Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 51 страниц)

Несмотря на боли и ужасное самочувствие или именно благодаря им (так как музыку слушал и смотрел спектакль чисто аналитически да и со злобой) – многое неожиданно открылось мне в немецкой музыке, в сущности так называемой моцартовской гармонии, в вопросе происхождения и стоимости Вагнера, в «духе» немецкой музыки; вспомнил Глинку, не могшего принять веберовских V7 аккордов, ужаснулся неумолимой агрессивности лендлера [немецкий народный танец] в 1-м акте; его убийственная логика гармонических тяготений, голых, страшных… Не думаю, чтоб эти ощущения возникали только оттого, что у меня болел живот. Как, по-видимому, изжил себя жанр оперы! Как смешны страхи, привидения, эти громы, тьма и ужасы – в свое время казавшиеся откровением… и как… жалок показался Вагнер со своими гиперболизированными перепевами всего этого…

Но играют всегда точно, поют всегда вместе, всегда все стройно и чисто… но и только… средненькие исполнители выдали основу немецкого исполнительства: дисциплина и только дисциплина.

Вот почему мы здесь звучим от первоисточника: от творений искусства, как документов человеческой души (вспомнил Александру Дмитриевну Каменскую и ее беседу перед нашим отъездом 20.V).

Заснул в 11-м часу, спал без просыпу.

3 июня.

Встали около 10-ти. После завтрака – в саду, в тени лип и запахе скошенной сочной травы газона. Появился Боря Шальман с Картлингом. День не жаркий, серенький, с чуть просвечивающим солнышком. С 12 до 2 занимался партитурами Концерта Шостаковича с B-dur симфонией Моцарта. В 2 часа приехали из Лейпцига Пономарев, Саркисов и Курт. Началась расселенческая сутолока: мы перебирались на 3-й этаж в другую комнатку, где кровати подлиннее (вчера я спал на постели по диагонали) и где перед окнами колышется в ветерке молодая листва высоких лип. С 2.30 до 3 еще позанимался увертюрой «Свадьбы Фигаро». В 3 часа обедали всей компанией. Потом немного прошлись с Л. по извилистым улочкам в тени деревьев и садов. Встретились группы прибывших лабухов, расположенных неподалеку в каком-то санатории. В 5.30 поехали смотреть Дрезденскую галерею. <…> Встреча с «Мадонной» Рафаэля, вновь оказавшейся на родине в заново восстановленном здании, разбитым в войну. Сегодня ее торжественное открытие после водворения картин на родину.

Старые великие полотна, побывавшие в войну в Сов. России и вернувшиеся в Германию… На площади остовы невыразимой красоты дворца, Большой (лучшей когда-то в Германии) Оперы… Голос громкоговорителя… Толпа на площади вопреки всему празднующая 750-летие своего уничтоженного города. Мы с Л., не видевшие Дрезденской галереи в бытность ее в России и увидевшие ее здесь, в день открытия…

Долго сидел перед Мадонной… внимал Ее Молчанию… Смотрел на нее и на новые квадраты нового паркета… на новую толпу… Страшно все… Страшно…

В начале 9-го приехали с Л. домой. Я сел записать дни.

4 июня.

Каким-то образом немцы узнали, что сегодня день моего рождения. Во время завтрака за нарядно убранным, отдельным длинным столом – внизу, в ресторане, с открытой дверью в садик – появились какие-то представители от кого-то с цветами и поздравлениями. (От Жая утром появился маленький крольчатник, мышки; даже пономаревская переводчица поднесла резного, из дерева, крошечного пианиста за роялем; очень это все было трогательно, даже стеснительно. На душе стало как-то прозрачно, невесомо и трепетно, как в детстве.

Репетиция с 10 до 1. Концерт – в помещении Городского театра. Попытки администрации усадить оркестр на сцене, чтоб на места оркестровой ямы поставить 3 лишних ряда. Пономарев настоял на отмене этого, добился настила и вынесения оркестра вперед, в зал.

Дирижерская комната – в конце коридора за сценой, с роялем и письменным столом. Два окна. Одно – в узенький переулок, другое – на широкую площадь-пустырь, зеленеющую местами травой.

Для разыгровки сыграли № 1 из «Раймонды». Потом «Франческу» и Моцарта. Затем с Давидом Ойстрахом – Концерт. Акустика хорошая.

