Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 51 страниц)

19 июля.

Понедельник. У меня «черное» и холодное пробуждение… За окном серо, тихо, но дождя нет. В душе – очередная безнадежица… Сижу сложа руки на веранде; Аля уехала к старичкам за молоком. К 12-ти приехала с добычей: в дальнем магазинчике «оторвала» хорошее мясо и какую-то особую колбасу (!). Приехала довольная и бодрая! Попросил ее дать мне еще раз поесть: получил лососину… (второй завтрак). Пришла Т.М. Тоже с добычей: половиной индейки. Я еще раз лег спать, а хозяйки занялись распределением добычи на хранение и потребление. Потом сидели на веранде. Появление Брагинца с рабочими на предмет ликвидации (пробивания) в люке дна. Дренажи не работают. Потом посидели у черемухи – любовались на начинающий становиться уютным и укутным наш уголок. Зеленеющую лужайку, повитый плющом сортирчик, окруженный частенькими, пушистыми сосенками, уголок забора, тропку, уходящую за угол.

После обеда спал у себя до 5-го часа. Встав, застал Алену у люка, рьяно помогающей дядьке, поднимающему из люка ведра с осколками бетона…

Долго сидел у большого клена, наблюдал житье нашего участка. К Але с доверием подошла мама неполноценного мальчика, которого Аля не шуганула, а, наоборот, как она умеет, приветила. Пришел и Юмка на нашу дорожку, улегся, дружески издали поглядывает на меня. Тихое солнце. Легкий северо-восточный ветерок. Голубое небо. Воздух мягкий, ласковый. Веет ароматом жасмина, влажной травкой. Носятся в вышине стрижи.

Незаметно прошло время: 6 часов. Пришел Коп. Включился в чистку люка. Я поел простоквашу. Сел записал дни. 7 часов вечера. Вечером втроем у Кисани. Аля тихонько постучала по сосне, позвала… Тиша в можжевельнике совсем рядом, сидит, чутко оглядывает, «вникает» в вечернюю тишь. Розовый огненный глаз солнца в соснах, сияние зари. (Дома Тиша, усталый, сразу уснул «без задних ног».)

20 июля.

Вторник. Бархатное утро. После завтрака я – под сиренью, Аля – за головомойкой. Пришла около меня сушить. От стриженной Копелем лужайки наносит тонкий запах сена. Тишь. Благодать. Сижу, в бинокль наблюдаю жизнь семейства голубей на дальней соседской крыше. В 11 часов – к Лидии Александровне. У нее Вера Александровна. Ее (Але) «кошачья новелла» минувшего года. (О киске, стучавшей «кулаком» в окно). Пришла с моря приехавшая Наташа с Андрейкой. Сидим с Ириной и Л.А. под навесом у сарая. Потом все перебрались в тень к сирени. Счастливое блуждание по нагретым огородным уголкам. Заглянул в сарай: чудесным образом пахнуло моей сундуковской избушкой… [в Тверской губ.].

А на горизонте над заречьем грудятся медленные кучевые облака. Сидели до 4.30. Обедать пошли к нам вместе с Ириной. После обеда и дремы нашел Алю и Иришу (лежащую на раскладушке) на веранде. Приходил Коп со Стаськой по конфеты. <…>

21 июля.

Среда. [День Казанской иконы Божией Матери]. Вышли в 10.15. Были на месте в 10.45. День знойный.

В церкви народа много, не продохнуть. Я немножко постоял и вышел сидеть на скамеечке. На крылечке – мой старичок, усач. Подсел Круглов. Бабка с внучонком – ждет причастия. В церковь я больше не входил: только подошел, слушал в щелку дверей «Верую» и «Отче наш». Алена наоборот: вошла, поставила свечечки и долго, до самого крестного хода, оставалась в церкви. Только на минуту выходила, присела на крыльце – «посмотреть, где ты»… «Приходишь невесть с чем и невесть где находишься. А потом – сосредоточишься и себя не ощущаешь: надо стоять – и стоишь; слушаешь, участвуешь». «Когда ставила свечечки, так они так трепыхались, – думала, погаснут…» «Батюшка молодец! Смело, ничего не боится. Возглашает прямо на весь мир!» (Это она о батюшке, как тот молился во время крестного хода: «Пресвятая Богородице, спаси нас!») Солнце золотило скромную желтенькую ризу батюшки. Сияло на лике Иконы Божией Матери, озаряло тесную кучку молящихся, с пением бредущих вокруг церкви. Хоругви и крест в руках Моти. Капельки святой воды и до меня долетели все же… После службы – с Алей на скамеечке. Подошла с просвиркой в руке: «Это мне Божья Матерь послала! я подошла к кресту, поцеловала, поздравила с праздником, а он – ручку в карман – и сунул мне просвирку» (Едино понимаем себя, – каждый в своем одиночестве).

