Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 51 страниц)

Закончилось все обедом с ним, Пеном и подошедшим поздороваться Сохором… Надо же!!! После обеда крепко дремал. Проснулся разлаженным вконец, с болью нервов. Но Томас Манн на этот раз сделал свое дело: собрал-таки меня и увел по стопам идущего в школу маленького Ганно. День нахмурился, потемнело, пошел отвесный редкий, мокрый снег. В 6 часов, как всегда, говорил с Алей. Ей не хуже, но и нельзя сказать, чтоб заметно лучше; говорит бодро, хоть и тоненько. Объясняет тем, что спала. Заглянул к Дембо. В 6.30 был у себя, принял лекарство. Зашел Мнакацанян, как всегда хоть и приятный, но как-то все недоговаривающий. Опять озабочен своей лимфатической системой.

Утомительный ужин с Пеном и Дембо. Наконец в 8 часов оказался в тишине своего домика и, немного успокоившись, записал день. Потом, постепенно освобождаясь от пустячных треволнений, включился в Великое восхождение мысли и Духа и последних страниц «Будденброков» и закончил их в 11.37 вечера, что и отметил на последней странице книги, окруженный Молчанием ночи в полноте тяжело и медленно бьющегося сердца… Аминь.

1971

Комарово. Дом творчества композиторов

13 февраля.

11.55 выехали с Володей в Комарово (Аля на репетиции Янсонса). 12.45 на месте. Занесли чемоданы в домик. Коттедж новый (№ 21), светлый, по-видимому теплый. Не стал раскладываться. Запер дом, проводил Володю и остался один с чувством неприкаянности и отрезанности. Знакомые домишки кругом, сосны, снега… Снежная тишь, хмурое небо, сыплющий мелкий снежок, безлюдье. Оформился в бухгалтерии, зашел к Арапову. С ним, как всегда: от Китая – до загробной жизни.

Обед. Почти никого знакомых. Дома разобрал барахлишко (планировка, как в 16-м коттедже, когда была Инна: так же виден из спальни кусочек «гостиной»). Перекур в «гостиной». Знакомое молчание, густое, шумящее в ушах. За окном – голые зимние березы. Окоченелость, чернота их веток, таких гибко-послушных малейшему дуновению летнего ветра и похожих сейчас на связки проволочных прутьев.

Прилег. Задремал. Проснулся от мяукания. Сквозь сон подумалось: «Опять Кисаня…» Очнувшись, не сразу сообразил, где нахожусь и что мяукают под окном местные коты. Было 4.30.

Стал листать «Франческу да Римини» Чайковского. Незаметно увлекся. Поражен был до глубины души, увидев, какое смутное, самое отдаленное понятие (!) я имел о ней, хотя дирижировал ее не один десяток раз! Сегодняшними глазами и ушами увидел и услышал в ней множество неувиденного, неуслышанного, незамеченного?! Ряд мест текста ее открылись впервые. Сразу возникли «проблемы», неувязки темповые, динамические и пр. и пр. Можно сказать, что д.с.п. [до сих пор] я эту вещь просто не знал! <…> Посмотрел и вступление к «Парсифалю», да… вот где нужно знать НЕЧТО, чего и следа нет в нотах: Дух и стиль старика Вагнера!!.

Тем временем незаметно смерклось. Пошел ужинать. Ровно в 7 позвонил Але. Сразу же – и она ко мне. Рада легкости и простоте телефонной связи: не надо ни заказов, ни талонов. Пришел к ней заниматься маленький «Алексей Николаевич» [Алеша Соболев].

Дома затеплил «свет». Записал первый свой день здешний… Уже 9.15. Боже мой! Еще звучит в ушах Алин голос, а утекло уже 2 часа после нашего разговора (в неотвратимости, молчании, мгновенности). Заболел Друскин: какие-то события в желудке…

14 февраля.

