Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 51 страниц)

28 июня.

С 10 утра на предоставленной нам посольской машине мы с Жаем отправляемся «осваивать» деньги. Обычно это канительно и малопродуктивно: то нет чего-либо (не сезон), то неизвестно, что и где искать, да и привычки к деньгам нету. В 5 часов, как условились, Л. вернулась. Оделись и всей компанией поехали на прием в наше посольство (к 7-ми). Эпизод с немыслимым колоколо-кринолиноподобным платьем, в котором Л. хотела идти на прием, и мой категорический отказ сопутствовать ей в этом случае. Прием организован посольством в честь нашего пребывания в Вене. Нескончаемой чередой подходили люди с восторгами, просьбой автографов… Множество представлялось седовласых мужчин, почему-то все «президентов» чего-то; улыбчатые, разодетые дамы; запомнились встречи: со старым, огромного роста, очень тучным человеком с умным, проницательным лицом, выразившим свое одобрение в коротких и очень теплых отеческих словах. Он, как мне потом сказали, является венским Асафьевым по авторитету и Глиэром по маститости. Фамилию, к сожалению, забыл.

Запомнилось злобное приветствие местного директора Филармонии (желтого, сухого, коротко стриженного седого человека), сказавшего: «Наши оркестры имеют вытянутые лица после вашей игры» и «мы вовсе не хотели бы, чтоб вас услышала Америка» – и тут же добавил: «а все-таки мы здесь живем лучше: у всех машины» и т.д.

Из другого жанра: жена посла на недавнем приеме сказала присутствовавшему Ойстраху: «Вы бы нам хоть попиликали чего-нибудь». А посол на ходу хотел нас всей филармонией мобилизовать на завтра на возложение венка у памятника Моцарту, и присутствовавший на приеме Соловьев-Седой (приехал с делегацией Верховного Совета СССР) не преминул предложить: «При этом хорошо было бы, чтоб оркестр что-либо сыграл у памятника». <…>

В 10 часов были дома. Очень устал. Чай и ужин у «хозяйчика» вдвоем: Курт ушел спать.

30 июня.

Утром «дотрачиваем» деньги. Ездил в нотный магазин купить партитуру Воццека (только что изданного впервые) в подарок Шостаковичу и кой-что для себя. Ездил дважды: партитуры откуда-то доставались. Потом за готовыми куртками из замши (Л. и мне). Шофер такси, узнав, кто я, попросил автограф (!). <…> С 2.30 до 6 Л. укладывала чемоданы (6 штук). Я делал опись содержимого, готовил ключи для Бори на тот случай, если таможня заставит их открыть (чемоданы едут в Ленинград под его надзором). Л. – молодец: несмотря на спешку (после 6-ти должны прийти за чемоданами) не теряется. Я – наоборот: устал до дрожи, до горящих ушей.

В назначенный час появился Боря с подручными, забрали и увезли на такси и чемодан, и ящик с радиоприемником.

После обеда с Л. пошли вверх по ближайшей улочке, свернули вправо и нашли указанный нам костел «Maria-treu». Было мне как-то особенно трудно, окончательно бессильно и умученно: еле шел… В боковом маленьком приделе служба, яркий свет, звучит орган, празднично одетые молящиеся, вслед органу их негромкое пение. Вскоре конец службы. Все уходят. Многие – слегка касаясь пальцами святой воды в сосуде у входа. Возвращаемся в почти пустой, молчаливо вознесенный, сумеречный костел. Впереди, у алтаря, садимся на скамью. Невдалеке большое мраморное распятие. Упавшая голова, отвалившаяся челюсть Христа, – и все-таки веет от него утешение, упокоение измученным жизнью… утоляющая прохлада смерти. Еще ближе к нам, парящая в сумраке, призрачно-невесомая, белеет фигура Мадонны <…> Опускаю голову на пюпитр. Неудержимо, точно через край души – слезы. Все легче становится, физически ощутимо уходит измученность, раздавленность, тяжесть, будто слои их один за другим снимает невидимая рука… Свободно, глубже начинает дышаться… Чудо прохлады Храма, как бывало от волхвования Природы.