Потом Алена уснула, а я дремал в кресле под сиренью. Через часок появилась и Алена. Сидели там долго, до самого вечера. За это время: роились, летали в поднебесье стрижи. В полной тишине, медленные, с юго-запада ползли разрозненные тучи. Фира тютькалась со Стаськой, а Лена с Лизухой: «Вот так, вот так, вот так…» Потом Лена вычерпала и вымыла Стаськин бассейн. Появился Копель: сначала сновал с лейкой, сопутствуемый Стаськой, у которого в руках тоже была маленькая красная леечка с водой (которой он брызгал). Потом возил плиты к веранде, которыми на нашей половине будет выложена дорожка. Подо мной прорвался шезлонг, и я провалился насквозь, к великому испугу Копеля. Алена долго копошилась под верандой – вытирала велосипед и выясняла, в каком месте побрякивает на ходу цепь. Я лежал около нее на скамейке, покрытой мягким одеялом.

А день становился все тише и тише, тучи незаметно затянули небо; в ранних сумерках трава как-то по-особому зазеленела. Алена с Тишей подолгу торчат на горке среди сосен.

Вечер наступил незаметно… Благословен Бог наш… Пошли, Господи, сон мирен… И послан был сон мирен.

22 июля.

Четверг. …И пробуждение светлое… День как вчера: тихий и знойный. После завтрака записал дни. Алеша на веранде за швейной машинкой. Веранда вся в солнечных полосах. Распахнуты окна. Тихо шевелятся в ветерке занавески. Полуденная тишина. В 1.30 – на реку. Зной. Душновато. Люблю утонуть в зное летнего дня, но сегодня идти трудно. На реке стало полегче. (Встреча на спуске с Белоконями и их притча.) Посидели у причала наших лодок. Река обмелела. Почти все лодки лежат килями на дне, в толще подсыхающей на припеке зеленой тины. Вдали от берега лениво плавятся на медленной струе чайки, сидя белыми грудками против течения.

Мимо загаженного, застроенного железными будками, смрадного бывшего эстонского причала (где когда-то держал свой мотор), мимо пристани, рыбзавода, участка Лавровых – на море. Здесь дует теплый ветерок от Силламяэ. Море зеленоватое, тревожное, пахучее и тоже теплое, обложенное по всему горизонту нависшей над ним зловещей хмарью. На пляже людно и бестолково. Алена прошлепала вдоль берега по воде. («Нападение» на нее Н. Корень.) Свернули к Синёвым. Ант. Вас. и Наденька. Беседа под жасмином. Совершенно неправдоподобное поручение Александру Петровичу, данное ему в связи с прибытием сюда их зам. министра (???!). Пивко. Вобла (О, блаженство!)

В центр. В аптеку. В магазин одежды. В хозяйственном – покупка мне кружечки. В заулок Веры Михайловны. У калитки. Встреча с теперешними владельцами участка. Тепло. Сердечно. Чутко (взаимно). Аккуратно покрашенная избушка В.М. Мой домик заколочен, почернел. Береза моя – ставшая большой и уже не молодой… Домой – по Горной, мимо Иришкиного балкона, по лесной. Пришли около 5-ти. Копель за работой по укладке плиток под моей верандой. Приехала Муська (жуть ее новостей). Фира сидит у окна с феном, готовится ехать в Ленинград.

После обеда – газеты на веранде. Алена не утерпела, взялась возить землю для засыпки вокруг и между плиток. Сижу под сиренью, любуюсь ее сноровкой. В 7.30 появление Иришки. Сидела довольно долго, жаловалась на себя: не может бросить курить.

Вечер, как и вчера, наступил тихий, влажный, затученный. До густых сумерек все толклись у дома: Копель продолжает работу, Алена консультирует, Муська – просто так толчется. Елена готовит ко сну свою лягуху, Тихон бродит вокруг, что-то ловит, с чем-то сумеречным общается – по-кошкиному. Кусают многочисленные комарики. У нас в кухне горит свет: Т.М. готовит холодец. Легли поздно.

23 июля.