С 3 до 6 довольно благополучно дремал в тишине. В 6 часов, внизу, хозяйка собственноручно приготовила ванну, которая была весьма приятна и успокоила разболевшийся было живот. В общем, чувствовал себя сносно, но как-то несобранно: мысли и чувства все время разбегались и суетились. И так – до самого выхода. Тем не менее Моцарт очень удался. И весь концерт прошел с большим успехом. Был Конвичный, приходивший в антракте и в конце с восторгами: Моцарт «tip-top!», «Fantastisch!» и т.п.

После концерта пришлось ехать на прием министра культуры. Тут же в театре срочно достали утюг. Жай выгладила мокрую мою рубаху, и так, во фраке, я и поехал. <…>

Сидели до 2-х часов ночи. У себя – укладывались и пытались дремать, но это плохо удалось.

5 июня.

В 8 часов встал. Выглянул в окно: внизу под липами сидит Пономарь. Общий завтрак, прощание, надписи автографовграфов. Трогательный хозяин поднес (за вчерашний день рождения) мне вазочку с цветами. Обоюдные благодарности, пожелания и в 10.15 – тронулись на Берлин. Уже большая выросла рожь в полях и ходят по ней сизые волны. Кой-где кровавыми бабочками трепещут в траве зацветающие маки. В 12 часов брызнул дождик. Мирная земля – прибранные леса с аккуратно сложенными кучками сучьев и валежника.

В 1 час – Берлин. Контрольный пункт. Удивительный контраст между Берлином и остальной страной ГДР! В Берлине бушует бурная, непрекращающаяся диффузия, все какое-то «ненастоящее» и вместе с тем – агрессивно величественное и пренеприятное. В самой же стране мирно и дружно и устойчиво идет прорастание побегов новой жизни, подобных побегам от пня поверженного, но могучего дерева. Остановку сделали в санатории, где во время берлинских концертов жил оркестр. Сутолока машин, людей, чемоданов, погрузки. Нам для отдыха отвели комнатку во флигеле, в стороне. По пути туда встретился выводок только что вылетевших скворчат, с их знакомой всюду – и здесь, и в Тверской – одинаковой радостью солнцу, небу и восторженным, оглушительным верещанием.

Во время обеда опять появился представитель какого-то общества, опять с подарками на день рождения: книгами, альбомами, фото. В 3 часа тронулись в посольство за паспортами («кадр» нагнавшей нас Лии). В 4 часа проехали Бранденбургские ворота, в 4.30 контрольный пункт ГДР (из «демократического» Берлина без пропуска не выпускают и в ГДР!).

Опять знакомая зеленая, ухоженная земля, саженые соснячки, фруктовые, уже отцветшие сады, черепица крыш, поля ржи, опрятные пахари, лошади сытые, крупные, а борозды на пашне такие, что радуют глаз. Впереди идут три автобуса с оркестрантами, за ними наши оба «БМВ». Идем со скоростью 70–80 км. Автобан – как паркет стелется под колеса. Кой-где густые дубовые, березовые рощи. Мелькают бесчисленные, похожие друг на друга как близнецы, мосты и перекрестки. В 6.30 переехали Эльбу. Стали попадаться поля ячменя такого густого и с таким крупным колосом, что кажется, по земле раскинули полосы нежно-зеленого плюша. Вдалеке дорога то протягивается бесконечным полотном, то поднимается узкой шейкой и, как бы обламываясь, пропадает за холмами. В 7.30 проверка: въезжаем в американскую зону. Вереницы автобусов, грузовиков, легковых машин. Какой кошмар придумывают люди!! …А чернобыльник и черемуха за решеткой и колючей проволокой «границы» – точно такие же, что и в Тверской, так же кивают в ветерке вершинками, так же благоухают вечерним своим запахом…

В 8.30 зашло солнце. Обозначились в лесах копья елок. Стемнело. Мелькают впереди красные глаза машины антрепренера Янки. Несемся мимо мелькающих силуэтов стволов, над нами, как дым, клубится летящая между черными кронами деревьев полоса еще светлого неба.

В 11.30, наконец, Гамбург. В темной бездне висящие, роящиеся огни, толпящиеся машины, мост через реку. По ослепительным улицам к гостинице. Красивая седая дама: директор Филармонии. Долгая выгрузка оркестра. Подозрительные типы около. Ресторан уже закрыт, есть только холодное. Номер просторный, чистый, затянутый толстым ковром, блещущий белизной постелей. Кафельная ванна. Повсюду поражающе яркое освещение.

