Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 51 страниц)

1972

Репино. Дом творчества композиторов

15 февраля.

Морока со звонками Мариса [Янсонса]. Аля с утра тусклая: голова. Серо. Тает. 12.20 с Володей отбыли, не хочется уезжать… В 1.10 – на месте. Бухгалтерия. Пустыня, серый снег, мокреть. Пасмурное молчание. Только вороны разговаривают вдалеке. Быстрая раскладка в пустынных комнатах минувшего лета. В доме тепло. Обед. Неизменная Аня. Как всегда, сообщение новостей: в воскресенье разбило параличом Г. Попова, валяется без движения и языка, один в 15-м коттедже.

В столовой человек шесть. Оперированный Гутников. Звонок Али: сегодня Иннин денек – «Помолись». Ездила в этой связи, искала мне подарок. Видела Инну во сне. Завтра утром приедет. Домой с термосом. Вытащил стул на памятное крыльцо, посидел… Капель. Немое молчание. Постукивает дятел. Редкие машины на шоссе.

До 5-ти сладко дремал, укрывшись. 5.15 – у стола. За окном смеркается. Не шелохнет. Чернеют стволы елок. Зажег свет. Полистал вступление к «Под старыми липами». На ужин шел мимо домика, где жил в августе Шостакович, где видел его в окне в свете лампы склоненным над столом, судорожно и торопливо наносящим на бумагу иероглифы Пятнадцатой симфонии… Уже 7 месяцев прошло с тех пор…

Дома – глухое молчание. Тьма за окнами. Яркий свет лампы. Страх долгого очередного одинокого срока здесь… Сел было почитать… не читалось, думалось: напрасен страх, еще не успел я приготовиться, чтоб начать Быть здесь, как уже миновал целый день моего пребывания здесь… Достаточно вспомнить двухмесячный искус минувшей осени в Усть-Нарве, казавшийся неодолимым и нескончаемым и ныне в семимесячную давность скользнувший как миг; так скользнут и эти предстоящие 2 недельки, малые, не истекшие, – они уже в прошлом… Значит ли это, что вообще преодолен ужас сроков? Нет, конечно. Значит ли это, что готов ты к последнему своему мигу. Нет и нет… Но что-то есть уже «сегодняшнее» в будущих сроках и в последнем часе, в неизбежном их и осязаемом Приближении.

Жизни свойственно нетерпение. Ей свойственно хотеть. В основе Бытия лежит Движение. Движение – есть стремление. Стремление же – всегда поспешение… И только понимание этого осеняет нас знанием, гласящим: «не спеши», «терпи», «будь недвижим» (если можешь). Стремление Бытия и его самосознание – суть две противоборствующие, равнодействующие силы, фиксирующие мгновение Истины (фиксирующие «момент Вечности». Жорж!!).

16 февраля.

Около 10-ти позвонил Але. Выезжает. Лег спать. Время остановилось. Но пространство между нами сократилось и ушло! В 11.15 подъехала фисташковая машина. До обеда беседа о Ксении Владимировне, судьбе ее разграбленных вещей, пустой комнаты и т.д. Аля вчера объездила город – привезла мне Тургенева. До 5-ти – сон. Потом – вместе… Вечером немного радио. Рано легли. Вместе. Алины глаза обо мне: «чтоб я был, был, был…» Свет неистовой ее души…

17 февраля.

Ночью будил Алю «своими темами»: Саркисов и пр. дрянь. Перед обедом, на скамеечке у залива: три вороны вдалеке, на льду. Их расхаживание, мизансцены. Внезапный, точно по уговору, отлет их в лес. Весна света (глог! [деревце слепокура]). Солнце ощутимо греет: теплый мех воротника. После обеда – сон. Варюсь в проблемах предстоящих программ и поездок (проблема Фалика). Вечером настоящее слушание Онегина (Хайкин). Как хорошо!

18 февраля.

Весь день отравил себе и Але своими «дымящимися» проблемами… Ночью опять будил Алю на тему Пятнадцатой симфонии Шостаковича и надуманных сложностей отношений с ним (с осени по сегодня). В 7 час. ужин. В 8 час. позвонила дежурная: пришла машина за Алей. В 9 часов ее звонок уже из города.

19 февраля.

В 9 часов – восход солнца. Звонок к Але. До обеда: 1-я ч. Девятой симфонии Брукнера. Ясно. Светло. Явное начало Весны света. Изобилие нераскрытых, рыжеющих на солнце, гроздьями висящих чашечек на вершинах елок. После обеда – сон. Вечером «Дворянское гнездо» [И.С. Тургенева] и разговор с Алей.

20 февраля.

Как и вчера, до обеда – 2-я ч. Брукнера. Перед обедом – на скамеечке у залива. Воскресенье, много людей, лыжников. <…> С 5 часов до 9 у меня Фомин (поправки в книжке о Филармонии, вообще, в частности о Саркисове. Коньяк, дружески). В 10 звонил Але. Полумесяц. Звезды. Тихо.

21 февраля.