Пятница. Ночь душная, жаркая. Встали все же ничего. Алена после завтрака уехала к старичкам. Я – записал день. За окном – белое, слепящее небо; неподвижные сосны; молчание; душно и давяще. До обеда оба на веранде. Алена шила мне подушку из поролона для лодки. Потом возилась, налаживала швейную машинку. Я «пасся» рядом в шезлонге. <…> Непрерывно перекатывается, погромыхивает дальний гром. Над морем во весь небосклон повисла непроглядная мгла – там идут грозы. Постепенно стало темнеть и у нас. Пошел дождь. Когда к вечеру кончился, Копель возобновил прокладку плиток на дорожке. От земли поднимается туман. В лесу – сизая дымка. Тепло, парит. Посветлело, но тучи так и не разошлись.

24 июля.

Суббота. Опять белая слепящая облачность, безветрие и тяжко парит. Долго не вставали: немножко вяло, немножко лень и так хорошо и уютно не торопиться! «Капали» в глаз капли, мазались жгучкой… Потом Алена стлала чистое белье на обеих постелях. Мне «зарядила» два комплекта одеял в пододеяльниках: потеплее и легкое. Кормила, уговаривала Тишу. После завтрака примеряла кремовое платьице в коричневом горошке. Но оделась, конечно, во все свое обычное – простецкое, и в 12.30 мы пошли «листать свою родимую книжицу» под названием Усть-Нарва.

Шли тихонько: очень давит. Были у Пенелопки. Она завитая, прибранная. Андрейка острижен под машинку. Зацвел огромный куст жасмина, что у самой калитки. Лидия Александровна, как всегда, с радостью мне навстречу. Оттуда – к Вере Александровне. Но ее дома нет. Сидели у Евгении Павловны под окнами ее новой пристройки – с женой и дочерью доктора Воробьева. На море вышли у «Лайны». «Большой Бродвей» кишит массой. Алена купила тут пиво. Оказалось, что она осмотрительно захватила хлебца с сыром, помня, как я и она не любим бродить, будучи связанными сроками – обеденными и прочими. У маяка сидели на обломках поваленного тополя над дюнами.

Море в дымке, даль и горизонт укутаны густым туманом. Вода выносит на песок темно-зеленую кашицу водорослей. Гребешки волн у берега просвечивают изумрудом.

С моря к Гликманам. Там – новый мой портрет. Хороший и вместе с тем совершенно непонятный. Довольно уютно стало в комнатах заботами Таи, но атмосфера суетности, вибрации <…> – утомительны. <…> И у них под окном свежезацветший, ослепительно чистый в своей восковой белизне, куст жасмина. Гликман проводил нас до школы. Мы, потихоньку, по Сулеви пришли домой в 6-м часу. После безобразно схалтуренного Т.М. обеда Алена улеглась на веранде на раскладушке с Тишей. Я – записал эти два дня. Сейчас 8.15 вечера. Чуть темнеет. Небо все такое же затянутое, и все так же тихо и молчаливо.

Перед сном в густых сумерках под старой сосной фигура Али и Тиша на задних лапах ладошками ловит белых мотыльков. У Кисани: сидит Тиша в травках около веночков земляничника — добрых мыслей Кисани. Отцвели его белые цветочки, кой-где листики закраснелись.

25 июля.

Воскресенье. В природе все то же: жарко, затучено. Дремлю. Аленушка на веранде чинит лопнувшее полотнище шезлонга. После обеда продолжает и заканчивает. С 3-х часов облачность ушла. Постояла дымка; и она исчезла; стало голубое небо. Часов в 6 – к Ирише (плач Андрейки, не пожелавшего чего-то попить и лишенного моря за это). Л.А. и Наташа – над парниками: подвязывают огурцы. Втроем с Ириной к Анне Максимовне. Долго сидели в ее «лесу». Племянница Анны Максимовны. Чаепитие стараниями ее и Ириши.

Журчание кормящихся в соснах скворцов. Их шумный отлет как по команде и ставшая слышной внезапная тишина. (В светлом небе гигантская купа старого клена.)

26 июля.

Понедельник. Жарко. Безоблачно. Парит. Дышать нечем. Намеченный поход на Тихое озеро отпал. Все же решили пойти куда-нибудь: перемогаясь, потихоньку пошли лесом к гадючьей повертке. В лесу – немой, неподвижный зной. Рои мух. Отсиживались на повороте, свернули к Сергею (Кротову). У него отдыхали в знойной тени яблонь. Валя поила смородиновой водой, знакомила со своими курами и мощным петькой.