Бесконечная усталость: ведь сегодня мы пробыли 11 часов в машинах! К 1 часу ночи мертвый сон, невзирая на лязг, грохот и стук улицы.

6 июня.

Встал рано. Л. еще сладко спит, упрятавшись под пуховой периной. Уже гудит и рыкает улица. Тихонько умылся, принял ванну. В 10.30 завтракал. В 11.30 машина на репетицию. Очень красивый старонемецкий, большой зал (1900 человек). С хорошей акустикой. Какой-то седовласый, с видом профессора, работник местного оркестра помогает установить рассадку на эстраде. Репетиция с 12 до 1.45 (с 20-минутным перерывом): 1-й заезд – 1-й номер «Раймонды», 4-я ч. Пятой симфонии Чайковского, начало 2-й ч., середина вальса. 2-й заезд – шлифовка увертюры «Свадьбы Фигаро». После репетиции с Л., Лией и Куртом – по городу. Кипящая, бьющая через край динамика улиц. Неохватная, пестрая картина гавани с кораблями всех стран, снующими суденышками, точно висящей в небе осветительной сетью гигантского дока, с толпами ждущих найма матросов, целым районом, занятым увеселительными заведениями, красочными вывесками кабачков, с даже днем горящими неоновыми рекламами, названиями: «Монте-Карло», «Эльдорадо», объявлениями о показе «греховных» фильмов… с изображениями полуголых женщин. Несмотря на гораздо большую скромность и меньшую крикливость реклам, Гамбург выглядит гораздо параднее, богаче и как-то солиднее Берлина (западного). И конечно, монументальнее. В 3.30 дома. Обед. Еда строго лимитирована: антрепренер кормит нас у частника по строгим нормам. После обеда ожидание и приход к нам посла СССР в Федеративной Германии – В.А. Зорина. Его приход с женой и «свитой» – любезность, но тут же предложение принять мне участие в нашем концерте в Кельне, где значится концерт Курта. Причина: будет, дескать, весь дипломатический корпус (!?!?) и, мол, неудобно, чтоб я не участвовал.

Долго после его ухода не мог очухаться и с 7.30 до 9.30 спасительно ушел в партитуры. Ужин среди столиков с совершенно невменяемыми от впечатлений, но старающимися сделать безразличное лицо лабухами, под писк и тяпанье салонного оркестра.

После ужина, вконец утюканные, вышли с Куртом пройтись. Кишит толпа, огни, машины. По темным углам – молчат ожидающие фигуры женщин. Дома у меня Боря Шальман: указания ему на завтра (чтоб оркестр поехал в зал пораньше и позанимался там). Сосновая ванна и опять, несмотря на сильнейший шум улицы, крепкий сон.

7 июня.

После завтрака забежал в фотографический магазинчик, находящийся среди нескольких других в вестибюле гостиницы, отдал проверить купленные в Берлине «Контакс» и поехал на репетицию. Репетиция с 10.30 до 1.30 с перерывом на целый час (ждали прилета Ойстраха из Берлина). 1-й заезд – Пятая симфония Чайковского с пропусками и увертюра «Фигаро»; 2-й заезд – Шостакович.

С 3 до 6 час. сон в тихой (во двор) маленькой комнате Пономарева (рядом с нашей). В 7 – машина. Чувствую сильную слабость.

Но 1-е отделение концерта прошло хорошо, если не считать эпизода с лопнувшей во время каденции струны на скрипке Ойстраха, конечно, отразившегося на силе впечатления от концерта Шостаковича. В антракте слабость моя усилилась. Но и на этот раз обошлось: симфония прошла очень хорошо и вызвала целую бурю в зале. Запомнились из послеконцертного кошмара, когда мокрый подписывал автографы и, как во сне, жал чьи-то руки, кем-то сказанные слова: «Да ведь это же второе рождение Чайковского!» Но мне хотелось только одного в тот момент: спокойно сесть и пить, пить, пить, пить… В гостинице заходят и уходят, мелькают у нас: Курт, Лия, Пономарев. Когда остались одни, Л. укладывалась до 2-х ночи. Потом легли, но заснуть не удалось вовсе, ни на минуту.

8 июня.