Дивно: одни и те же Высоты открываются человеческому Духу, одна Истина – как через Природу (познание), так и путем внутреннего «религиозного» опыта: Приятие и Избавление. Вышел из костела просветленный, легкий, утоленный…

Домой прошли кругом: ажурные шпили в перспективе вечерних улиц, колоннады, сторожевые львы у садика…

Дома – укладка чемоданов, которые идут с нами. Вместе с Генслером – ужинать к «хозяйчику». Опять фигурирует подаренное Гамсъегером шампанское. Надписываю фото – на память «хозяйчику». Скоро появляются Оник и Виктор Петрович (зам. Пономарева по поездке), потом бледно-зеленый, с записи, Курт: назавтра ему осталось, наконец, записать одну часть (первую) Второй симфонии Бетховена. После ужина идем с Куртом к нам, а Л. – мыться в Куртову ванну. В 12.30 ложимся спать.

1 июля.

В 8 часов утра встали. Досборы. Боря с «суточными», за какие-то прошлые дни и серией рассказов о Пономареве. <…> В 11 – машины. К поезду пришло несколько человек из посольства. В 12.05 отбываем в Прагу. Все позади.

Солнечно, пухлые облака. Спеют хлеба. (Много где хлеб полег: прибит дождями.) Поля оторочены каемками алых маков. <…> На австрийской границе томительно стоим около 3-х часов: поезд опоздал и ждем следующего состава, чтоб к нему «прицепиться». Трогаемся только в 6-м часу. Чехословакия. Дымящий, в копоти, Брно. За ним, знакомые, начинаются горы. Поезд бежит долиной, вдоль густо заросшей деревьями горной реки. Мелькают туннели, грохочут частые мосты. Спускаются сумерки.

Не зажигая света, вытягиваемся каждый на своем диване (спальных купе нет: едем с Л. в просторном 6-местном купе вдвоем, обеспеченным заботами Пономарева). Дремлем. Темнеет. Мелькают огни станций, медленно вращается ночное небо, на полу – полосы света из ярко освещенного коридора. Наконец, в 12 часов ночи Прага. У вагона появляются Экштейн, профессор Садло, жена Пиштеллака, Марианна – все друзья по прошлогоднему Пражскому фестивалю. Носильщик с тележкой. У выхода вокзала подходит представительница «Виллы» Конева, ждет «победа». Прощание с милыми людьми, едем ночной Прагой на «Виллу». Хорошие постели. Одиссея наша кончена. Сон.

 Карловы Вары

2 июля.

Понедельник. Утром – Градчаны. Собор Святого Витта. Золотой отсвет витражей на колоннах. Неожиданно новое восприятие «моего» Распятия. Огорчение (показалось, нет в нем освобождения покоем, а только истерзанность, уничтожение; огорчило сначала, потом понялось, синтезировалось). Кроме того, Л. показала ракурс, который ускользнул от меня. Архитектурное чудо готических сводов, окружающих алтарь: их незаметная глазу разница в высоте, кажущаяся естественной глубиной перспективы; «часок» в уголке двора. Потом «домой», на «Виллу». Около 12-ти машина и с вновь прибывшей с аэродрома четой – в Карловы Вары. В 2 часа на месте.

Канитель с комнатами. Беспорядок. «Империал» не узнать. С трудом получаем так называемый салон в 6-м этаже: две маленьких, низких комнатки со сборной, потрепанной и даже сломанной мебелью, но все же с «моими» любимыми удобными кроватями и хорошей ванной. Плюс этих комнат – «домашность», непретенциозность. Недостатки: 6-й этаж, канитель с лифтом и «не по рангу». Сделал все же заявку на лучшие. Первое впечатление плохое не только от «Империала», но и от города: голые, пустые витрины; и даже от виденного в Праге и по дороге, как-то все обеднело, запылилось, потускнело – и улицы, и лица, и одежда. Потом оказалось, что витрины готовились к очередному Карловарскому международному кинофестивалю.

3 июля.

Вторник. Начались обычные «водопойно-процедурные» дни. Помаленьку втянулись. Но еще новость: отменены машины к источникам. Три раза надо ходить пешком, что нелегко. Желающим предоставлено право пользоваться восстановленным фуникулером, от которого тоже до «воды» не близко.

4 июля.

Среда. Погода плохая: дожди, грозы.

6 июля.

Пятница. Утром приезжали представители Чешской филармонии тт. Кукла, Поспешиль и какая-то девушка «поприветствовать» и просить дирижировать в будущем году на «Пражской весне».