Уходя, полежали вместе с подъехавшим Сергеем на опушке, против его гаража. (Краса трав лесных в солнце, лак березки.) На море густой запах водорослей. Тут немного легче: ветерок хоть и теплый, но обвевает.

Пообедали Алькиными запасами. Туча с дождевыми космами… гром. Закапало. Непрерывный рокот грома. Пошли к батюшке и матушке. Ее нет: на похоронах сестры. Он на крылечке с какими-то гостями из Таллина. Подошел к калитке. Поцеловались. Внезапно дрожащий голос, слезы его: «Два дня не ел…» – старенький, старенький.

Долго сидели в беседке над прудиком в парке. Дождь разошелся. Запрыгали по воде пузыри, сверкая на солнце. Женщина с мальчиком бросают хлеб в воду. Плещутся, хватают его, пускают круги рыбки. Трое мальчуганов, невзирая на спорый дождь, путешествуют на плоту – высаживаются на островке.

Домой мимо почты, налево, мимо нового здания санатория на Горную. (Встреча с Павлом Яковлевичем – почтарем. Идет на костылях. «Нет, пора отдохнуть…») Мимо Иришки и цыган – домой. Т.М. в прострации. Выпил пива. Поели что Бог послал (тресковую печень). Долго отдыхали: Аля в моем, а я – в ее уголке. Проснувшись, не торопясь беседовали. На веранде: демонстрация Аленой ее французской лексики: молодчинище она!.. На лужайке у кленика спасались от толчеи на участке. <…> Благодать вечерняя. Тиша «сам по себе» на горке, ходит, даже лежит, дремлет… Приезд и появление Нат. Вас. с фотографиями Боба в детстве. Вечером долгие охотничьи подвиги Тиши. Потом очередное столкновение с «бобошками»… Оба очень, очень огорчились.

27 июля.

Вторник. Пробуждение от боли в сердце – необычной. Видимо, вчера немного надорвался, в жаре и духоте идучи. Лежал на спине, поджидая пробуждения Алены. Она, как и я, проснулась озабоченная «бобошками».

Ясно. Солнечно. Свежий ветер с моря. В 11 час. Алена уехала к старичкам. Вернулась в 12.30. Я записал за это время дни. Попили свежего молока. Опять меня потянуло в дрему. А Алена опять решила ехать: на этот раз к Вале Кротовой за тазом для варки варенья. Процедура же была препоручена Т.М. И вместе с чисткой ягод заняла весь день; еще около 11 час. вечера Аля что-то обсуждала с Т.М. в кухне, касающееся варенья.

Перед обедом зашел ненадолго Леша Зильпер. А вечером появился В. Либерман с кульком земляники. Восторгался нашими комнатками (которые действительно до слез милы и хороши). Вскоре подгребла Ирина, Ужинали в кухне жареным свежим лещем, запивая красным, очень хорошим вином, которое Аля достала в магазине здесь. Витя ушел поздно: светил ему фонарем, пока он выбирался на дорогу из нашего сосняка.

28 июля.

Среда. День Владимира. Аля не пошла в церковь: давит сердечко. Я тоже перемогаюсь, но нельзя не идти. А шлось очень трудно: жаркое солнце. Знойное небо, размазанные беспорядочные тучи, тревожный влажный ветер с холодком. Сердце шалит. Останавливаюсь.

В церкви тесно, жарко, не продохнуть. Пришел, как и прошлый раз, к молитве «Благообразный Иосиф». Постоял, прислонясь к конторке, пока не пропели «Верую». Потом сидел на скамеечке в ельнике с В.И. Кругловым. На скамейках людно: в церкви не выстоять и все ждут крестного хода; Зоя Ивановна с бабками, подошедший ко мне Пигулевский, знакомая моя «незнакомка», вышедшая на паперть продохнуть, седенькая бабка с внучонком в коляске… какие-то «дамы».

Крестный ход: «…князе Владимире, моли Бога о нас!» Евангелие: «Иго мое – Благо». Благодать холодных капель окропления… Горячее солнце. Порывы ветерка. Прикладывание ко кресту. Просфора из рук батюшки…

Домой шлось легче, даже радостно. Дома застал Алену на веранде, дремлющей на раскладушке. Поделили просфору. Сладко, отдохновенно подремал. А дальше весь день до вечера прошел на веранде <…> Я у себя на диване закончил «Альку» Абрамова. Погода все больше и больше свежела и хмурилась; сильный налетал ветер, выворачивал листья на яблонях. К вечеру поползли от Силламяэ низкие черные тучи, брызгал дождь. А под верандой с 4.30 и до самого вечера скреблись, топотали, галдели Копель со Стаськой – сажали и сеяли травку вдоль моей плитяной дорожки.