Всю ночь за окном грохот и рев невидимых чудовищ. В 6.30 встал. Идет дождь. Очень свежо. Снес чемоданы к Пономареву, оттуда их возьмет Шальман. В 8 часов завтрак. В газетах уже есть 2 статьи о вчерашнем концерте. Обе, несмотря на признание, в недобром тоне.

9.15 опять садимся в машину. Дождь продолжается. Опять нескончаемый автобан, обсаженные липами изгибы шоссе, «гастхаузы», бензоколонки с яркими вывесками «Esso» и «Shell», поля, леса. Множество встречных и попутных машин. Все несутся сломя голову: скорость от 80–120 км! Мелькают громадные с громадными прицепами, затянутые брезентом и расписанные названиями фирм, синие, красные, бежевые грузовики-фургоны! В одном месте пришлось делать объезд: въехали «вглубь страны». Вдоль дороги зашумели зелеными своими знаменами березы и влажные от дождя, лапчатые клены, замелькали аккуратные, тихие кирпичные строения деревень. С 11-ти показалось солнце. Проехали раскинувшийся в стороне Ганновер. В 12 час. показались невысокие горы, с краснеющими по зеленым склонам пятнами селений. В 1.30 «Rasthaus». Обедаем. Неожиданное появление послихи Зориной, возвращающейся к себе в Бонн. Трогаемся дальше. Все чаще селения, маленькие города. Задымили трубы Рура. Запахло коксом.

На подступах к Кельну поток машин густеет, движение замедляется. Наконец, около 5-ти вдалеке Кельн. Мутно-серохолодный Рейн, стальные арки мостов, сплошной поток медленно разменивающихся машин и за Рейном – город с возносящей в самое небо свои шпили скалоподобной глыбой Кельнского собора. Пробираемся среди кишащих улиц, мимо частых и неприбранных останков разбитых строений и в узенькой улице останавливаемся у вывески: «Atlantik».

Гостиница не первого разряда («разбора»), но очень чисто, горячая вода, уютные коридоры. Две пожилые, одетые в черное, крашенные «хозяйки», смахивающие на владелиц сомнительного заведения, не без плохо скрытого опасения – встречают нас.

Пока устраивались, знакомились с положением дел, приходит весть о прибытии автобусов с оркестрантами. Расселение проходит трудно и хлопотно: в 3-х гостиницах, одна из них в районе публичных домов, грязная, без удобств. Масса недовольных.

Идем вниз, в ресторан. Кормят медленно, не очень расторопно и неохотно. После ужина Пономарев собирает так называемый штаб. Мы с Л. хотим лечь спать. Но не тут-то было: то то, то другое отвлекает или мешает. Вдобавок почти под нашей комнатой (обрадовавшей нас надеждой на тишину, т.к. выходит на двор с поющим дроздом) начинает остервенело играть джаз. За всей сутолокой и растерянностью легли только в 12. До этого еще заходил Пономарев поделиться итогами вечера. Ах да, забыл! Часов в 7 появлялся Твердохлебов и не то приветствовал, не то высматривал, не то чего-то не договаривал, не то ожидал чего-то. Официально же приходил с вопросом о том, когда же нам будет удобным присутствовать на приеме в посольстве. Ну, мы, конечно, отправили его куда следует, рассказав о нагрузке и переутомлении коллектива. Джаз под нами грохотал до 3-х ночи. Но мы с устатку все же скоро заснули и крепко спали до утра.

9 июня.

Встали по привычке в 9-м часу. После завтрака, прошедшего более организованно, чем вчерашний ужин, и даже с некоторой дозой почтительности ко мне со стороны ober’а, мы с Куртом поехали на репетицию. Зал – громадное спортивное помещение на манер того, что был в Остраве в прошлом году, но с хорошей акустикой, хотя немного гудящий. Я продирижировал для Курта кусочки «Раймонды», затем он стал репетировать. Работа шла хорошо, и все звучало. В 12 за мной заехала Л. с Лией, и мы отправились покупать мне пальто. На обратном пути на несколько минут вошли в Кельнский собор.