Встал около 8-ми. Прибирался, брился. Когда отдернул шторы, окна уже светло голубели. Разгреб снег на крыльце (тетки-«услужающие» – выходные) и пошел завтракать. (Работающий дятел). Дома позволил себе лечь: плохая голова (снотворное, курево). Проспал до 11 часов. С 12.30 до 2-х сделал первую проминку: к горе и до ж.д. полотна, шагалось неплохо. На горке сделал только одну передышку. Множество воскресных лыжников на дороге. День пасмурный, ветреный. Деревья роняют снег, летит снежная пыль. Лес сумрачен, совсем еще по-зимнему тускло чернеет. Еле заметный, проступает коричневый ореол олешников, сережки еще скрюченные и совсем маленькие. Но несмотря на это, уже ясно ощутимо нарастание Весны света. Да и самец вороны на сосне долго каркал-токовал, ныряя на ветке совсем не по-зимнему, а призывно, нежно-утробно… Пронеслась электричка, опутанная снежными завихрениями…

В 2 час. позвонил Але. Два «удара»: 1) нет Гоши и 2) подлый звонок H.С. Московцева (КГБ) «с просьбой» отпустить Людевига со 2-м оркестром. Придя домой, почти до ужина пребывал в тряске и беспомощном возмущении. Особенно по поводу звонка H.С. Сообщил Онику (Саркисову), тот тоже возмутился, зная суть дела и его «причины». Не мог, конечно, заниматься, как намеревался вчера, только переписал в новую книжечку московские адреса.

В 6 часов позвонил Але. Собирается на концерт. И [позвонил] Московцеву: только высказав ему свою категорическую точку зрения, немного успокоился… До ужина у Араповых. Там сплошь о Раке, о С. Пене, о Друскине, Онике и даже о Кремлеве (?!!).

Кружок по территории. Дома – запись дня. Позднее листал «Франческу». Но прекратил: прилив, сердцебиение.

15 февраля.

После завтрака крепко спал. Разбудила уборщица и приход Алексея Александровича (директора). Заглянул проверить горячую воду. Посидел в «гостиной», послушал радио: арию Ленского в исполнении Козловского и гениальные лоскутья «Половецких плясок» Бородина (Мелик-Пашаев). К обеду выглянуло солнце, зарделись, затеплились сосны, на снегу легли легкие тени. К концу дня меж черных стволов в лесу протянулись пылающие золотые щели безоблачного заката. Около 5-ти сел у окна ждать Алю. Неожиданно стукнула дверь, и Аля вошла, пройдя к моему домику дорожкой, на которую я не смотрел.

Радостная, бодрая, привезла сахар, кофей, «Обрыв». Но вести тревожные: на Рудика якобы жмут в связи с уходом Гинсбурга, и Ефим требует действий… А действовать, как говорится, не во что и не на кого… тупик. Мелькнуло: уж не возвратиться ли в город?? Но к кому там сунуться? Решили позвонить Гоше, невзирая на новую его ситуацию. За ужином посоветовались с Наташей Петровой [женой Андрея Петрова]. Она «благословила». В 9 часов говорил с Гошей: приветлив, отзывчив, примет меня в четверг у себя на даче в Зеленогорске. Немного успокоенные, улеглись спать в мире и тишине.

16 февраля.

Встали довольно бодро, но после завтрака вновь легли и проспали… до 12.30! До обеда разговор о Саше Пене. О его якобы возмездии. Когда шли в столовую, нам путь перелетел снегирь. Алым комочком уселся совсем близко на березке и, свесившись с веточки, вытянув шею, не торопясь, стал доставать и шелушить почки. Пошелушит – опять свесится, пошелушит, поглядит глазком – опять потянется.

Позвонил Онику, и тут меня настиг очередной шок: звонил «сам Александров» (отдел культуры Смольного) по поводу притязаний Кондрашина на Восьмую симфонию Шостаковича…