29 июля.

Четверг. Резкий, холодный день. Яркая синева неба, низкие, быстрые, с темно-сизым подбоем кучевые облака. Частая смена светотени. Алена – к старичкам (утром беседа о «пересыпании» не как капризе). В 11.30 была уже дома. Я, как всегда, за это время «записался». (Алена говорит, что море сегодня «по-настоящему синее».) Во 2-м часу только собрались к Ирине – наползли серые тучи, пошел дождь. Переждали. Дождались синего неба. Сначала Ирину не застали; встретили ее у лавки, идущую с тортом в руках и с авоськой. Долго сидели в чистенькой Иришкиной мансарде у открытого балкона. И. и А. ели торт. Я получил бутерброд и ириски. Близкий, родной и очень бедный она человек. Около 4-х – в центр. Покупка кошельков, бумажников, в аптеке – борной. Алена тщетно искала ночные рубашки. Опять наползла в небе чернота. Дождь. Мимо почты, лагерей, под спорым дождиком, – домой. Алена нацепила из конвертика «гондончик» [непромокаемый плащ]. Пришли домой в 6-м часу. На сосновой горке, за окном, просвеченные солнцем, искрящиеся отвесные струи дождя.

Обед. Улегся в Алином уголке. «Любовали». Разобрали покупки. Алеша накрыла меня голубым халатом. Дрема. Проснувшись, нашел Алю на раскладушке на веранде. Подсел к ней. Читали газеты. Потом она с французской книжкой и магнитофоном, я у себя – с Абрамовым («Деревянные кони»).

Холодно, небо в тучах, низких, косматых, серых, совсем осенних. Перемежающиеся дожди. Вечер темный, неуютный.

30 июля.

Пятница. Черное пробуждение… Жду, когда Алена шевельнется. Встали в 10-м часу. Утро ясное, холодное, ветреное. На крыше грохот: пришли Санька и Рензор ее чинить (стала протекать веранда). Быстренько после завтрака записал вчерашний день. (11 час. утра.) Опять, как вчера, пришлось переждать тучи и небольшой дождь. В 1.10 вышли к Болотину. На [улице] Сулеви – микропесик; белый куб дома (угол Кудрекюле) продается за 10 тысяч. Болотина – распростужена, стала пожилой… но жеманство и стрельба глазками – как в былые времена. Но все же они чем-то милы (прошлым?) и трогательны вместе: опять предстоит починка «кабриолета»; «роскошная» умывальная и «тронная» в уголке участка, воздвигнутая Сергеем.

К Вере Александровне. (Встретили ее уходящей к Кисликам с цветами в руках; попросила: «В другой раз, „ребятки“».)На море прошли заулком Веры Михайловны и мимо Межколхозного санатория. Густо усажены верхние балконы отдыхающими в солнышке; когда шли обратно, балконы опустели – все ушли обедать. Остались шезлонги с брошенными цветными полотенцами.

Низовой штормовой ветер с юго-запада; летящий песок; по горизонту синеют тучи с дождями; разрозненные облака с голубыми прорезями плывут над шумным зеленоватым, с белыми гребнями морем. Быстро увел Алену – вижу, зябнет – в «Буратино» (захотелось есть). В кафушке – нежданная «полная чаша»: и сардельки, и пирожки, молоко и яички?!. Пили кофе с взятыми из дому Аленой бутербродами. <…> В киоске моя любовная встреча с прелестной некой «Муму», с шелковой шерсткой и человечьими глазами.

В саду «Мереранны» на скамейке: «синдром». Встреча с мамой и дочей Синёвыми. С ними – до Кургауза. Тропкой нижнего парка кругом «Ковчега» и к прудику парка верхнего. Высохшие посадки дубов по берегу; мальчишки, обивающие кедр. На «Виллу Ирэнэ» шли вдоль всего парка, мимо аптеки (зашел узнать о качестве борной), гастронома – по [улице] Партизани.

