Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 51 страниц)

1956

Пюхяярви

17 марта.

Выехали вдвоем с Федей в 11.10 утра. Пасмурно. Непролазные снега. Вокруг царство инея – белых кораллов. В 3 час. подъехали к переезду за Нойтарму. В сосняке лошадь с саночками. Перегрузились. Бодрой рысью за полчаса добрались до дома.

На обед: налимья уха, 100 грамм, блины. Достали из амбара тюфяк, Машка со знанием дела постелила мне постель. Толенька затопил печку, разобрался в припасах, сдал их Маше.

Часов в шесть прошелся до повертки к нашему домику. К нему не попасть: глубокие сугробы; в лес без лыж – и думать нечего. Нигде ни тропки, только одна пробита от дороги мимо Янцатов на озеро. Сумерки. Седое молчание лесов. Тишина мертвая. Как в глубоком подземелье. Но там оно замкнутое. Здесь же – безграничное, всеобъемлющее.

За чаем беседа с Машей о русских царях. Легли рано, в 10 часов. Заснул крепко.

18 марта.

На рассвете разбудил крик петуха: куры у Машки зимуют за стенкой в соседней комнате. Сквозь дрему с лаской и улыбкой слушал петушиный крик, тихие, тоненько журчащие куричьи разговоры. Встал в 9. Маша уехала в Саккалу с творогом. В «домахах» – Иван. В 10 час. пошел к домику. Толенька и вызванный в помощь Витька расчищают от шоссе к нему дорожку.

Густой туман. Лес в мохнатом инее. Морозит. Но с полудня туман поднялся, поредел. Сквозившая в нем белая облатка солнышка брызнула ослепительными лучами. На снегу легли синие тени. Нежное, заголубело небо. Только над мхами у озера долго еще мерцала туманная мгла. Иней на ветках стал просвечивать, таять. Ивняки закоричневели, зарделись на солнце. Каждый куст, деревцо очерчены белой гривкой не успевшего растаять с северной стороны инея.

Подошел на лыжах Иван. Открыли домик, вошли: надо изобретать двойные рамы, без них в домике не прожить, пока холодно. На обратном пути поднялся мимо Янцатов на высокий берег – постоял над озером. По снежной равнине его протянулись тут и там голубовато-сизые полосы: это яркое, теплое солнце уже начало свое дело. Дома посидел у амбара на припеке.

Чистота… Тишина… Благодать… Вдали неторопливо пролетела ворона. Каркнула на лету. С вершины березы ей ответила другая… И опять тишина, морозная чистота, теплые лучи солнца…

Скоро появилась Маша. Стала стряпать обед. Я – у себя сел записать денек. По радио передача о Римском-Корсакове: «…слыхала я, слыхала…», Волхова Весна, «…спроси меня сто раз – сто раз отвечу…», и наконец, «люблю… и таю»…

И странно, больно и остро было сочетание этой моей новой, сияющей за окошком весны с веснами, несчетно минувшими, с пронзающей и нежной скорбью о навеки растаявшей Снегурочке…

И еще глубоко в душе: мама, Лютик… и все мое зло к ним обеим… непоправимое…

После обеда рискнул встать на лыжи. Против ожидания дело пошло сносно. Пересек поле, прошел к домику нашему. Еще вчера окруженный нетронутой снежной пеленой, стоял он в глубоком сне, затерянный в молчании сугробов. А сегодня ведут к нему цепочки следов, прорыты вокруг в снегу дорожки-ходы, и вот, будто ожил он и стал зовущей к себе и укутной норкой человеческой…

Около 6-ти вернулся домой. Иван топит печку. Машка кейфует на кровати. Я – немного отдохнул и опять пошел на волю: манит весна. Прошел за Загурского, по шоссе. Около 7-ми солнышко коснулось леса. Заголубел снег, засияли крыши сараев. Вот уже закатилось солнце, вот уже погасла и багровая полоска, окаймлявшая зубцы леса, а на сиротининской горке еще долго полыхали огнем и не гасли стекла чердака.

Зашел навестить Островских-стариков. Когда шел от них домой, мороз заметно усилился, даже снег стал поскрипывать под валенками. Вечером (до чая) всей семьей, включая Фунтика, сидели в моей комнате, слушали «Пучину» Островского: «Я буду счастлив, ты будешь счастлив»…

19 марта.