Впечатление необычайной силы… Серого камня, могучие, почти крепостные стены. Недосягаемые своды. Линии, застывшие в вышине; некоторые из них стрельчатые, из разноцветного стекла витражей. Сумеречно прозрачное молчание. Молчание застывшее в формах… Таково Молчание, такова неизбежность, такова Смерть. Но не страх Смерти, а ее величие. Спокойствие, манящий покой. Прохлада Смерти… Да, если Православная церковь пытается помочь живущему на путях жизни, то здесь утверждение, пропаганда «увенчание» Смерти. Крепость, ограждающая от жизни безвозвратно, уносящая в холодную высь Неба…

В углу маленькая золотая, увешанная приношениями фигура Божией Матери с короной на голове. Перед ней горящие огоньки свечей. В сумерках фигуры коленопреклоненных людей.

Дома – обед. До обеда наконец один, в тишине и покое, сел с партитурой Шестой симфонии Чайковского. Работал с 1.30 до 2.30 и после обеда с 3.30 до 5. Внимательно вспомнил всю партитуру. Пришла обедавшая позже меня Л. Я ей отдал полученные за концерт деньги, и она с Лией опять уехала в город. Я остался вновь один и переписал начерно записанные в блокнот события последних дней в эту книжечку. Закончил в 9-м часу.

За это время опять появлялись Л., Пономарев; заходил одетый, едущий на концерт Курт с тихой Лией у локтя, проститься, пожать руку. К 8-ми все уехали. Опять я один. За окном ненастье. Уже темнеет. Спускаются сырые, ранние сумерки. Целый день то шел, то переставал дождь. Но это хорошо, хуже если б была жара, духота и пыль. Сижу в заточении: Пономарев посоветовал не выходить и даже запереться на ключ. (Сегодня у портье на имя филармонии был оставлен большой пакет газет с советскими заголовками, наклеенными над антисоветскими текстами). Из 1-го этажа, откуда вчера несся грохот джаза, сегодня доносятся другие звуки: речи, аплодисменты, веселый, дружный смех. Кто-то играет Шопена, кто-то декламирует. Под конец вечера стройно поют хором «Gaudeamus». В 12-м часу вернулись с концерта наши. Л. опять взялась за упаковку чемоданов.

10 июня.

В 6 часов утра стук в дверь: побудка. Мы еще поспали до 9-ти. С 10.30 до 12 занимался партитурами к Мюнхену.

По-вчерашнему идет дождь. Тихо. Доносится колокольный звон их кирки. В 12.30 тронулись из Кельна, увозя впечатление развалин, немногих кусочков уцелевшей старины и душка увеселительных заведений. Вновь двойной серой лентой потянулся нескончаемый автобан. По бокам его – лесистые холмы, вьется речка. Вдоль берегов речки палатки, машины, дымки костров: воскресные горожане выехали на воздух. Воздух, кстати, несмотря на огромное число машин, чист и живителен.

Природа ласковая и уютная, несмотря на серое небо и дождь. Далеко видная дорога вьется по холмам, проходит широкими виадуками над долинами. Все чаще попадаются большие участки то высокого, то молодого ельника (саженого). Такого частого, что взрослые деревья несут хвою только по верху; последняя образует сплошной полог, непроницаемый для солнца. В самом лесу, кроме стройных серых голых стволов, нет ничего: только опавшая хвоя и постоянные сумерки. Тянутся также густые грабовые леса. Сосны мало. Но попадается лиственница. В 2.30 – в стороне – проплывает Висбаден, с когда-то здесь жившей тетей Верой, ее любимым доктором Бирмером и нашей ночевкой здесь в 1914 году, накануне Первой войны…

Ненадолго останавливаемся: что-то с мотором. Случайно нагнавшие нас две полицейские машины, с тоже почему-то вылезшей группой полицейских, наводят на Пономарева страх. «Наверное, власовцы, – говорит он. – Вот сейчас пересадят и увезут…» Но все кончается хорошо: мы едем дальше, полицейские исчезают. Проплывает аккуратно очерченное каменной оградой маленькое кладбище; белые крестики толпятся вокруг белой кирки: совсем овечки вокруг пастуха… На горизонте голубеют горы. Сворачиваем к ним. У зеленого самого их подножья – Гейдельберг. Въезжаем в него, находим старую улочку, старый кабачок «Zur Rose», где и обедаем. Узенькие, полные духа старины и уюта, в садах, улицы. Крошечные голубые вагончики трамвая. Старинные, разделенные садами дома со множеством балконов в цветах, окошками, вделанными вровень со стеной, так что стекла кажутся чуть выпуклыми, со ставнями по бокам… В нашем кабачке столы вымыты так, что доски кажутся атласными. Полки с рядами кружек, старинные лампы. Темная стойка уставлена каким-то новейшими приспособлениями для заливки вина. В старых лампах «новые» электрические лампочки. Во всем стремление к усовершенствованию – к технике, облегчающей быт. И странно: все это не противоречит и не вредит аромату и духу старины. Вероятно потому, что в самом этом стремлении к усовершенствованию и заключается одна из основных черт немецкого духа старины. Седая, толстая, румяная хозяйка. За столиками семьи чинных воскресных – в черном – бюргеров с женами в маленьких шляпках; человек в тирольском костюме и шапочке с пером; у стойки некто седой, с румяным носом и щеками, в не очень свежем, но чистеньком костюме потягивает из большого стакана белое вино.