7 июля.

Суббота. В 6 часов – церковь. Золотой, среди горящих свечей, образ Николая Чудотворца. Л. у него и у Серафима Саровского.

9 июля.

Понедельник. Погода налаживается.

10 июля.

Вторник. Перебрались вниз, в 3-й этаж, в номер, где жили в 1954 году Черкасовы. Две большие комнаты, балкон, просторная ванна. Казалось бы – все хорошо. Но… эта часть этажа только что из «ремонта», и то и дело выясняются недоделки: нет стульев, стола, ламп на ночном столике, занавесок, капризничает горячая вода. При помощи настойчивости и доброжелательности сестры-хозяйки, хотя и с трудом, но постепенно все налаживается. Приносят даже старый, разбитый радиоприемник.

11 июля.

Среда. В 10 часов утра приехал из Праги Экштейн с женой и маленькой дочкой. Пробыл до 2-х. Как всегда, беседа с ним душевна и доброжелательна. Город украшается и прихорашивается: красят фасады домов, наполняются витрины, вешают флаги, фанерные, ставят обелиски с эмблемами (!). В 5 часов у колоннады начались гулянья: близится открытие фестиваля.

12 июля.

Четверг. Вечером портье передала: ищет нас Копецкий. Просит быть у него либо вечером поздно на приеме, либо завтра утром в 10 часов.

13 июля.

Пятница. К 10-ти утра – к Копецкому, в «Пуп». У отеля окликает улыбающаяся, как всегда, немного экзальтированная, но сердечная и «своя» Марта. Из-за столика у входа поднимается и радушно приветствует нас Копецкий. День жаркий, но мы сидим за столиком на улице. Большой зонт мало спасает от жары. Подходят какие-то корреспонденты, редактор нашего «Огонька» (Кудреватых), киноактриса Соколова, чешский профессор-химик, другие лица. Копецкий все тот же: мил, весел, неутомим, несмотря на свои 60 лет, неиссякаем в речах, темпераменте, знакомит, занимает. К 1 часу дня приглашает присутствующих отобедать. Переходим в небольшой парадный зал отеля. Лакей, коктейль, вкусный обед, земляника со сливками, фарфор, золотые ложки, ножи и вилки. Усталые от все же не очень непринужденной беседы, около 3-х прощаемся. Вопреки зною, идем с Л. на неизменную «воду». Вечером тушим свет в 10.15 и неукоснительно засыпаем. (Вообще, ложимся здесь не позднее 11-ти).

14 июля.

Суббота. Сон про Абендрота: сидим тесно рядом. Он показывает с партитурой, как надо исполнять «Свадьбу Фигаро» (увертюру). Подмахивал. Внезапно sobino piano [внезапно тихо] в одном месте. Общая свобода отношения к тексту.

Встаем в 7 часов. Очередной «трудовой день». <…> С 12 до 2 переписывал из чернового блокнота свои путевые заметки, которые вел во время поездки оркестра. К 2-м – опять на «воду». Около 3-х встречаемся с очень милыми своими соседями по столу (врач Дульцин с женой) за обедом. После обеда забежала к нам Плисецкая, занесла пригласительные билеты на прием, устраиваемый советской киноделегацией. Идти очень не хочется, но придется. В 4 часа пришла Марта, села за изучение рецензий по нашей поездке. После жаркого утра разразилась могучая гроза и ливень. Из низин, навстречу ему, начинает клубиться теплый туман, ползет по потемневшим склонам гор. Около 12-ти ночи «сборы» – иду на прием. Ссора с Л. (ее очередная головомойка). Буря. Воет ветер.

В 3-м часу ночи, измученный тоскливой натянутостью и непривычно поздним часом, убежал с приема. Пешком домой. Тьма. Хлещет дождь. Иду с фонариком. Дома свет, Л. не спит еще.

15 июля.

Воскресенье. Тяжелая реакция на вчерашнюю ночь. Разбит, не выспан, болят нервы. Вечером смотрели очень хорошую аргентинскую (фестивальную) картину «Каменный горизонт».

18 июля.

Среда. В 6 часов закончил переписку «гастрольных нотаток» (по 1.VII).

20 июля.