По ночам крепкие морозы: до 25°. Утром – царство белоснежных кораллов инея.

Никакими словами не сказать светозарность Весны света… Потоки низвергающихся солнечных лучей, сияние снегов, возносящееся в бездонье, голубое небо слепят, ошеломляют, даже оглушают… Сугробы усеяны искрами всех цветов спектра, будто горящими, переливающимися драгоценными камнями; на деревьях, как крохотные зеркальца, дрожат и поблескивают кристаллы инея… Идешь, и еще, и еще раз дивишься неправдоподобности, с которой так часто встречаешься в Природе. Неправдоподобности Пространства… Молчания… Света…

В 11 часов пошел с Иваном к домику: я – пилить дрова, Иван – мастерить рамы. В 2 вернулись домой. Иван резал стекла, я подремал до обеда. После обеда опять отправились к домику. Я, на сей раз, – дрова колол, потом откопал колодезь из-под снега. Пришла Маша. Затопили русскую печку. Запахло дымком. Похоже на то, что в домике можно будет жить и что он будет держать тепло при двойных рамах. Машка залезла в колодец, стала рубить лед. Колоть пришлось долго. Только на глубине полуметра показалась вода. Тем временем Иван закончил вставку рам. Мы закрыли трубу в печке, заперли домик и в 8-м часу пришли домой.

20 марта.

С Ю. Островским пришла посылочка (рубашка) и письмо от Жая. После завтрака на лыжах прошелся до домика: проверить, как отразилась топка и держится ли тепло. Результат пока ничтожен: надо несколько раз прогреть печку.

В 12 час. сел писать дни. Иван с Машей ушли на озеро. За окном все сияет. Сегодня много теплей. По откосам снег заметно уступает солнцу: становится ноздреватым, а местами, на угреве, протаивает трубочками наискосок до самой земли.

В 2 час. пошел к озеру. Около Янцатов встретил возвращающихся Машу с Иваном. Отобрал у Ивана лыжи и прошел по озеру вдоль берегов к Ипатьевым и через прибрежный березняк и заросли ивняка – домой.

Голубое небо, снежные просторы – в светозарном молчании. Уже горяча ласка солнца. На снегу множество следов лисиц, зайцев. Шел и жалел, что не научился читать эту замечательную книгу ночной жизни зверьков. Но вот набрел на парный лисий следок: две цепочки отпечатков ровненько тянутся рядом. Ну, – тут и я понял в чем дело: лис с лисичкой.

Домой пришел потный, переоделся, вытерся одеколоном. С удовольствием с покряхтыванием вытянулся полежать.

С 6 до 7.30 провел у домика. Попилил дрова, протопил русскую печку. Зашло солнышко. Похолодало. Высоко в небе повисла бледная краюшка полумесяца. На тускло засиневших сугробах кой-где появились отблески: это затянуло ледяной корочкой оттаявший за день снег. Стало смеркаться. Над потемневшим лесом протянулась рыжеватая полоса зари, В ее отблесках олешники и березняки стали дымно розовыми, ивняки – багрово-желтыми.

Дома снисходительно встретил меня цепной, свирепый Жулька (овчарка), с которым я тщательно налаживаю добрососедские отношения. И он уже не рычит и не рвется с цепи при виде меня, как это было в первый день. За чаем беседовали о годах войны, вспоминали эвакуацию. Около 10-ти полегли: Иван ночью поедет в город.

21 марта.

Плохо спал. В 11 часов пошел на лыжах на уголок Ипатьевского мыса, где вчера на камушке забыл перчатки. День, как и вчера, безоблачный и яркий. Над равниной озера – тонкий парок, берега затянуты дымкой – это в жарких лучах солнца испаряется снег. Обратно шел зарослями, разглядывая следочки. В одном месте пребольно ивовой веткой захлестнул глаз. Придя домой – лег подремать. Сладко спал с 1 до 3.

Но глаз болит: такое чувство, будто осталась в нем соринка. После обеда Маша «лазала» – поднимала веко, прочищала краешком чистого платка. Как будто полегчало.

Долго беседовали с ней об всяких бабьих делах, ее родах, болях в яичнике (?!) и пр. и пр. Мы оба с ней всегда с удовольствием беседуем. Темы самые разнообразные: от философских до похабно-частушечных. К домику решили с ней сегодня не идти по случаю моей глазной аварии. (А там надо заклеить щели в рамах, пилить дрова и еще сделать много всяких уютных дел.)