Безмятежность, чистота, уют… будто в гостях у гофмановского советника Штальбаума…

В 5.30 выехали дальше. Сегодня особенно большое движение. Великое множество разноцветно блистающих, похожих на реактивные снаряды американских машин. Попадаются часто машины американской полиции с горящим на вращающейся башенке, ослепительным даже днем, рубиново-красным фонарем, – несущиеся с неистовой скоростью.

Проблема «востока», видимо, интересует здесь всех и каждого: не было ни одного человека, ни одного водителя, который бы не заинтересовался ГДР-овскими опознавательными знаками наших двух «БМВ», не говоря уж о провожавших нас внимательными взорами всякого рода полицейских лицах.

К 7-ми часам по горизонту кругом засинели горы. Мимо участившихся черепитчатых городков и поселков приближаемся к ним. Поднимаемся лесистыми склонами вдоль зеленеющих долин все выше. Постепенно горы расступаются: мы выезжаем на холмистую равнину. Кругом открываются голубые необъятные горизонты. 8 часов – закат. Машин попадается совсем мало: воскресный вечер. Сумерки. Все чаще и гуще еловые леса. Темнеет.

Около 9-ти вечера в дожде и густых сумерках маячат огни – Мюнхен. Долго едем темными предместьями среди слабо освещенных домов и садов. В городе, как всегда, поиски отеля, один, другой… Слепящее месиво улиц. Комфортабельный номер, затянутый ковром, разделенный ступенями: внизу спальня, повыше – парадная часть. Но этаж второй, и потому оглушительный шум улиц царит и в комнате. Пономарев осмотрительно обеспечил мне темную комнатку в конце этажа – во двор – для сна. Очень измучены. Еле поужинали. В своей «амбарушке» заснул как убитый.

11 июня.

Очень тяжко встал. Голова как с похмелья. Л. в 8 утра позвонила мне по телефону. Сама очень мало спала из-за шума.

С 10 до 1 репетиция (прогон в полную силу Шестой симфонии Чайковского, после антракта – места, доделки и увертюра «Фигаро»). Громадный, темный зал на 2000 человек. По стенам фрески «под Грецию». Одноярусный, нависает темный балкон. Оркестр сидит ступенчато, тесновато. Но играют хорошо: в форме. Акустика гудящая, но в общем вечером, видимо, хорошо будет звучать. Дирижерская комната этажом выше, в коридоре с рядом стеклянных дверей, как бывает в театре. Светлая. Выходит на солнечную площадь с каким-то водопадом. Пришла девушка с аппаратом, просилась на репетицию. Позволил. В антракте снимала меня во всем измочаленном моем виде.

Дома очухался. К 2 час. в ресторане по соседству общий и очень хороший обед. С 3.30 до 4.45 занимался партитурами. Потом один часок по магазинам. Л. – тоже где-то с переводчицей Ритой. (Купил еще утром соблазнивший меня нож, фонарь и т.д.) Почему-то очень расклеился: пришел домой с зудящей головой, весь перемолотый. Зашел Курт – тоже с покупок, потом Пономарев, потом Боря с «суточными». В 8-м часу появилась Л. Никак не может «истратиться»: чего хочется – в магазинах нет (не сезон, напр. нет драпа и пр. подобных вещей).

12 июня.

В 7 часов утра Л. разговаривала по телефону с мамой. В 8 часов разбудила меня. Завтрак в ресторане на нашем этаже у надрессированного, пластически двигающегося и жестикулирующего, почтительно-достойного ober’а. Репетиция с 10 до 12.15. (1-й час – «закладки» и места Шестой симфонии Чайковского и «Фигаро»; после вчера разрешенного оркестрантам «дня покупок» – пришлось их «шевельнуть». 2-й час – Ойстрах.)