Пятница. Вечером – на кинофильме (французский фильм) «Если парни всего мира». Очень хорошо. В 6 часов пошел за папиросами. На «воду» еще рано. Свернул по улочке, идущей за домами, – расположенными по зеленому склону над городом, – такими нарядными со стороны фасадов. Во всех подробностях открылись «задворки» действительности здешней, весьма поучительной. Как часто бывает, через наглядность многие накопленные впечатления обобщились (капиталистическая сущность любого «устроения»; капиталистическая психика любых правительств; их различие и вероятное будущее; обстоятельства, им способствующие и противостоящие, естественность и насильственность порядков их и т.д. и т.д.). («Тотальность» и естественность).

21 июля.

Суббота. После грозы 14-го погода так и не может наладиться: сумрачно; солнце только изредка; холодно; перепадают дожди, сильные ветры. А сегодня, невзирая на холод, была днем гроза. А в 20-ти км отсюда… выпал снег.

22 июля.

Воскресенье. Уехали Дульцины. После обеда появилась измученная Нина Черкасова. Вечером сидели у нас.

23 июля.

Понедельник. Поиски хоть какой-нибудь мелочи для Л. к завтрашнему ее дню: нет ничего, чтобы «душевно» захотелось купить. Наконец, нашел голубые вязанные перчатки.

24 июля.

Вторник. Л<ютик>ин день. Как снег на голову – утром столкновение с ней. (Л. «упорство», букет, стол, «стул», шум в коридоре и прочие пустяки, в конце концов…) Полдня искал возможность сгладить. Только на пути к «вечерней воде» немного наладилось (подождал ее в вестибюле внизу). Что бы ни было поводом, я не должен был сегодня огорчать ее ни единым словом. Когда, Господи, я буду владеть своими побуждениями, хотя бы предвидеть их проявление…

Целый день дождь, туман, темнота, как осенью. Вечером у нас после ужина Лев Матусевич, Вербицкая, Ал. Ос. с женой и с приятелем. Принесли букет роз. Красное вино, пирожные.

25 июля.

Среда. Вот уже дня три «приступил» к бросанию курения. Делаю это безвольно и бездарно. Л. сегодня после завтрака – уходящая на гимнастику с лицом «тети Полли» – знает, что закурю… когда уйдет, а я – с самочувствием Тома Сойера, собирающегося сблудить и знающего, что тетя Полли это знает… И смешно, и глупо, и стыдно. После обеда Л. ушла. Я вынул папки с письмами, программками, проспектами и прочими памятками за поездку. Почти 2 часа я с увлечением все просматривал. Сейчас – «с птичьего» полета – видно, как содержательна и богата впечатлениями была поездка. За окнами – серо, свистит ветер.

26 июля.

Четверг. Солнечный, хотя ветреный день. Впервые воздух ласковый и теплый. Пошли с Л. в горы: мимо «сталинской вышки», к Трем крестам. Пронизанные солнечными зайчиками, изумрудно светящиеся леса. Березовые рощи. Легкий живительный воздух. В голубой дымке – противоположные горы, зеленеющие дали. Белочка, бегущая древесной своей дорожкой по вершинам деревьев. Крутые склоны, уставленные пепельными стволами вековых грабов. В тенистых местах – сырые дорожки, затянутые изумрудным, скользким мошком. Высоты, нависшие над игрушечными улицами игрушечного Карлсбада. Наш с Л. страх высоты и пространства. За время нашего пребывания здесь цвела и уже начала отцветать липа. На бузине закраснели ягоды. Зацвел, обильно цвел и уже осыпался жасмин. Зацвел в горах иван-чай. Знакомым, родным, медовым духом веет от цветущей кой-где на полянках белой кашки. На обратном пути – «на воду». Дома обед и прием у доктора. После обеда неожиданное появление милых Бориса Пиштеллака с женой из Праги. Вечером на бразильском фильме. Плохо и непонятно, хотя заведомо «реалистично»: передовое искусство!

27 июля.

Пятница. Вставал в 5-м часу. По еще сумеречным низинам таится туманная неизвестность утра. А высоко, в уже светлом небе, повис золотистый пузырек ущербного месяца, утверждающий, что все в мире по-прежнему и что новый день давно настал.