В 5 часов тихонько прошелся до озера, посидел там на опрокинутой лодке. Теплынь, тишина… На дороге темнеют пятна снеговой кашицы; южные склоны сугробов, бровки вдоль дороги изъедены солнцем: сделались в них пещерки, тонкие ледяные навесы, косые расщелины, повисли сосульки, искрится капель. На фоне синевы неба яркие солнечные снега озера кажутся желтоватыми. Нежно озаренное чернолесье стоит в коричневатом сиянии пушистых крон. Каждое дерево точно окружено нимбом, легким, неподвижно устремленным ввысь. Но все же видимых весенних явлений в природе пока еще очень мало: вербы покрываются барашками, да озабоченно летают и трещат парочками сороки – вот и все.

День мы с Машкой и Фунтиком прожили тихо. Событий у нас, если не считать «аварии» с моим глазом, произошло тоже мало: Маша впервые выпустила кур с петухом на улочку, да Иван забыл ночью, второпях, захватить с собой мое письмо к Жаю. Тоже – «вот и все».

Около 8-ми Маша напоила лошадей, затопила плиту и у меня печку, а я пошел в сумерки пройтись. Морозит. В чистой синеве – серебряный месяц. Догорает за лесом заря. Никаких слов нет перечислить, описать неисчерпаемое изобилие тонов, красок, нежных, едва уловимых, тончайших и вместе с тем интенсивных и глубоких… Молчащую бездонную морозную высь, тонкий аромат снега. Покой и безмерность окружающего Мира…

Вернулся, Маша пригорюнилась у стола. У плиты пляшут отблески огня. У меня в комнате тоже перебегают огненные блики, потрескивают дрова… тепло, тихо, уютно. Около 10-ти улегся в постель. Послушал радио: «Рождение 2-й рапсодии Листа», последние известия. Позвал Машу: выключила радио, погасила лампу, притворила дверь.

За окном голубая лунная ночь, мерцают звездочки. Молчание.

22 марта.

В 6-м часу проснулся. В ногах, свернувшись, лежит толстяк-мордан, кот Фунтик. Теплая, домовитая, густая тишина. За стенкой пропел петух. Чуть светает. Встал, попил, опять лег. Фунтик перебрался, улегся у самого лица, замурлыкал; незаметно заснули оба.

В 10 утра пошли с Машей к нашему домику. С ночи еще крепко морозит. Но солнце уже начинает пригревать. Сияют снега. В переулке голубеет тропка; вдоль нее глыбы смерзшегося за ночь, как сахар, снега; хрустальная тишь и такая пронзительно нежная чистота воздуха, будто это аромат звездных лучей остался с минувшей ночи в лесу…

Маша затопила обе печи – русскую и плиту; осталась в домике заклеивать рамы. Я занялся рубкой и пилкой дров, в промежутках слушал, как крапает по снегу за дощатой стенкой сарая веселая частая капель, смотрел, как вьется прозрачный дымок над крышей ожившего домика. На солнце так тепло, что я даже ватник снял, когда раскапывал из-под снега скамейку, что под окнами дома. Пришли домой в 1 час. Я прилег, подремал часок. Заходила Горошиха, поверещала, заторопилась – убежала. В 4 часа мы с Машей пообедали. С 5 до 7 прошел на лыжах до дома Осипенок.

Сегодня днем видел на горячей стене Машкиного дома первую муху.

Березки (стволики) уже окрасились по-весеннему: тут и румяные, нежно-розовые, и лимонного оттенка, и коричневато-смуглые, и всякие… Долго любовался на них около нашего домика.

В окрашенности ранневесенних перелесков – чернолесья – ивняки дают коричнево-желтый и красновато-желтый тона, березы – коричнево-розоватый, иногда лиловый, олешники отсвечивают фиолетовым, а зеленые оттенки дают бледно-замшевые стволы осин и вершинки некоторых ив. (Бредйны?) Причем прутистая масса вершин чернолесья так воздушна, нежна и (будучи озарена солнцем) так неуловимо многоцветна и едина, что позволяет говорить о ранне-весеннем (коричневатом) «пухе» неодетого леса в той же мере, в какой принято говорить о «зеленом пухе», описанном Пушкиным и появляющемся много позже – с первыми листиками.