Дома – часок партитуры. Жая еще нет: в городе. Бритье. В 2 часа обед у «обера». Его почтительное «Herr Dirigént», сервированная газета со статьей о нас – и просьба неизбежного автографа.

С 3 до 5 дрема в моем «амбарушке», днем оказавшемся тоже шумным: во дворе раздавалась какая-то стрельба. Пришлось позвонить Л., та бегала к портье, тот, в свою очередь, – во двор.

В 6 часов – ванна и прочие «агонии»… сердце – 130 в минуту… слабость отчаянная… Почему-то сегодняшний вечер кажется особенно зловещим… Сделал все, чтоб вызвать чувство «отданности», покорности неизбежному, следовательно Правдивости, а с ней и способности «причастию действовать». Думал о маме, ее комнате, папином портрете, Н<иколае> Ч<еркасове>.

Немного стало спокойнее… «спокойнее», конечно, не то слово… После ванны забрался в постель Жая: было еще время; лежал, смотрел на переплет окна, образовавший высокий, прямой белый крест…

У зала – бесчисленные машины, нарядная толпа, тут же какие-то странные фигуры (говорят, власовцы). Нас высадили в темном переулочке у бокового входа под усиленной охраной «сопровождающих». Даже наверху, в коридоре у моей двери, маячит неотлучно один из них. Начали в 8.10. Первое отделение – очень хорошо. Симфония – тоже: успех громадный, публика стоя кричит, хлопает, вызовы, цветы, вспышки магния…

Но у меня – осадок: от недостатка сил вспоминается исполнение симфонии, как надсадный, тяжелый сон… (кроме того, сильно мешала, видимо, изменившаяся по сравнению с утром акустика зала).

Масса людей у меня после конца, кой-кто со слезами – Твердохлебов, старая профессорша консерватории, племянница Р. Вагнера (!), старик в слезах, махнувший рукой: «Лучше Никиша, да, это Фуртвенглер!» и т.д.

Дома – просмотр фотографий, снятых на репетициях, и прессы, присланной из Гамбурга. Бедная Жай опять копошится: укладывается, неутомимая и, конечно, тоже усталая до последней степени. Заходили: Боря Шальман (сговориться о чемоданах), Саркисов, Пономарев, Рита. Хотелось остаться спать здесь, но Л. гонит меня в «амбарушку».

13 июня.

В 6.30 утра телефон и голос: «Halb sieben!» [половина седьмого]. В 7 часов пришел «домой» – к Жаю. В ресторане у ober’а уже кормятся Пономарев и оркестранты. (Кофе, булочки, яйца, мешочки каждому на дорогу). Подсел к тем, к другим. Беседы о вчерашнем концерте. Вышла Л. Позавтракали, попрощались с оbеr’ом. Вышли с Пономаревым и Ритой поглядеть занимательные какие-то часы. В фотомагазине зарядил кассету, стало худо: слабость, живот… Один домой. «Прононс», бессилие, сердце. Лег в постель. Наперекор визгу, лязгу и грохоту улицы задремал.

Пришли Рита, Жай, Пономарев. Собрались. В 11.15 тронулись в Штутгарт. В обратном порядке проходят знакомые места: плоскогорье, горы, спуск в долину. День облачный, но яркий, порой солнце. Цветут в лучах травы. Кой-где уже косят. Видел майского жука. По склонам – как вошки – стада овечек. Вся зеленая земля вокруг – мне, как врачевание.

В 1.30 Штутгарт. Сворачиваем с автобана. Долго едем извилистым шоссе. Начинаются леса, вернее рощи: светло-зеленый, весенний дубняк, бук, ясень, цветущая белая акация. Незаметно въезжаем в город: среди деревьев появляются черепичные кровли, башенки вилл, домики в садах, балконах, беленьких ставнях. Немного плутаем. Потом останавливаемся: пансион «Ruhm». Мы с Жаем получаем светлую комнату во 2-м этаже, с окном во всю стену, выходящим в густой сад; в окно подувает ветерок и доносятся голоса птиц.