Как всегда, знакомый распах далей: далекое устье; взморье с катящимися, как на подшипниках, беззвучными рядами пенных гребешков; темнеющая рябью синева реки; заречье с широкими излучинами Россони; мягко озаренные солнцем дальние ярусы лесов за Тихим озером. Благостно. Не наглядеться… Встреча с интеллигентным человеком (напомнил мне Андрея Митрофановича), гуляющим с веселым, ухоженным пинчером, забредшим на «Виллу Ирэнэ». Домой шли по Партизани, мимо Лидии Александровны (показалась на балконе Плоскодоночка, обещала прийти к нам вечерком). Дома – в 5.40. Обед. Дрема. Алена на веранде опять мучается со швейной машинкой. Пришла Иришка. После очередного доклада об Анне Максимовне и о себе подключилась к Алене, потом села вязать. Ушла после чаепития… Небо по-вчерашнему затучено. Вечер опять ранний и сумеречный. Алена легла в 11. Я дочитал рассказ Абрамова.

31 июля.

Суббота. О, ужас… Аля к старичкам. Тучи сплошные, холодно, ветрено. Записал вчерашний день. (11.15). Попили привезенное Алей молоко. Я – опять в дрему. Аля легла на раскладушку на веранде с французским. Тиша, как всегда, с ней. Увы, он опять очень неважно себя чувствует: очень мало ест, опять что-то с кишечками, похудел сильно. Надрывается сердце глядеть на него и Алю… Проснувшись, взял книжку матушки Силуаны и устроился рядом с Алей. После обеденной дремы продолжил чтение. (Как хорошо!..) И так – до 6-ти.

…Около 3-х проглянуло солнце. Но скоро опять спряталось. Стали набегать одна за другой низкие тучи с короткими ливнями, грохотанием грома, порывистым ветром. В 6 часов поели крепко пересоленный Т.М. пирог с лососиной. Небо посветлело. Кое-где бледная голубизна.

В 7 часов появилась замерзшая Иришка, а попозже пришли Гликманы. Опять сидели долго и приятно. (Рассказ Таисии Дмитриевны об ее походе на ту сторону: заметила мои «китежские» хвощи; рассказ Гаврилы об их поездке в Таллин, о некоем гардеробщике Яше, аристократе еврейского духа и джентльмене.)

1 августа.

Воскресенье. Солнце. Тепло. Южный, плотный (как бывал в старые годы в Тверской…), ровный ветер. В 11 часов на почту: Аля посылает своим телеграмму. Сижу долго на скамейке – жду. Рассматриваю вереницы идущих: лица, ноги; уподобляюсь томпсоновскому Вулли, потерявшему на перевозе хозяина и перенюхавшему сотни пар обуви, топавшей мимо него. <…> Оттуда, наконец, к Вере Александровне: традиционный визит с неизменной Алиной мздой… Сидим в огороде у земляничников, на припеке. Появление очаровательного очередного любимца В. А. – беленького, хвостатого, озорного Васьки-весельчака, а вслед за ним – Надьки-«арендаторши».

От Веры Ал. – к морю (наискосок на шоссе, мимо Пигулевских). На приморских участках мощное цветение липы. На пляже ровное, плотное, влажное тепло сильного ветра; на устье белопенные взрывы сталкивающихся волн; шумливое, зеленоватое море.

Прошли до «Лайне» по плотному, сырому, видно недавно бывшему под водой песку до половины пляжа. Мимо Синёвых: дверь открыта, но безлюдно, видимо, отдыхают; мимо еще позавчера полного товарами «Буратино», а сегодня пустующего, хоть шаром покати: ни яйца, ни торговки… Долго сидели в парке в тени веселых курчавых, густых березок, шумливых, пахнущих листвой. <…> Домой шли мимо маяка, «Дома услуг», рыбацких гостиниц и по Карья. Зашли к завхозу дома отдыха Синёвых. Аля договорилась о печенке.

(С Тишей беда!) Дома были в 3. Увы… обеденный конь Тамары Мих. еще не валялся… Пришлось ждать довольно долго.

После обеденного сна увидел Алену с Тишей на горке. Забрал стулик и пошел к ней. <…> Солнышко спряталось. Похолодало. Аля ушла. Вскоре позвала есть простоквашу, после чего мы с ней устроились: она – в кресле, я – на диване. Она с французским, я с новой книжкой Юхана Лийва, купленной Аленой в одно из усть-нарвских наших путешествий-«перелистываний». Удивительное у нее чутье: книжка прелестная, чистая, светлая, умная. Алена протопила утром большую печь: стало чуть сыровато в доме за эти дни. Аля начала заниматься: посвистала вечером часок.

2 августа.