Шел целиной. Идти трудновато: сильно оседает снег. Посидел на заборе Осипенок. Закатный час. Тепло. Густо-зеленые, озаренные косым солнцем сосны. Благодать. Снежная тишина. Начиная от нашей песчаной ямы и дальше – все испещрено следами: напрыгано, нахожено, набегано. Тут и зайки, и лисы, и беличьи попрыгушки, и лосевые тропы. Глубокие лосевые следы (снег нынче рыхлый до самой земли и очень глубокий) с громадными выволоками и отвалами кажутся следами великанов. Много лежек, помета, погрызов. Под соснами много насыпано белками чешуек сосновых шишек. Захотелось провести где-нибудь в лесу ночь: поглядеть воочию на ночную жизнь зверей и зверушек. Забраться бы на ночь в стог!.. Обратно, по своей лыжне шел, как по маслу. Зашел в домик: в кухне совсем тепло, русская печь впервые прогрелась. Дома – переоделся, вытерся одеколоном, выпил теплого чайку. Маша сидит читает Шеллера-Михайлова. Давеча даже прослезилась над чувствительной страничкой. В комнате тепло, печка вытоплена… Да, если много я принял в жизни мук на своих дирижерских путях и от всего к ним прилегающего, то и дни счастья мне судьба дарит, как никому другому не снится! Это надо помнить в тяжкие часы.

Вечером (с 7.30) с небольшими перерывами слушал «Хованщину» из Большого театра, потом заключительную сцену пушкинского «Каменного гостя» с Тарасовой и Качаловым и не знал – которому из этих Великих созданий отдать предпочтение.

23 марта.

Утром вернулся Иван, навеселе. Привез письмецо от Л<ютика>. Машка ругается, поносит его, долбает, что есть мочи. Я с 10.30 до 1.30 провел у домика, попилил немного дров, наколотые снес в кухню, приготовил следующую партию, посидел на припеке на скамеечке под окнами.

С полудня стал подувать веселый, южный ветерок. Издалека слышно, как, набегая, он перекатывается, шумит по лесу. Озабоченно перебирают хвоей, пошевеливают кронами сосны, покачиваются растревоженные березки и клонятся вслед уносящемуся в голубую даль ветерку.

Дома до обеда прилег подремать: что-то по случаю южного ветра пошаливает голова. После обеда разобрал патроны, приготовил для зарядки кассеты и на часок сходил посидеть, подышать у озера.

Дует плотный, теплый ветер. Снег заметно осел, дорога потемнела. На больших ивах – брединах – лопнули почки, показались барашки.

Перед чаепитием походил по полю на лыжах. Добрел почти до эренберговского сосняка. Над четкостью чернеющего леса, бледная, гаснет зорька, протянулись полоски тучек. Голубеют снега. Голубеют сумерки. В высоком бледном небе – первая звездочка.

24 марта.

После завтрака с Иваном и пришедшим на каникулы Толенькой на лыжах пошли к острову: проверить сети. Рыбки нет, всего один снеток да толстый, икряной окунь. Зато солнца, снежного простору, голубого неба – без меры, без края. Вернулись в 12.30. Обсох, утерся, отдохнул. Мужики – по хозяйству: Маша опять уехала с творогом в Сосново.

Но скоро и она вернулась, принялась за стряпню – будет сегодня уха. Мне что-то стало зябко, забрался на кровать, укрылся поуютнее, почитал «Из жизни натуралиста» Спангенберга и незаметно задремал до обеда. В 4.30 на лыжах пошел к домику. Жарко растопил плиту, нагрел мазь, смазал болотные сапоги. Потом тихо посидел в тепле и тишине домика у окна кухни, напротив «дедушкиного» места; глядел на розоватые от заката снега, представив себе, как было бы, если б жил здесь постоянно… что ж… хорошо было бы.

Вспомнился такой далекий, почти забытый за эти дни город… будто и нет его вовсе… а ведь он ждет, неизбежный, неотвратимый… И пусть ждет; не надо помнить об этом совсем!