В 9.15 вышел из домика, а мне из-за деревьев навстречу золотой шар солнца. До обеда 3-я ч. Девятой симфонии Брукнера. Круг до горки мимо будки. Сон после обеда потяготный. С 4 до 8 у меня Данилов с «докладом». Толково; вызывает доверие (пока?). Ужинали. Вечером «Дворянское гнездо». Удачно заснул.

22 февраля.

Беспробудно спал почти до 8-ми. Но утро хмурое, тяжелое, давящее. Грустно, насквозь печаль. Но… не занимался…

вялость… После завтрака спал. Прочел оставленные Фоминым очередные гранки книги о Филармонии. По инерции многим уязвился, замельтешился в «завистях», «обидах», в «жадности». Вовремя вспомнив утреннюю печаль (и себя в зеркале), опять протрезвел (в который раз?!). Все это мышачья возня, все это даже не однодневки, а одноминутки. Чепуха… только возникая, все эти отзывы, оценки, «достижения» – не успев возникнуть – уже исчезают бесследно… Да что говорить! Благодарить Бога надо за все, за Алю, за нее надо молиться, чтоб была благополучна!! И работать в меру сил.

Закончил «Лаврецкого» и «Лизу». Вечное Создание! Для тех, кто имеет уши слышать, конечно. Вечное Создание о неотвратимом уходящем. В вечность всего, всегда, заново и как впервые… Записал кое-как (вот эти странички). А день тускнеет. В мертвенной тишине, тонкие, неодолимые, опускаются сумерки…

Часок до ужина сидел в молчании, не зажигая огня. Очень было благостно и утешно… Вечером Тургенев – «мелочи» (Белинский, Гоголь, Тютчев, «Клара Милич»).

23 февраля.

После завтрака до 12-ти провалился в крепчайший сон. Укладка, бритье (бьет предотъездная лихорадка…). Появление Саркисовой с еловыми ветками (их потом выбросил). После обеда немного дремы. (К Миллеру) и лихорадочное ожидание. 4.15 – черная «Волга» между елок. 5.20 – дома. Переодевка, седуксен. С Алей в 6.30 в Филармонию. Беседы с Даниловым, Б. Никитиным (библиотекарем). Пришла партитура Пятнадцатой [Шостаковича], но какая! Тихо-Хренниковская мясорубка музыки, толчеи, конъюнктур… Дома около 11-ти (ехали с Н. Рабиновичем). Никитин о Ларичеве в антракте.

24 февраля.

С непривычки всю ночь не хватало воздуху… Жара, удушье, просыпания… В 10.15 один в Филармонию. С Зоей Николаевной и Саркисовым о Марисе, о поездке в Молдавию; сообщение Стрижовой о никитинском подвохе по поводу Ларичева. В 1-м часу – за Алей, и в Комарово, наконец, вместе. Я ей – о докладе З.Н., Аля – о безобразии сына Никончука, удушившего никотином в интернате кошку… После обеда сон. Я встал часов в 5, ушел в «кабинет». Сел с Тургеневым. Вышла Аля. Я взял листать Пятнадцатую Шостаковича (ничего не понимаю… кошмар какой-то…). Аля исчезла – я, мол, взялся за партитуру, – закопошилась в столовой с нотами. Принесла мне Пильняка. Села с газетами. Я – с интересом – с новой книгой. После ужина Аля, наконец, дозвонилась домой: все в порядке.

25 февраля.

Проснулись с радостью друг к другу. Аля, в рубашечке, ко мне. «Всячинка» и «удачный» вариантик у Али. Оба в кабинете: от покоробленной коробочки с шахматами, через коробочку Инсбрука – серия гастрольных воспоминаний: площадь Инсбрука, площадь Клужа, Краков, Вавель, лодзинский кошмар и т.д. Прогулка (кружок) по репинской лесной дороге, «мокрыми» арендными дачами, еще направо, и неожиданно для Али очутились на своей территории. После обеда <…> сон. На ужине – появление Оника. Вечером читал Пильняка. Кой-что вслух. Аля – с газетами.

26 февраля.

Пробуждаясь в течение ночи, заметил: гул электрички ближе – значит, ветер подул с востока, значит, похолодает и будет ясно. Так и случилось. Вместе с нами встало и ясное утро, а над лесом разлилось сияние зари и выкатилось золотое солнце. После завтрака – к заливу. Вершины, каждая ветка деревьев оделись сверкающей хрустальной броней льда. Отдельные деревья стоят сплошь залитые точно стеклянной броней, ослепительной, искрящейся в солнечных лучах. Домой немного берегом и мимо «Друскина».

В 11 были дома. Легли спать. Аля – с Тургеневым. Долго смотрел на Алину спящую мордашку, такую серьезную, не по возрасту. Спали до 1 часа. Взял в спальную партитуру Пятнадцатой, опять попытался хоть что-то ухватить… Опять всплыли все неразрешимости вокруг нее и будущего (идея пригласить Максима). Коньячок: полрюмочки, и еще пол, и еще пол… После обеда на скамейке у «фонтана». Дома – в 4 час. Аля читала. Я – заснул. Потом дочитывал Пильняка.

