, постепенно разошелся. Особенно утешили ноги: двигались нормально, даже легко. Но долго все же шел как одурманенный; могучая чистота воздуха, бездонная светозарная глубь неба, густая синь речного простора, холодные порывы ветра, летящего стеной из заречья, разноцветье весенней листвы и цветущих крон деревьев, слепящее золото одуванчиков на солнечных лужайках – все это невозможно было одолеть, охватить и принять сразу, в первую эту сегодняшнюю встречу… И все же так получилось, что в своем маленьком обходе я сделал кружок, коснувшийся многих родных местечек и улочек, а также и основных направлений дальних путей наших, проделанных за эти годы (был над рекой, близко у моря, в парке, видел заречье, уголок Веры Мих. и повидал живыми старых знакомых и близкого человека – Лидию Александровну). Я не думал, что в первый же выход окажусь в силах пройти этот хоть и малый, но для меня сегодня «немалый» путь. Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Права Алена: воздух! воздух! За одну неделю, пока пассивно сидел, даже не выходя за пределы участка, я из состояния гибнущего вернулся к жизни. Только я начал писать сегодняшний день (часов около 5-ти), Фира позвала к телефону. Аленушкин голосок. Сегодня была свободна. Сейчас поедет к тете Вале за крупой. Завтра днем в Малом зале Консерватории будет репетировать с «мышами». В воскресенье свободна. В понедельник с 10 час. экзамены в Консерватории. Вчера была в Мариинском театре (!!!) с Иришкой на «Левше» по Лескову. В восторге от спектакля и танцевавшей молодежи, и даже от Федотова. Вообще бодра. Но я слышу в голоске измученные нотки… Не скрывает, что терзают две вещи: безвоздушье (…а я-то здесь) и холод и ветер (!!) в квартире. Ужас какой. Бодрость же ее, конечно, главным образом от радости общения (хоть минутного) со мной и оттого, что я здесь благополучен. Спаси ее, сохрани, Матерь Божия… Вечер, заполненный тревогой за Алю, за ее здоровье, в связи с холодами и отсутствием отопления.

В 11 часов разразился «банный психоз», и Т.М. с соседками ушла в баню. Легли довольно поздно.

22 мая.

Суббота. Плохая ночь. К утру холодно, но нет электричества и нечем согреть комнату. День солнечный, ветер же еще холоднее вчерашнего. Сижу дома: на диване, на веранде. Приехал Дима с сыном. С ними немножко на припеке под верандой. Разок донеслось кукование кукушки. Перед обедом взял молитвенник: посмотреть, не перечислены ли в нем праздники. Попутно прочитал некоторые молитвы. Горячо захотелось, потянуло в церковь. Решил пойти к 6-ти, не будучи уверен в наличии служения (здоровье A.H.!). Около 5-ти пошел. Шлось довольно трудно. И увы, церковь оказалась закрытой, службы нет… Посидел с Александром Николаевичем, Антониной Матвеевной и Мотей на веранде. Матушка затеплила лампадку. Беседа о решении А.Н. уйти на пенсию, церковь дважды пытались обворовать, такие-то старушки умерли, у отца Елия, по-видимому, рак. <…>

Шел домой морем до «людвиковского поворота». Неуютно на пляже. И море неприютное… И на душе было нехорошо: как ни поверни, а шел в церковь, а она была замкнута… Вроде не допущен я был. <…> Дома был в 7.40. Постепенно как-то опустилось все в душе, и стало просто бесконечно печально. А с печалью пришло и простое успокоение. И естественно: все эти дни слишком был вздрючен и нарочито самодоволен. И немалую (опять!) роль стали играть мои пресловутые записи дней, как и всегда ставшие самоцелью и вызывающие ложное удовлетворение. Что-то пахнуло Рудиным… нет?

В мое отсутствие звонила Аля. Говорила с Т.М., уверяет, что не мерзнет. Вот мысль: надо бы обязательно завтра утром быть в церкви. <…>

23 мая.

Воскресенье. Проснулся в 8.30. Решение во что бы то ни стало идти и дойти. Попил молочка с булкой. Пошел. Путь этот стал настоящим испытанием: будто все встало на нем, чтоб не дать мне добраться: дыхания не было совсем, сердце трепыхалось в горле, холодно, ветер в лицо, сил нет, ну не дойти, да и все тут… Много раз останавливался, много раз хотел вернуться, но, с помутневшей головой, еле живой, в 10.20 все же добрел.

Купил свечечки. Давно знакомая в лицо строгая пожилая женщина отодвинула на моей скамейке чье-то пальто и показала рукой: сядь, мол. С наслаждением, бездумно плюхнулся я в свой уголок, отдыхая, принимая, слушая… К концу службы хор многократно стал петь «Христос Воскресе». А ведь я ныне лишен был этого на Пасхе (!). И Алена тоже. И было это – как свет и утешение и напоминание! («…и сущим во гробех живот даровав».) Воистину, мы сами укладываем себя во гробы… А ведь Христос не был в одиночестве: «…Отец во Мне и Я в Нем… и вы во Мне». Он был ВНЕ одиночества.