Вернулся домой к 7-ми, отдохнул и зашел на минутку к Островским. Там Маша. Покалякали о весне, о поросенке, о свирепствующем в городе гриппе. Иван Мих.: «Да, нехорошо, нехорошо как-то все…» Чаепитие сегодня было раннее: к 9-ти я уже сидел у себя и записывал день. Перед сном выходил: полнолуние. Зеленоватые снега. Синее звездное небо. Светло-светло; каждый следок, каждый прутик видно. Снега за сегодняшний день испещрились оспинками, покрылись рябью крохотных барханчиков; лыжи на целине сильно проваливаются. Видел у нашего дома сегодня пару больших синиц, а вчера – снегиря-самку (продвигаются к северу?). Сегодня в 6 часов вечера (когда я был в нашем домике) Иван и Толенька слышали первое бормотание тетерева, доносилось оно со стороны «первого мостика».

25 марта.

С 10.30 до 2.30 ходил на лыжах. Мимо Корнов прошел на большое болото и вдоль лесной опушки до знакомого круглого болотца. Идти трудно. Сильное солнце, и лыжи тонут. Кроме того, как-то грустно и неважное самочувствие, мало спал: ночью просились ночевать какие-то дядьки, сбили сон. А грустно от нет-нет да возникающего ощущения своей окончательной и непоправимой неполноценности физической: сон плохой, спина ноет, не найти удобного положения ночью и т.д.

На болоте, вопреки ожиданию, следов почти нет, не то что в лесу; снег девственный и нетронутый. Солнечная тишь; постукивает вдалеке дятел. На обратном пути зашел в домик, в кухне еще тепло от вчерашней топки. Долго и с удивлением любовался с крылечка на березы у дома; на фоне сильной, глубокой синевы неба их густые, увешанные сережками ветви образовали вокруг лимонно-желтых стволов красное (багряное), почти кровавое сияние.

Дома почитал Спангенберга и подремал до обеда, Иван у верстака строгает косяки будущих окон. Вокруг груды вьющихся стружек крепкий запах скипидара. В 4.30 пошли с Толенькой к «первому мостику», подглядеть, не прилетят ли тетерева. Сидели почти до заката. Лесная полянка у шоссе постепенно погружалась в тень. Там, где на снегу еще лежали розовые полосы солнца, пробившегося из-за леса, воздух над снегом дрожал и струился, как бывает летом в жаркие дни; стало слегка подмораживать. Ни звука кругом. Только где-то в сосняке переговаривались черные вороны. Обычно низкие и грубоватые их «крук» звучат сегодня много выше и даже как бы певуче и нежнее: вьют гнезда. Сегодня видел над лесом их брачные игры. Солнышко спустилось низко. Только кой-где по перелескам еще рдела его прощальная ласка. В 7 часов пришли домой. Снежные поля и дальние леса еще были озарены нежно, тепло и радостно. Жарко горели на опушке желтые стволы сосен, и густо зеленели ярусы сосновых крон. Казалось, нигде в мире нет ни одной злой мысли, злого человека, – а только добро, радость, ласка и улыбка навстречу друг другу… Посидел часок у себя. Стояла густая – «очажная» – тишина. Комнату наполняли белые, снежные сумерки… В окно с темно-синего, вечереющего неба глядел полный серебряный месяц.

Включил радио. Звучал рояль. Тихие, грустно-волнующие переливы… пахнуло детством, закатной грустью ранней юности… грустью, ставшей позже томящим зовом, «журавлиной» тоской, неумершей и сейчас, неизбывной никогда… Голос диктора сказал: «Аренский, „Грезы“, из Четвертой сюиты». Так вот почему так задела, колыхнула эта музыка душу: Аренский детства, 10-х годов, Петербурга, маминых романсов… незыблемость… неуловимость… Мир – это незыблемая неуловимость.

26 марта.

В 7 часов утра выходил послушать, не токуют ли тетерева. Сначала ничего не было слышно. Потом издалека доносилось одинокое бормотание. Токующий тетерев в лесу, за хутором Загурского, видимо. Встал в 10. Опять плохая ночь, спина ныла, проснулся разбитый, нездоровый. Может быть, это лекарство [нрзб] так действует? Превозмог себя и в 11 часов пошел к домику. До 1.30 пилил и колол дрова. Вернувшись, переодевшись (очень промок: слабость) – читал до обеда. После обеда вздремнул часок, записал вчерашний вечер и сегодняшний день. Опять видел днем синичку.