После обеда поднялись с Л. на фуникулере к Бенешовой вышке. Оттуда пешком по вьющейся по склонам дорожке спустились к 7-ми часам «на водопой». Шли «по-моему»: часто присаживались. Слышали скрипучие разговоры соек в чаще. Встретили компанию ребятишек в сопровождении овчарки – собирающих чернику. Слушали доносившееся из-под камня тонюсенькое верещание семьи мышат. Внизу на бульваре, где происходит ежедневный «фестивальный ход» чехов, тихо посидели – наблюдали за парочкой воробьев, кормящих птенцов в гнезде, устроенном под карнизом одного из окон 2-го этажа, над самым многолюдным местом. День по-вчерашнему теплый и солнечный. Вечер были дома. Зашла Нина Черкасова, Вербицкая, улетающая завтра в Москву, Ал. Ос. с женой, профессор Шабад.

28 июля.

Суббота. Солнечное утро скоро потускнело. Небо затянулось. Поднялся ветер. (Который уже день опять плохо с головой: муть, побаливает, намеки на головокружение; особенно в первую половину дня, как бывало весной… Что ж, после всего, что было, оно не мудрено.) В 6-м часу вышли с Л. Заглянули в «обходный дом» по поводу обуви для А. Животова: нет ли № 42,5. Оттуда церковь. Прошли в уголок. Сначала – трудность приобщения. Растерянность. Несобранность физическая и душевная. Нестройный, мешающий 4-голосный хор. Батюшка с кадилом у образов. И в наш уголок. Близкий его поклон Л. и мне. Л. со свечкой к Николаю Чудотворцу. <…> Свеча у Н. Ч. клонится, того и гляди упадет: Л. второй раз к ней. Долго все лишено значения. Плоский свет… убогость… Вдруг – ведающий взор Божией Матери рядом, со стены, как там, у Иверской… Появление матушки. Ставит свечки. Уступаем ей уголок. Женщина со свечкой к Серафиму Саровскому. Поставила. Отошла. Падение свечи. Ее неугасший на полу огонек: матушка поднимает, ставит. Постепенно: образа на иконостасе: Христос, Божия Матерь… Всевидящие… Те – как в детстве, те, что в детстве. Дома… Церковь, всегда Дом. Дом, к которому, кажется, утрачены тропы. Постепенно раскрывается, распахивается мглистая глубина храма. Огни лампад теплеют… Хор стройнее, мягче. Возглас священника у врат: «Мир всем!» – и торжественность скромная совершаемого. На середине – столик. Серебро чаши. Пять хлебов; три огонька свечек над ними; «…хлебы, пшеница, вино и елей…» – благословение заботы человеческой, земной!.. Трепетное тепло, мгновение нерушимой огражденности души, как бывало в детстве… Церковь – Дом. Всегда научающий, напоминающий: «Ты можешь быть Дома везде, всегда».

Сумерки. Ярче огоньки лампад, свечек, отсветы их на ризах образов. Великая ектенья: «…Себя и друг друга Христу, Богу предадим!»

На улице густеют сумерки. Клубятся тучи в горах. Отдаленный гром. Накрапывает. Все темней и темней. Молнии. Близкий удар, ливень. В колоннаде, у мельничного источника, толпится, застигнутая, вся русская «колония». Расходимся с Л. по своим источникам, потом вместе, тихонько, под дождиком, пешком домой. Вечером Л. на «Фиделио» [Бетховена]. Я – домой. Столкновение с наглядностью своего невежества… шок. Еще бы: падение с «высот» последних «достижений»!.. Опять, опять и опять: не цени себя оценкой окружающего!!! Ни «хорошей», ни «плохой». Это лишает тебя Правды, чувства: и своей малости, и своей неповторимости. В «успехе», помни, сесть завтра». В «неудаче»: «Как могу!»

10.45 вечера звонил Пономарев из Ленинграда.

29 июля.

Воскресенье. …Вышел на балкон. Ласточки в вышине. Тихое их щебетание. По пути «на воду» встретившийся В.Н. Орлов передает приглашение на торжественный обед с Запотоцким (закрытие Фестиваля). Вот еще не хватало… После завтрака появление Марты. Уговоры ее, чтоб мы непременно пришли. Зашли к Нине Черкасовой. Она на балконе. (О смерти под ракитой; о данном человеку Прошлом, но отнятом Будущем.) 4 часа – машина. Кофе, коньяк с Капецким в «Пупе». В 6 часов домой. Дома поиски выхода: как отказаться от поездки в Прагу, на которую опрометчиво дали согласие Капецкому. Волнение. Повышенное давление. Решаем послать телеграмму с отказом. Вечером на концерт «артистов Большого театра». Неожиданное очарование семьей Батуриных.