Безвыходность проблемы Крастина, претензии Людевига на поездку со 2-м оркестром, Кондрашин – все смешалось в один клубок, и я, совсем потеряв равновесие, все это обрушил на Алю, попытавшуюся мне что-то «не в жилу» подсказать, когда говорил с Оником… Она, не зная толком, в чем дело, опешила, расстроилась, и когда я вдобавок хлопнул перед ее носом дверью домика, даже собралась ехать в город. Я, конечно, «добавил» ей гадостей, и она уже шла по тропке от домика, когда у меня хватило благоразумия ее окликнуть. Все же от зла <…> послал ее узнать расписание автобусов. Когда ходила, опять встретился ей снегирек на том же самом месте. Долго я еще метался и захлебывался эмоциями, сам было хотел уехать в город, все здесь бросить и т.д., упрекнул Алю в том, что нарушила своим приездом (!!!) и без того трудную «агонию» моего привыкания здесь… и много еще наговорил всякого… Очень долго успокаивались и только после ужина более или менее пришли в себя. Долго говорили о проблеме флейтовой группы в связи с болезнью Беды и нечеловеческой нагрузкой Али. Оба разбитые и с тяжестью на душе легли спать…

17 февраля.

Первая встала Аля: ей уезжать скоро… После завтрака до 11.30 сидели в кабинете (обнаружили дырочку на ее любимых теплых сапогах; сказала: «Это Бог меня наказал за вчерашнее»). Аля бледная, глаза огромные, синева под ними, но говорит, что спала хорошо… Очередной раз (в который?!.) поклялся: впредь, что бы ни было, как бы ни было – беречь ее, беречь каждую каплю ее жизни, хоть она сама Твердо и Истинно знает «мое» к ней; все же такие незаслуженные удары от меня стоят ей дорого… И всегда-то прощает она. Нет никогда в ней злобы, только обессиливающее потрясение, молчаливое, боль от него… и еще – УМНОЕ ПОНИМАНИЕ… Такие Прощения знал я только от Мамы…

Проводил Алю на автобус (автобус ушел в 11.47), у себя лег и проспал до 1 часу дня. Аля, верно, уже почти в городе. До обеда с 3 до 6 занимался «Франческой», и занимался с интересом и с толком.

Перед ужином, в густых сумерках, по хрустящему снегу сделал кружок по территории. Звонил в 7 к Але, не застал. У Шурочки узнал, что репетиция была отменена. Где же Алена?? Взволновался, позвонил к тете Вале. Аля туда не звонила тоже… Неужели в Консерватории? Заставил себя успокоиться, поужинал и, придя домой, записал деньки – до сих пор (9 час. в.). Пришел Арапов. Алены все нет. Не знал, что и думать. Наконец в 10.45 подошла к телефону; экстренно вызвала в 4 часа «мышей» и занималась с ними в Консерватории. И конечно, не позаботилась предупредить [тетю] Валю на случай моего звонка. Ну, важно, что жива и цела.

18 февраля.

День, посвященный посещению Георгия Ивановича. Рано встал, побрился, поел, подремал. Волнуясь, выехал автобусом в 11.18. Нашел дачу сразу. Сердечный прием. Поцелуй даже. Сначала вдвоем (о нем). Потом с семьей. О Филармонии, о Крастине, о многом вокруг. Дважды полушутливый намек. Проводил до поворота к шоссе. Было 2 часа, когда расстались. В автобусе встреча с лыжником – довоенным слушателем Филармонии. С ним долгое ожидание на стоянке; почтительнейшая его беседа со мной.

Обедал и лег дремать, еще и еще раз перебирая впечатление: вроде бы все хорошо, дела Филармонии в порядке, а что-то все мешало, какое-то чувство недоделанности чего-то. Только к 6-ти сообразил: намек-то был не шуточный!! Как быть??? Судьба сжалилась: подвернулся Алексей Александрович и отвез меня по месту назначения. Посещение было правильным; чувство мое не обмануло: за несколько минут договорились обо всем, и я уехал спокойный, с чувством большой удачи и удовлетворения. По телефону сообщил Але обо всем только намеком.

Мои тезисы: 1) это не унижение ему; 2) «поднятие» Дела; 3) не место красит… 4) конечно, «всяк кулик…», но: старейшее; лучше; зал; оркестр и пр. и пр.

Вечером был у меня Арапов. Зашел за книгой Фокина, и долго и много говорили с ним. Чего только не перебрали (от Свиридова до Курта…). Ведь мы почти одни остались от нашего поколения… Этакие два «ацтека», как называет себя Арапов…

19 февраля.