Иван строгает что-то у верстака, Маша пробрела сейчас мимо окошка с какой-то посудиной к хлеву. Ласково голубеет небо, солнышко, теплынь, ветерок перебирает лапами елки у дороги… Весь день сидел дома: читал, калякал с Машей и Иваном. После захода солнца они пошли возить сено. Я вышел, прошелся до озера; вернувшись, посидел у дома на скамеечке – любовался на темнеющее небо, глядел, как одна за другой выступают из мглы ласковые звездочки… Вдруг сообразил: а луны-то нет! Уже густеют сумерки, вчера в это время она уже высоко забралась в небо! Спрашиваю Толю. «Не знаю, – говорит, – где луна». Машку. «Не знаю… и вправду, нет луны! где же это она?!» Туда, сюда, нет луны… Пропала луна! Наконец, спустя некоторое время, кричит Машка от сараев: «Дядя Женя! А дядя Женя! Идите скорей сюда, глядите-ка!» Пошел к ней; над лесом всплывает, наконец, луна (круглая), огромная, безмятежная, золотая…

К 10-ти вернулся Иван, привез ворох колхозных новостей: реализуется последнее постановление по «укреплению» колхозов. Крутенько, надо сказать, реализуется… Перед сном слушал передачу о Мусоргском.

27 марта.

Приехал Островский, привез письмо от Жая. Встал, позавтракал, сел написал ответ и расписал вчерашний вечер. День сегодня не такой яркий, как предыдущий. Солнышко светит сквозь поволоку высокой облачности. До обеда сидел дома; вносил разрозненные заметки из блокнота в еженедельник. В 3 часа сбегал к Островскому, отнес письмо к Л.

Бушует порывистый теплый ветер. Шумит в березах. Небо очистилось, опять светит яркое солнце, снег на дороге тает, кой-где стоит водица.

После обеда полежал немного. С 5 до 7.30 ходил по шоссе до 10-го километра посмотреть место, от которого, как сказал Островский, надо сворачивать, чтоб кратчайшим путем пройти на тетеревиные тока. На защищенном лесом шоссе тихо, но в вершинах гудит сильный ветер. На западе раскинулись полосы туч. Закат мутный и тревожный. На «горячем» местечке видел оголившийся от снега клочок ярко-зеленого брусничника. Снег нынче очень рыхл. Надо полагать, что он быстро сойдет, даже в лесу.

Заходил на обратном пути в домик. Посидел у окошка. Заглянул и к Островским. Там Маша. Дома – посылочка от Жая, привезенная Иваном с Нойтормы. После чая Маша раскинула на меня карты… Подошел к окошку: дымная, выползала из-за леса луна.

28 марта.

Впервые за все дни, что я здесь, за окнами серо, ненастно. Включил радио. С нежностью слушал фрагменты Адана, кусочки Дриго… Как раз сегодня и вчера ночью ясно, подробно видел во сне балетную школу: будто держу журнал занятий и в одной графе значится аккомпаниатором на сегодня – «Евгений Александрович»… Потом видел Мариинский театр, спектакль «Спящей», кулисы, Лопухова, ложу дирекции, артистическую лестницу за кулисами… Еще не исчезнувшее ощущение сна, музыка Дриго – защемили, сжали болью сердце… а когда зазвучала «Серенада» из «Арлекинады», показалось: вот-вот развеется, исчезнет все окружающее, как сон, как химера, – и вот проснусь я от этого сна и окажусь в той давней, настоящей действительности – за кулисами театра; зазвучит «Серенада» въяве, увижу поющего Н.А. Большакова, услышу оркестр, приглушенный декорациями…

После завтрака сел переписал оставшиеся «нотатки» из блокнота в еженедельник. Выходить пока некуда; утром шел дождь, а сейчас летят косые снежные хлопья, дали помутнели, дует сильный западный ветер, мокро и неприятно. Но в комнатке моей тепло, потрескивает печка и светло от белого, снежного света. Сижу, читаю Спангенберга, слушаю, как за дверью копошится Маша, радуюсь покою и тишине. Так и просидел целый день дома. Только после обеда вышел промяться.