30 июля.

Понедельник. Утром – авария на «субаквальной ванне». К хирургу: укладывает в постель с примочками. Лежу, читаю «Сестры» А. Толстого. Яркие квадраты солнца на занавесках движутся к вечеру. Через открытую балконную дверь виднеется лес, горы в закатной тишине. Голоса, даже звуки машин на дорогах кажутся зовущими: грустно лежать…

31 июля.

Вторник. Лежу. Читаю. Слушаю шум ветра, смотрю на плывущие облака… В овальном зеркале белого Л. туалета отражен солнечный «натюрморт»: в ослепительных точках света графин с водой, две розы в стакане. Еду приносят. Приходит – уходит Л. Посещают доктора: лечащий, главный, хирург. Последний осторожно меня «оперирует» [перевязывает]. Забежала, принесла три розы Маричка (медсестра). В сумерках навестил Шнейдерман (дирижер, товарищ по Консерватории). Вечером заходила уезжающая завтра Плисецкая, принесла свою фотографию, был профессор Шабад, Нина Черкасова.

1 августа.

Среда. «Ранение» мое – лучше. Встал. Спустился в столовую. Радостно быть здоровым. От Марички еще розочки между дверьми. Внизу – отъезжающая Плисецкая. За завтраком беседа с ней. Но у Л. потемневшие глаза: видимо, неизбывна затаенная ее боль моих так называемых «свободных граней», очень грустно это… После обеда лежу с книгой. Л. и Нина тут же уютно воркуют: о тряпках, туфлях, о том о сем. Так до самого ужина. Л. ушла «на воду», Нина – к себе. Я – часок на балконе. Тишина, вечерняя благодать гор; медленно уплывающее, слабо озаренное облако; невесомость; прохлада; легкость; в душе и в теле – равновесие… Необъяснимое чувство общения с Миром… Прекрасным Божиим Миром… Вечером Л. с Ниной в кино. Я – в постель, читаю.

2 августа.

Четверг. В 1-м часу приехал Пиштеллак с женой. После обеда на их машине поехали в Марианские Лазни, 49 верст отсюда. Торопливо плывущая пелена туч. Дожди. Но хорошо, радостно и легко. В Марианских Лазнях побывали в гостинице, где 10 лет назад жили с Л. две недели. Обошли забытые, но как родные, местечки: колоннаду с магазинами в крытой галерее, с играющим на эстраде (тогда пустовавшей) оркестром, тенистый парк, нарядные улочки. Зашли в протестантскую церковь. В пустом храме звучит орган. Полумрак. Старые витражи окон, аркады балкона, образ Христа, возносящегося в алтаре. Потом посидели в ресторане за кофе. Домой ехали – уже темнело. Сумрачные горы. Порывистый, качающий деревья ветер. Первые огоньки в редких селениях. Огонек костра у реки. Получилось все – как прощальная встреча с чешской, ласковой землей; ведь уже на днях уедем домой, и весь долгий, казавшийся непреодолимым, последний отрезок жизни – уйдет в Прошлое… <…>

4 августа.

Суббота. Дождь. Один «на воду». <…> Дома – читаю Толстого. <…> Потом немного на балконе. Ясный вечер. Над аэропортом напротив кружат самолеты. Реют ласточки. Перед «вечерней водой» заходили с Л. в костел. Пробыли всю службу. Орган. Опять пение вслед за ним молящихся. Звоны в тишине. Светлый, белый с золотом алтарь; такие же фигуры на нем: парящие, склоненные ангелы. Много света, светлая праздничность. Но в центре, не сразу замечаемый, темнеет почти черный образ распятия, с проступающими из мрака отдельными ликами и зеленовато-белым, скелетоподобным, растянутым, с резко очерченными мышцами провалившегося живота, телом распятого Христа. Напоминание: лишь через Это… Только через Него…

Вечером у нас Нинка. При ней уютничаю: моюсь, раздеваюсь, лечу свои «раны», к великому ее возмущению. Рано легли. Даже грохот бильярда снизу не помешал: заснули.

5 августа.