Около 9-ти вышел на похрустывающее крыльцо. Мороз. Хрустальная тишина. Перестукиваются, барабанят дятлы, вдалеке стихает удаляющийся гул электрички; за лесом – туманное сияние, меж стволов оранжевым углем проглядывает восходящее солнце. С забора молчаливо и воровато нырнула в лес пара сорок. Вдали две другие сидят на дереве нахохленные, похожие на кастрюльки с длинными ручками. В 9 час. звонил Але. После завтрака поспал и с 11.30 до 2 сделал большой круг по «той» стороне жел. дороги, мимо станции, академ. поселка, дачи Черкасовых.

День взошел сияющий, в еле заметной дымке, крепком морозе, скрипе снега и тонком инее, одевшем кустарник. Неужели же эта Радость вокруг только чувство мое от Блага среды? Нет, Радость эта – Радость Всего, она есть самовыражение Бытия. И наша Радость есть краткое участие в непреходящем самовыражении (Мира), в Радости, самоощущении Бытия, которое, наверное, – и есть Бог… «…И сказал Господь: – Добро зело…»

На пути домой знакомое «крук» заставило поднять голову: высоко, высоко тянули два ворона: он – большой – впереди; она, поменьше, следовала за ним. Послала мне судьба еще разок услышать и повидать их. За обедом Арапов сообщил о письме Маркевича к Фурцевой, напечатанном во французских газетах.

Получили сообщение о кончине Кремлева… Дома подремал и 4–6 занимался «Спящей». Почему-то в домике стало жарко. Даже открыл окно и дверь… Когда пришел с обеда, задрав свечками хвосты, устремившиеся на мой зов кошки отказались от сыра (?!). Живут они вокруг, «на» и «под» соседней хибаркой, где обитает местная «сестра хозяйка». В 6.15 разговор с Алей. Все спокойно. Даже слишком (?). Идет играть концерт с американцем. («Тетя Маршида живет со мной».) Позвонил и Саркисову. Ему получше. Зашел к Арапову. После ужина записал дни. Почему-то к вечеру поустал. Тревожно как-то… И писалось с натугой…

20 февраля.

«Пропащий» день! Подремав после завтрака, только хотел заниматься, ввалился Жордания [стажер-ассистент], а с ним и сонм всяких докук и «больных» тем. Зашел перед обедом и Арапов. Занес книгу Фокина. Втроем пообедали. Проводив Жорданию на автобус в 4.30, вернулся к себе. Сел у окошка. И был во мне такой шум, что долго я не замечал и буквально не слышал окружающего меня Молчания и Тишины… Когда очнулся от самого себя, тишина и молчание хлынули в меня (вся суета сгинула) и обнял меня благостный покой и освобождение. Когда-то умел я и во внешнем грохоте, шуме, мелькании и видимом движении расслышать, различить всепроникающее присутствие Великого Молчания. Вот когда человек в самом большом своем смятении и ослеплении сможет услышать и в себе это молчание, тогда он будет правилен и прав, тогда он – на предельной своей высоте (мера вещей!). И наверное, самый великий дар человеку – это в Смертный час свой – через муки и страх – смочь различить в себе неслышную поступь Великого Совершения. Вот какие нежданные странички написались… а уже смеркается; 6 часов. А телефон испортился, и может быть, не удастся сегодня поговорить с Алей. Хорошо, что был Жордания: он передаст Але все, что надо.

Алена в утреннем разговоре долго и заботливо меня убеждала, чтоб «полегче» реагировал. «Вы там, – сказала она (имея в виду меня и Арапова), – на трагические судьбы знакомых, умерших и обреченных людей, которых за эти дни появилось множество… чтоб, выходя из тепла на мороз, принимали профилактически валидол…»

Бедная девочка, боится за меня, памятуя свою маму… Вечер сидел дома. Телефон испорчен – отрезанность. Тишина тяготит, смутно как-то на сердце… Читал «Обрыв» Гончарова. Оказывается, напечатан он в 1869 году!! Это 102 года назад. И все жив! Да как еще!.. В промежутках думал о всячине, в частности:

1) так ли уж хорошо директорство Г.И.?? Ведь надо будет строить заново! Как будет со 2-м оркестром? <…>

2) О человеческой ж…, которая есть не меньшее чудо, чем мозг дятла и брюшко лягушки, в смысле выносливости и прочности.