Дошел до леса за Загурским, заглянул на место, где лежат найденные вчера Островским остатки лося, кем-то убитого зимою: из-под снега вытаивает голова, шкура, желудок, в стороне лежит передняя нога… Часов в 5 проглянуло солнышко, показался клочок голубого неба, ветер стих, потеплело. Совсем близко от дома, в мелколесьи, забормотал обрадовавшийся солнышку тетерев. Но ненадолго: небо опять затянулось, стал побрызгивать мелкий дождик.

Все же к вечеру раздвинулись тучи, очистился горизонт, зарумянилась над лесом зорька, затеплились звезды. Много за сегодняшний день село снега: на дороге снеговая каша, машины с лесом еле ползут, проваливаются, буксуют. Продолжает подувать теплый западный ветерок, пахнущий снегом и далями… За чаем рассказывал Маше о «Борисе Годунове», о Мусоргском. Перед сном послушал передачу «Сборник русских песен Р.-Корсакова».

29 марта.

С 11.30 до 2 был у домика, колол дрова, погрелся в «зауви» на солнышке. На солнышке очень тепло, но ветер холодный, северо-западный. Легкая высокая облачность.

После вчерашнего дождя выползли из своих домиков кой-кто из малых сих: видел на снегу около нашего малинника снежного паучка, снежную блоху, а на горячей стене дома – пару мух. На сугробах на огороде стали различаемы очертания грядок: снег осел и лежит тюфячками. Чернолесье нежно и ярко расцвечено теплыми, будто изнутри светящимися тонами.

Пришел домой, печка натоплена, тишина, никого нет: ушли на озеро переставлять на новое место сети. Прилег, подремал, почитал и написал Л. большое письмо в связи с предполагаемым ее приездом в это воскресенье. Подошли Маша и Иван.

Неожиданно появилась девочка со станции с телеграммой от Мендельсона. Он завтра приезжает сюда с Саркисовым и просит выслать лошадь на перекресток (?!).

После обеда прошелся по шоссе «взад-назад» (до Загурского), все ломал голову, что бы это могло значить? Решил быть на всякий случай готовым уехать с ними в город: возьму с собой, когда поеду встречать их на лошади, портфель с самым необходимым.

30 марта.

В 11 часов выехал с Толенькой на лошади к переезду у Нойтормы. В 12.10 были на месте, через 15 минут подошла машина с Саркисовым и Мендельсоном. В Министерстве культуры задумали очередную нелепость: передать Лен. филармонию в ведение РСФСР (!!). Пришлось сесть в машину и ехать в город. В Ленинград приехали в 4 часа. Саркисов от меня стал обзванивать Москву. Весь день был дома, не выходил никуда. Вечером заходил Семков (со своими «отчетами»).

31 марта.

В 9 часов утра Саркисов у меня; все утро звонки в Москву: Михайлову (министру), Кабанову (его заму), в Горком.

1 апреля.

К 12-ти собрались у меня мальчики: Рома и Ежи. Сидели до 4-х. Увлекательно беседовали.

2 апреля.

В 1.50 дня прибыл на Нойторму. Солнышко, но очень холодный ветер. Весь в поту (рюкзак, полушубок) добрался до Сухопарины. Здесь нагнала попутная машина. В 3-м [часу] я был на месте. Дом заперт, ключа нет. Нашел Машу у Островских. Быстро устроился в своем обжитом «купе», поел и прошелся к домику.

Холодно. Солнце спряталось за пухлые, совсем зимние тучи. Снег, выпавший вчера вечером, лежит и не тает. На горизонте по небу развесились космы снегопадов. Вокруг домика все на месте. Следов нет. Вошел, посидел в тишине; прислушивался к непокидающему меня, непрестанно сосущему сердце окружению Л., все думал о ее «путях», думал и думал…

Вечером, перед чаем, по похрустывающему ледку шоссе прошелся до Триумфовых. Тихо… Морозно… Чисто. Вот я и опять здесь, в своей «Весенней схиме»…

3 апреля.

Хорошо проспал ночь. Проснулся – голубеет за окном. Но в комнате очень холодно: значит ветрено. Вместе с вошедшей ко мне Машей пришел, приветственно мяукая, Фунтик, вскочил на постель, устроился у самой подушки. Маша затопила печь. Быстро встал, позавтракал и сел записал дни.