Воскресенье. Во время завтрака появление Пиштеллаков. С ними – в Пльзень. <…> Пустынные воскресные улицы города; фрески на фронтонах домов работы Н. Алеша; монастырь Святой Марии. За решеткой в сумраке группа фигур: Христос, молящий о чаше, на скале ангел, протягивающий ему чашу, спящие «от печали» Иоанн, Петр и Павел; в полутьме все они – как живые, в рост человека, настоящие и одновременно «кукольные» и – потрясающие; слева – распятый на кресте разбойник с судорогой смерти в сведенных руках и всем теле. Тяжелый, барочный, в темной позолоте иконостас. Напротив – нависающий трубами корабль органа. Молящаяся на коленях вся в черном маленькая седая старушка. Прислонившаяся к ней, трогающая пальчиками одеяние Мадонны, светловолосая внучка в длинных светлых чулочках. Каменные погребальные плиты по стенам. Стертые надписи на них.

Потом – на площади. Большой костел Святого Бартоломея. Узкие, неяркие витражи длинных, во всю стену окон, сумрак вознесенных сводов напомнил Кельнский собор. Но здесь мрачнее, скованнее, теснее. Темные лики, Распятия. Темный иконостас, ярусы готических шатров, под каждым – фигуры святых, увенчанных коронами. В центре – небольшая фигура Богоматери (XIV век), высеченная из целого камня. Тоже с короной на голове. Слева у алтаря – ризница, пахнущая воском и еще чем-то сладковатым; справа – маленький придел с иконостасом (работы 1900 года): в золоте модернизированного орнамента, с тремя фигурами (резными, из дерева) больше человеческого роста. В центре – Мадонна, свободно сидящая с младенцем у ног, справа коленопреклоненный рыцарь, слева высокий старик в мантии, бритый, с полуопущенными веками. Поражает совершенство работы и бросающееся в глаза игнорирование всякой условности; все до предела натуралистично. Кстати, сегодня вообще мне бросилась в глаза эта, почти нарочитая телесность, натуралистичность всех фигур в католическом храме, образов и распятий… А также повсюду подчеркнутая коронованность, увенчанность святых, апостолов и Мадонны земными регалиями земных царей. «Величие» – для малых сих (?)

Около костела на площади голуби. Колясочка. В ней протягивающий ручки к голубям белокурый ребенок. Мать бросает голубям крошки. Голуби толпятся, взлетают; скрип их крыльев в воздухе. <…> Перед тем как осмотреть костелы, обедали в гостинице. Философствовал, чистый душою, Борис о «текущих» своих бедах. В 4 часа выехали домой. Дождь. Потом рассеялись тучи. На мокрых колеях почерневшего асфальта – блеск вечернего солнца. Массовое цветение дикой рябинки, закраснелись гроздья рябины, краснеют на вырубках поляны: много цветущего иван-чая: началась Осень.

Дома, хоть и устали, все же сходили «на воду». Нежданная встреча с чешским органистом, гастролировавшим в истекшем сезоне в Ленинграде. После ужина опять у нас Нина, и опять рано легли.

6 августа.

Понедельник. В 5 часов пошли в церковь. Проститься. Посидели в уголке. Аналой с цветами. Появлялся на минуту батюшка в дверях. Веревочка возле амвона. Темное дерево иконостаса. Молчащие, недвижные хоругви. Ясные лики Христа, Божией Матери. У врат никого. По две свечи на каждом подсвечнике. Потушены: нет службы. Тишина. Светлая, утешающая. Полнится и душа через край светлой влагой.

Когда уходили – провожающий взор Божией Матери. С иконостаса персты благословляющие – Николая Чудотворца. На скамеечке у церкви. Сиверская… <…> Потом немного в горы над церковью. Прохлада вечернего леса. Пятна солнца.

Вечером у нас Казанцева.

7 августа.

Вторник. Солнечная погода двух последних дней не удержалась. Сегодня опять серо и туманно, тихо. Проспал. Бегом «на воду». После завтрака начали укладываться. После обеда пришли письма: от мамы, Н. Черкасовой от Коли из Крыма.