Сидел, сидел и надумал мыться, что и выполнил без помех: и горячая вода шла, и тепло в домике. Завтра ведь воскресенье, надо надеть все чистое! Только расположился после мытья с кофеем и книгой – звонок дежурного: Аля у телефона. Пришлось идти в главное здание в валенках и прикрыв рот платком. Конечно, взволновался, торопился, стала одышка, которую Аля заметила. Но, кажется, не простудился. Условились о приезде Али в понедельник.

21 февраля.

Утром за окном белая муть: сыплется частый, мелкий снег; безветрие; тишина. Идя на завтрак, встретил своего снегиря, сидящего на снегу, пощипывающего прошлогодние метелки злаков. Дома подремал и с 11 до 2 час. занимался «Спящей» и «Франческой». К сожалению, делал это с трудом, вязко и насильственно. После обеда опять дремал с 2.30 до 3.30. Проснувшись, долго не мог пошевелиться. Лежал как налитый свинцом. Чтоб встряхнуться, вышел с лопатой и расчистил крылечко и дорожку. Выглянуло солнышко. Сугробы после утреннего снегопада лежат нерукотворной пеленой; снег пушистый, невесомый, искрящийся… Против крылечка – на люке водопровода – сидят греются мои знакомые киски, глядят на меня уже вроде как на своего.

Поставил у крыльца финские сани и долго сидел в морозной тиши, дышал, слушал разговоры ворон, стук дятла над головой, дальний перестук поезда. В 6 часов позвонил Але: сидит, причесывается, готовится к концерту. Потом вдоль залива дошел до черкасовской горы. Сгустились сумерки. Мороз покрепчал. Над фиолетовыми снегами залива догорала тусклая заря. В небе, будто вырезанные, резко чернели силуэты стволов, сучьев, ветвей в неисчислимом своем фантастическом многообразии, которое никогда не бывает так приметно при свете дня. После ужина узнал от Адмони о скоропостижной смерти Н.Г. Близнюка, последовавшей после поездки в Москву, где его никто из начальства даже не счел нужным принять… И чем он был очень потрясен. Даже он!

Вот и еще одним человеком стало меньше между мной и моим смертным часом (очередь близится…). Ибо ведь до того, как пробьет мой час, должно уйти хоть и неведомое нам, но тем не менее определенное число людей???

Дома читал «Обрыв», еще и еще раз листая жизнь несказанно любимых мной бабушки, Марфиньки, Веры, Тушина… Пил кофей, пытался слушать радио… Вновь вернулся к «Обрыву». Что-то весь день сегодня худая голова. Эуфиллин и тот не помогает: верно, что-то с давлением в природе…

22 февраля.

Плохая ночь, часто просыпаюсь, темнота ночи неприютна (Н.Г. Близнюк…), да и физически неладно: ноги «душные», не находят места. После завтрака (приехал Максим Шостакович) тяжелая дрема, нездоровится; видимо, выход после мытья на мороз, к Але на телефон, не прошел даром. Стал глотать усиленные дозы аспирина, этазола, мазать нос. Через силу, плохо соображая, прозанимался все же Пятой симфонией Чайковского до обеда (1 и 2-я части).

После обеденного сна полегчало, усиленная «терапия» помогла. Выпил кофе, покрутил радио. В 5.10 появилась Аля. До ужина – она на диване, я в кресле, дележка новостями (мой рассказ о Г.И.; подробности о Николае Григорьевиче… об американском дирижере Саншайне; о посещении Сериковых). Решение звонить к Г.И. о Близнюке. Ходил звонить, не застал: он уже в городе. Аля рано легла в постель, около 11-ти. Читал ей эти записки. Очень ей понравились… Самочувствие мое почти совсем исправилось. Легли и сразу крепко заснули. Уж не помню, когда я так безмятежно, уютно, спокойно и радостно засыпал, с чувством, что ничего больше мне не надо, что все, что только могу хотеть, – здесь со мной…

23 февраля.