С 12 до 3.30 был у домика: доколол оставшиеся с прошлого раза чурки и переносил в дом все наколотые за все время дрова. День сегодня ослепительный. Но дует северный, ледяной ветер, так что даже на солнышке выпавший третьего дня снежок не тает. Только в самых защищенных и теплых ямках на шоссе пятнышки талой водицы. На снегу образовался толстый наст, который местами держит без лыж. Кой-где по свежему снежку сегодня ночью пролегли следочки зайцев. Вчера их не было. В 5.30 сделал большой круг: сначала к Эренбергам, где любезные соседи-колхозники вырубают красавицу сосновую делянку: лежат поверженные дерева, кой-где дымятся догорающие костры; к Корнам; к ручью; к своей елочке, только макушка ее глядит из сугробов.

Разыскал в лесу за Осипенками местечки, где должны цвести голубые перелески. Обычно в прошлые зимы этому помогали жухлые папоротники – обычные соседи перелески, – торчащие из снега; нынче их и в помине нет: снег местами доходит мне до бедра. Оглушительно шурхают по обледенелому насту лыжи, особенно в лесу, где на снегу под соснами рассыпаны катыши обледенелой капели.

На «горячих» местечках, по угревам, – снежные лунки у стволов вытаяли до земли; вокруг некоторых деревьев оголился мох и маленькие участочки почвы. Проталины в лесу.

Посидел на осипенковском заборе. Вечерело. Ласково грело косое солнышко. Безветрие. Теплынь. Прошел к своему домику. Протоптал там через сугробы тропку к олешнику, стоящему в теплом, солнечном заветрии, чтоб иметь возможность следить за ростом сережек. Дома был в начале 8-го. Скоро зашло солнышко, и над лесом разлилась малиновая зорька, с сизыми полосками тучек, с четкостью прутистых вершин мелколесья…

Вечером слушал киевское исполнение «Руслана» с Гмырей. Должен сказать, что весьма профессионально и хорошие голоса.

4 апреля.

Солнышко. Ветер южный. После завтрака посидел на солнышке у домика, но ветер прогнал, хоть он и южный, а пронизывает насквозь. Вернулся к себе, почитал рассказы Бунина.

В 12 часов Маша дала команду идти на озеро – проверить сети. Рыбы не оказалось. Маша ушла домой, а я на лыжах пошел вдоль лесного берега в сторону Костармы. Ветер утих. Сильно пригревает солнце. В синеве неба поплыли низкие кучевые облака (первые нынче!), и легкие, сизые их тени заскользили по снегам озера. Отдохнул под бережком на упавшей осине. Вокруг много лосевых погрызов. Некоторые крупные осины объедены кольцом. Вернее будет: не «лосевые погрызы», а «лосевые затесы». (Когда смотришь на них, видишь, как громадный зверь стесывает кору мощными передними резцами!) В тишине от еле приметного дуновенья слышался звенящий, трепетный шорох кой-где висящих на осинах прошлогодних листиков.

К 4-му часу был дома. Прилег, подремал до обеда. После обеда записал эту страничку. Кстати, кой-где в поле показалась из-под снега прошлогодняя трава и хоть очень, очень мало, но местечками оголилась и земля. После обеда Маша ушла к Островским, я остался дома с книгой Бунина. С приближением вечера наросла в душе тяжесть, сосущая грусть… неясные, мелькали воспоминания, еще более смутное возникало будущее, давили тяжкие образы Бунина… Вечером Маша раскинула карты. Попросил ее погадать на Л. Втроем с Фунтиком долго сидели в кухне, потом пили чай… Солнце село за тучи.

5 апреля.

С 10.30 до 3 пробыл у домика. Прокопал тропу к «дедушкиной роще», попилил дрова, пробрался на сарай, посидел на солнышке, грелся, ходил вокруг домика по насту. С утра еще острый, морозный ночной воздух, но горячее солнце. Бездонная, густо-синяя высь. Слепящие снега. Мир, растворенный в нежно-горячей светозарности, недвижимый, затихший.

На припеке нижняя ветка березки, вмерзшая в сугроб, внезапно дрогнула, оторвалась от снега и долго покачивалась, все не могла остановиться. Я тоже растворился в свете, тепле, синеве и чистоте: будто нырнул в глубины (в благодать) этого дня света и лазури неба, чистоты хрустального воздуха…

После обеда сделал небольшой кружок на лыжах: к озеру по черкасовскому заливу мимо Ипатьевского причала, через ивняки на шоссе, к дому Островских.