Л. пошла за кастрюльками, я дома, заканчиваю «Хмурое утро». Перед вечерним «водопоем» немного прошелся по склонам промеж тесных домиков, по улочкам, со стороны обрывов огороженных решетками, по зеленым терраскам, соединенным узенькими каменными лестницами. Вышел к костелу. Потом тихонько, тихонько – домой. Кружится немного голова. Мысли об оставшихся силах и предстоящих: необходимости и возможности… О «нотатках». Немного посидел на Каштановой площадке у «Империала». NB: Червь вопроса о Правоте. Нет: трагедия налицо. Она не в отсутствии уровня жизни, а в полувековом уничтожении Представлений об уровне. Именно это будет решающим фактором истории ближайших лет… Вечером – на фильме «Двойник». Очень хорошо.

8 августа.

Среда. Утром предотъездные дела: сдал книги в библиотеку, прощание с докторами, с Маричкой. <…> Я – у письменного стола, записал последние дни. Сегодня солнечно, тепло, плывут облачка.

Л. – на процедуры. Я – немного в комнате у Нины. (Рассказ ей о Мариинке.) <…> На балконе. День клонится к вечеру. Озаренные горы, голубое небо, шелест листвы. Белые бабочки, как лепестки, трепещут высоко в теплом воздухе. Написал письма: Копецкому, Гришину, Марте. Опять на балкон. Тихое веяние ветерка. Дрема. Щебетание проносящихся ласточек. В дреме – сладостные образы Мологи, вечернего Спаса-Забережья, А. и Н., вечера в Медведкове, полей льна… В 6.40 тихо, в последний раз – «на воду». Л. ждет у источника. С ней вверх, лесенками, террасами, улочками – моей вчерашней дорогой домой.

Сверху оглянулся на город: чистое, золотое солнце опускается за горизонт. Когда подошли к «Империалу», запад уже подернулся дымкой. Сумерки. Пахнет остывающей листвой, влагой.

После ужина Нина у нас. Л. заканчивает укладку. Я – переписал начисто письма. Заходили: Товстоногов с пакетом, Шнейдерман попрощаться.

9 августа.

Четверг. Нервные столкновения… одно за другим. Получение паспортов и пр. <…> Зашла Казанцева. 12.30 – обед. 1.15 – машина. 2.10 – отход поезда. 6 часов туннель: Прага. Борис, О.И., художник, представительница филармонии с книгами, булочками, тортом, печеньем. Разговор о будущей весне, о записи Седьмой Шостаковича с Пражской филармонией. Появление Шабада с Буймановым. Весь просветлен, заряжен пражскими впечатлениями. Вечер, он у нас в купе. Его рассказ о Праге (швейковский кабачок); история злокачественного малокровия; ферменты, витамины; «дело», «ожидание часа», «скачок» (энтелехия?).

10 августа.

Пятница. В 3-м часу дня – станция Черна. В 7.25 (по московскому времени) отбыли из Чопа (оттуда звонили Лиде). Ужгород. Исторические «нотатки» Шабада (Даниил Галицкий и пр.). В сумерках вагона мысленная встреча с Бородиным, с его «Игорем».

Ночью Карпаты; медленно постукивая, напряженно поскрипывая, поезд поднимается к перевалу. В горах гулко отдаются тревожные, настороженные гудки. Наконец остановка. Шипя паром, деловито перекликаются паровозы. Поезд трогается. На тускло «трущем» фоне тормозов все убыстряется, свободней звучит перебор колес: перевал позади.

11 августа.

Суббота. Около 1 часа дня – Жмеринка. Втроем, с Шабадом, на рынок. Много яблок. Открывается знакомая картина: милиция, как в 1918 году, неутомимо продолжает проводить с торговками семинар по марксизму; милиция свистит, мелькают пятки удирающих баб… завидная последовательность!!. После обеда – «лекция» Шабада о полиомиелите, о сути минувших недавно событий в области физиологии (Павлов – Орбели – Быков). Около 6-ти – Киев. Втроем до такси, хотели на Крещатик. Вечером, беседа о моей проблеме и «победе».

12 августа.

Воскресенье. 12.40 – Москва. На платформе Мусичка, Галантер, Иван Иваныч, Таня Соболева. Все, как всегда, в полном порядке: и номер в гостинице, и «стрела» и пр. Мусичка у нас целый день. К 3-м, к обеду, пришли Галантер и Таня Соболева. Уже вечером Л. съездила в Сокольники, но было уже поздно. В 11 часов вечера появился «волшебный карла» – Иван Иваныч, и в 12.20 – мы со «стрелой» тронулись в Ленинград.