Понедельник. Ильин день. Пробуждение – смертный час… Господи, Боже мой! …научи мя… Утро тишайшее, серенькое, «схимное». Аля после завтрака – к старичкам. Я – записал дни.

В 11.45 приехала Аля: «Сегодня у нас разгрузочный день». Стала обмывать велосипед. Заморосил дождик. Выпили свежего молока. Я – в дрему. Аля – на веранде с французским. Присоединился к ней. Дождь шуршит. Непонятно: тучи плывут с северо-востока! После обеда оба спим в спальне на «чужих» местах. Я проснулся – зажужжали мысли на извечные мои темы: видно, придется опять начать «делать дело»… Без этого как-то не склеивается ничего в представлении о будущем…

Аля спала долго. И так крепко, что «будто вдавилась в матрац». <…>

За окошком вершины сосенок усыпаны бисером капелек; дождь все сыплет и сыплет; лес затуманился в дымке; небо – беспросветно серое. Тихо-тихо и в лесу, и в доме. И вопреки «всему» – надо благодарить Бога! И не есть ли это мое Послушание??

Около 8-ми Алена начала заниматься. 8.30 – неприкаянный, больной Тиша. Аля бросила заниматься – и с ним в сумерках на сосновую горку. Смотрю на них в окно. Аля делает мне знаки: не ходи, мол, все нормально. Тихон улегся в Кисаниных сосенках, где его Аля и оставила.

В 9 час. пили чай. 9.30: «Чудо! Вавилина будет писать письмо!» – сказала Аля и, усевшись под красный грибок торшера, стала строчить письмо тете Вале. Не тут-то было: «стук-стук»: Виталий Лавров с поломанной дочкиной флейтой. (Маленькая девочка, на радостях прыгая на кровати, успешно прыгнула на флейту, прогнув ее до полукруга!)

3 августа.

Вторник. Солнце. Частые, низкие кучевые облака. Тепло. В 11 – появление Бори Никитина. До обеда – на веранде беседа по всем «вопросам», сезонам и пр. После обеда – на

лужайке. К 6-ти пошли его провожать на автобус. С нами по пути Копель со Стаськой в коляске, едут «смотреть пароходики». У стоянки – копошащиеся ожидающие посадки.

Тихий ужас ущемил будущим, недалеким уже, отъездом… Ушли, не дождавшись отбытия автобуса. Аля захотела пить. Зашли к Гликману. Таи нет. Он – один, взъерошенный, лежит

с головной болью. Посидели тем не менее хорошо и просто. Бледно-желтая келья, сделанная из бывшей веранды; отрадный свет; цветущий кремовыми цветами жасмин за окном. Потом все вместе по Айе, мимо Синёвых, морем до рынка, пошли к Фане Борисовне.

Вечер тихий, ясный, стынущий. Сильно пахнет морем. Встреча с Фаней Борисовной, закованной в «испанский воротник» своей старости и неотвратимости – близкой и понимаемой ею… Молодые ее черные огромные глаза, смотрящие с жадной надеждой и желанием верить всему хорошему, что ей говорят (в частности, Аля). Неуемная ее компаньонка, выплясывающая свой 90-летний оптимизм и хозяйственную молодость… Печальный, припертый и бессильный Гаврила при всем этом. Угощение, чаепитие, хлеб, масло, варенье, селедка… Домой по Вабадусе. Вдали, в конце улочек, выходящих на море: сначала курчавая тучка, оплавленная пылающим золотом садящегося солнца; под ней лазурный квадратик моря; потом этот же квадрат моря, но уже тускло-голубой, а вместо солнечного диска – гаснущий бледно-розовый горизонт. Темнеющее небо. В парке две девочки и бегущая за ними киска Мушка, догоняющая, обгоняющая своих хозяек, задрав торчащий длиннющий хвостик. Разошлись с Гаврилой у Кургауза.

Я дошел с трудом: «синдром» после чая… Да и усталость.

4 августа.

Среда. Ясно, солнечно. Аля с 11 до 12.15 у старичков. Я в это время вспомнил Седьмую симфонию Сибелиуса. До самого обеда сидели втроем (Тиша – в сосенках) на сосновой горке. Небо подзатянуло. Похолодало. Аля на веранде чистит черную смородину. На веранде: прохладная легкость воздуха; легкая сумеречность от набежавшей тучки… Вспомнил давний часок в Орлине. Прикосновение водицы озера к раздутым, натруженным, «городским» жарким ногам. Ноги – воскресшие, как творческие органы осязания, а не тупые подпорки, скованные кожей, стянутые шнурками, задохшиеся, тупые… (рассказал это Аленушке).