Просыпался в 6 часов. Встали в 8. Побежал звонить Г.И.; застал заспанного, сказал что следует. После завтрака спали до 12-ти. Мелочишки. Нежданное обнаружение неполадок в Аленкином «обиходе». Необходимо показаться врачу. Очень оба озаботились… После обеда, несмотря на обнаруженные неполадки, снова мелочишки. <…> Часов в 5 тихонько прошел в кабинет. Алена все дремлет сладко.

Когда шли обедать, повылезали из своих углов киски-«соседки», и Аля кормила их привезенной колбасой.

Настоящий сегодня был день начала Весны Света. Крепко подмораживало, а солнце уже заметно пригревало. Сейчас 6 часов. День гаснет. Начали стынуть, посинели снега. От заката за деревьями в пол небосклона разлилось бледно-розовое сияние. В открытой форточке дрожит струящийся теплый воздух. Неподвижно и молчаливо в чистом небе темнеет раскинутость сосен, устремленность берез и осин, установленность елей. Последние будто с самой высокой своей веточки-пальчика глядят в глубь себя и в землю, охраняя ее опущенными тяжелыми лапами… Зашевелился у себя в кровати Цуцик. Пошел к ней: лежит на подушке румяная, со своими голубыми цветками глаз…

У обоих у нас уж не знаю за сколько месяцев – впервые сегодня – абсолютный отдых, покой, освобожденность. И радость друг другу…

А сутки листаются и листаются, вращением своим напоминая электрический счетчик, накопляющий очередную сумму итога. Итога…

За ужином (рисовал младенцу Тищенко на салфеточке автомобиль, зайца, собаку) чувство уходящего времени дошло до необычайной остроты. До такой степени, что невольно спросил себя (увидев действительность уже ушедшей в прошлое): «Ведь это я Алю и все вокруг „находящееся“ во сне вижу?» Идя домой, ясно ощутил близкую, близкую последнюю разлуку одного из нас с другим. И именно одного из нас, ибо другой тогда знать об этой разлуке уже не будет… Боже мой! Как надо любить друг друга! Как надо радоваться друг другу! Неотрывно. Непрестанно.

Когда пришли домой и сели – Аля на диван, я в кресло, – показалось, что сидим в ожидании отхода поезда, готовые к нему, – вот-вот тронется… Потом в кабинете: немного радио, много Шалыт, Буяновского и, наконец, Буси с Юрой.

24 февраля.

Утром тихий снегопад. Со вчерашнего вечера опять немного недомогание, поэтому, несмотря на соблазн новых снегов, остались дома: Аля – с рекомендациями «мышам», я – с Мережковским. После обеда дрема и в связи с городом долгое обсуждение всех нависших проблем, и честно говоря, довольно мрачных в перспективе… И опять долго гадали над вариантами лета, тут тоже довольно безвыходно… (Вот и деньги есть, а не найти летнего настоящего варианта.) Измучены оба… Одна мысль о хлопотах, о переездах и укладках пугает… Часов в 6 – появление «лыжника» с просьбой о билете на 5-е. Вслед за ним явление Тани Тауэр, с сообщением о вопиющем сволочизме Синицыной и Бауэр… Отправил Таню и озабоченную мной Алю ужинать. Показалось, что есть жар. Но на градуснике 36,4. Что же за недомогание?? Не хватало еще заболеть мне сейчас! Вечером Аля крутила радио. Оба немножко вздрючены…

25 февраля.

За ночь деревья оделись снегом. Лес стоит белой стеной. Нависшее над ним свинцовое небо кажется особенно темным и тяжелым. Продолжает идти снег, частый, тихий, отвесный. Тепло. Пахнет талым снегом. На сосульках нарастают и, блеснув, падают длинные капли.

Позавтракав, уложились. Аля сходила к Ане, отнести конфет. Часок дремали сладко. В час Аля сходила за приехавшим Сергеем. В 1 час. 7 мин. выехали, около 2-х были дома. Дома чисто, приветливая Маршида [помощница по дому], встречающие Тиша и Кисаня. Около 3-х Аля уехала в Консерваторию. Маршида тоже ушла. Остался опять один, опять в тишине и опять с неугомонной тревогой сердца. <…>