Пономарев, Рита и Жай едут в центр. Я – сразу в мягкую, чистую постель, под перину. Сквозь дрему – щебечущие голоса детворы, сочное пение дроздов. В 4-м часу зашел с репетиции (уехавший вчера утром из Мюнхена, чтоб хоть как-то поспать перед концертом) Курт. Быстро ушел обедать и спать. Я встал, спустился в садик. Л. вернулась около 5-ти: не попала ни в лавки, никуда, а попала в послерепетиционную сутолоку. О ней забыли, и она долго ждала машину. Съездили с ней вдвоем в город за еще одним экземпляром бритвы «Филипс». Город – в глубокой котловине. По дороге туда надо миновать район вилл, парков, садов, расположенных по склонам; после чего попадаешь в знакомую сутолоку улиц с бесконечными витринами и пробками машин на перекрестках.

Дома хозяйка накормила меня овсяной кашей. В 7.15 проводили собранного и подобранного Курта на концерт. Потом немного прошлись по парку и к 8-ми сели на диване у своего окошка, впервые за 3 недели почувствовали себя мало-мальски в «своей среде» – не при параде, без волнений и в тихости.

В 9 часов легли; но скрытое возбуждение истекших дней не дает уснуть. Пропищал в темноте комар, хлопнула дверь, простучали за стенкой шаги… Жай, наконец, задышала сонно. Я остался один с мыслями и заботами: о силах (хватит ли?), о Карловых Варах (пришлют ли путевки?) и пр. Наконец, в 11.15 Курт с добрыми вестями. Пономареву же пришлось после концерта идти на прием к мэру города (ни я, ни Курт не пошли: неловко). Стало спокойнее на душе; принял «люминал», прихлопнул надоевшего комара – и погрузился в сладкий сон (кровать – как маленькая люлька!).

14 июня.

В 7.30 проснулся высланный. Пасмурно. В доме шевеление. Внизу, в столовой, завтракают наши; тут же и Рита, бледная и слабая, после вчерашнего своего приступа печени. Уютная, опять седая и опять румяная хозяйка с дочкой – беленькой «Маргаритой» на выданье – обслуживают.

В 9.15 – опять в путь. Неизменный дождь. Долго шоссе петляет среди густых холмистых лесов, спускаясь все ниже и ниже. Распахиваются поля. В дождливых далях маячат горы. Мелькают частые поселки, стада овечек, красно-пегих коренастых коровок. Кой-где пашут на волах. На волах – попоны (!). Здесь еще цветут яблони и бузина, трава ниже и жиже, чем под Мюнхеном. Горы приближаются. Цепляясь за вершины леса, ползут по ним клочья туманных облаков.

В поисках какого-то лекарства заезжали в старинный город Rottweil с замком над рекой, старинными стенами, киркой. В 1.30 – граница Швейцарии. Дождит. Ждем отставшие автобусы с оркестрантами. Проверка паспортов, трогательное прощание с Ритой и Лией; пересаживаемся из легковых машин в общие автобусы (легковые уходят обратно в ГДР). В суете чуть было не теряем чемоданчика с обувью. В 2.30 трогаемся. Еще пара контрольных пунктов (у одного из них на склоне у опушки леса, шагах в двустах, дикая лань, обернувшись, наставила на нас ушки) – и уютнейшими городишками, долинами среди густых лесов и молодых виноградников, вдоль пока еще совсем безобидных гор едем по Швейцарии.

В 4 часа – Цюрих. Бесконечное блуждание по городу, улицы не вмещают автобусов; никак по извилистым коридорчикам их не подъехать к гостиницам. Так крутимся полчаса, задерживаем движение, вызывая любопытство и улыбки прохожих (на автобусах надпись «Len. Philarmonic»). Город солидный, старомодный, дома скромные, полные достоинства. Нигде ни одной крикливой вывески, витрины. Наконец-то остановка; по косой улочке тащим чемоданы в руках. Крохотная площадь, куда vis-à-vis выходят фасады двух отелей, скоро загромождается десятками чемоданов. С комнатами путаница, трудности. Оркестрантов срочно кормят. (Ведь в 8 часов концерт!) Обедаем и мы. Получаем комнаты. Курт у себя – лежит; дирижирует вечером не кормленый: заказанный обед (и то только после моего побега в кухню) появляется у него в 7-м часу. В 7.15 Курт едет на концерт. Отправляю Л. с ним. Все, наконец, отбывают. Остаюсь один. Несмотря на усталость, звон в ушах и боль под ложечкой, иду посмотреть город.