Потом «в четыре руки» Аля с Т.М. варит варенье. Управилась часам к 7-ми. Появилась уезжавшая на 2 дня в Ленинград Плоскодонка. Ушла к Копелям – смотреть кино; Алена готовит ужин (макароны). Я болтаюсь и слоняюсь вокруг да около без толка и с осадком. Утешаюсь тем, что утром «приступил». Перед ужином вдвоем с Алей немного «на» и «за»

горкой у «стройки». Перед сном поцапались с Аленой из-за очередных «завихрений» Т.М. и «завихрений» вокруг нее… (сожгла сахар, обожгла руки об горелку и т.д. и т.п.).

5 августа.

Четверг. Несказуемо плохое, черное, «смертное» пробуждение. Еле поднялся. Алена – немного лучше, чем я. Подремав, сел и с трудом, «насильно» записал дни. <…> Сейчас 11 час. 50 мин. День очень тихий, затученный, но высокий, и солнышко нет-нет да и проглядывает. В 1 час дня пошли к Лидии Александровне. Сама Л.А. уходит к зубному врачу: флюс. Сидим с Иришкой втроем на солнечной скамейке у берез. Ирина мотает новый зеленый клубок, все время теряя конец рвущейся нитки в мотке… Наташа – в уборке комнат (таскает кресла). Андрейка играет с Аленой в «футбол», потом у Алены на коленях слушает ее песенки про птичек. Свежий ветерок выворачивает, прижимает листья на деревьях, клонит вершинки в синеве. Хорошо, хорошо… Мы с Андрейкой ловим на ромашках бронзовок, пускаем их лететь… Домой в 5-м часу. У дома – заход в лавку. Жду Алену на уголке.

И улочки, и лавка, и ожидание – все это ровно счастье. Счастье воздуха, свободы, синевы, свежести… Хоть сейчас опять идти к Ирине, хоть в лес, хоть домой, хоть куда глаза глядят – все это ровно погружение в Благо, в Стихию Бытия без границ, без сроков… Погружение в СВОЮ СРЕДУ, ненасытное дыхание, лицезрение, осязание, обоняние… как плавание в ней, как полет в ней. ВЕЩНОСТЬ и СОВЕРШЕНИЕ единосущно, и единотворно, и единовременно…

После обеда дремал в Аленином углу. А Алена сидела на лужайке в гуще Волчонков: Стасик учится соблюдать равновесие, балансируя на дощечках, окружающих его песочный ящик. Подсел к Алене. Сидели, пока светило солнышко; надвинулись тени, похолодало. В 6 часов Аля пошла заниматься (в третий раз). Я – под ее милое мне «бульканье» пишу эти строчки. <…>

Сумерки. Все трое на сосновой горке. Алена сидит, облокотись о Кисанину сосну. Тиша – столбиком на самой могилке. Низко промеж сосен – огненный багрец заката, зари… от нее бледно-кровавый подбой на тучах. 10.10 Тиша отпущен погулять еще ненадолго.

6 августа.

Пятница. Тихо, серо, прохладно. Опять тяжкое пробуждение. На сей раз – начало разработки Шестой симфонии Чайковского… (!) Аля: 10.30–12.30 у старичков. (Сильный ветер с моря.) Я – после завтрака – сон. С 11.30 до 12.45 «Туонелъский лебедь» Сибелиуса. Аля на кровати изучает карту, ищет хутор сына старичков [г. Тапу]. Я – рядом в кресле – с «Лебедем» и лег вместо Али на ее кровать. Аля (она рядом) шьет. Я проснулся. Алена исчезла; сел читать Ю. Лийва. Али что-то долго нет. Вышел на веранду. Глядь, она идет от сарая с деревянными калабашками; села у дров под окошком, чего-то стругает, мастерит. Я около.

2.45 – обед. После обеда Алена продолжает. Я – тут же. Живые (!!) травины, влажный песочек, сухие дрова, звук их, береста шершавая… 5 часов – пьем какао. Чтение Лийва. <…>

8 часов. Мастер принес Копелям починенную Лавровскую флейту. Спасенная эта флейта стала и флейтой избавительницей. Очень обрадовалась Аля, на душе и у меня стало легче от этого. А в кухне, не обращая ни на кого внимания, протопилась плита и дышит в комнаты теплом и успокоением… и постепенно спал с меня груз виноватости, и стало опять можно жить. <…>