Опять (но спокойно) беседа об очевидной неизбежности моего ухода (о праве на «сверчка» Пильняка). После ужина Аля звонила домой из голубой дачи. Я – один прямо домой. В 8.30 пришел Саркисов. Установили план моих работ в марте и апреле. Наметили программы Молдавии. Оговорили ряд мелочей. После его ухода пили чай с печеньем, а в 11 уже и погасили свет (перед сном «паника» по поводу сыпи у меня на пальце ноги).

27 февраля.

Как вчера, ясно, морозит. Барабанят, перекликаются дятлы. После завтрака Аля улеглась с Тургеневым («Дневник лишнего человека»). У меня – синдром, но потом собрался с силами, засел за филармонические дела: состав худсовета, конкурсы. Позвал на «совет» Алю.

Потом она взяла саночки и ушла на горку. Я остался дописывать список текущих вопросов к Стрижовой. После обеда решили посмотреть щенка-овчара у погорелого в прошлом году домика. Дома, Аля опять у себя в уголке с книгой («Два приятеля» [А. Херодинова]). Я задремал. Потом заговорили о том, что читала Аля. Я попросил чаю с коньячком. Потом в кабинете длинный разговор о Тургеневе, его величии и его отличии от Толстого (у первого нет предначертанности, толстовской тенденциозности обобщений). О различии двух других: Толстого и Гёте (первый – в борении с собой и естеством, в подавлении себя, второй – в полной гармонии творчества, натуры и даже тела). Бегство Толстого «от всего» и Гёте, женившийся на восемнадцатилетней в глубокой старости. С интересом слушал Алю. В частности, ее рассказ о том, что и как у нас ныне проходит в литературе.

Ужинали рядом с Толстым и его женой. Я очень развял и «засиндромил», но дома заставил себя записать дни; нет-нет да окликаю Алю, чтоб напомнила забытое мной (голова у меня мутная…), Аля терпеливо отвечает из соседней комнаты, куда ушла посвистеть на флейте. В 9.50 вечера пришла ко мне в кабинет, а я как раз закончил писание. Аля позвонила домой – предупредить о нашем приезде; ведь послезавтра мы уже уедем отсюда… Статья в «Лит. газете» о Солженицыне. Чай. «Кармен» с Караяном. Потрясающе!

28 февраля.

Утро. Сойка. Дятел. Синицы на кормушке за окном. Мягкий день: серое небо, мохнатый сквозь него серебряный шар, как лунное солнце. После завтрака – о детстве, о санках; у Али – детская инициатива – мустанг… Подремали. Выскочила на крыльцо: пришли Черныш с Илюшкой. Кормление: косточки, булка.

В 11 всей компанией по Комаровской лесной дорожке: впереди Черныш (хвост бубликом), свирепо облаивающий заблудшую машину, потом Аля с финскими санками и Илюшей на них. Позади, отстал, волочусь я. Покалывает сердце. Помаленько разошелся: хорошо, кровушка побежала, чувствую тело и дыхание… Свернули вдоль лосевых [нрзб], Илья сиганул через забор какой-то дачи; явление милиции: нельзя здесь, приедет консул – отвечать мне… Дорожкой вдоль залива. День серый, по горизонту даже дымный, но высокий, налитой светом. Вороны каркают на разные голоса – совсем уж по-весеннему. Выехали на залив. Илья прячется, «исчезает» в прибрежных траншеях между льдинами, Аля, разрумянившаяся, разыскивает его, окликает, находит – обоим весело. Черныш затейно гоняет ворон, те <…> перелетают от него. Все они, и вороны, и Черныш, и Илья, наверное, хорошо знают друг дружку в лицо. Илья с Чернышом ведь живут здесь, в так называемой колбасе, где напиханы служащие нашего «Дома творчества». В 12.30 все вместе вернулись к нам в домик. Все получили угощение: Черныш – булку, печенье, Илюша – чай, я – тоже чаю и даже коньяку.

Черныш совсем свой, смотрит в глаза своими твердыми желтыми лисьими глазами, улыбчиво прижимает острые уши. Илья сел за рояль, тыкает в клавиши, извлекает звуки, порой совсем не бессмысленные: чувствуется стремление познать связь звуков. Вот я – записываю наше утро, а Аля с Ильей засели… за шахматы и шашки, причем Илья в свои 6 лет что-то смекает в них, спорит. Черныш улегся на ковре, положил голову на лапы. Счастливые часы послал Боженька нам с Алей. Аля показывает Илье флейту, показывает ему, как дуть в дырочку. Раздается хоть и неустойчивая, и сипловатая, но все же флейтовая нотка. Илья опять у рояля. Слышно из столовой, как он спрашивает Черныша: «Ну что, хорошо тебе здесь?» Потом последовал рассказ о фильме «для детей»: «в нем была половина о войне, половина – мир». Мальчик часто бегает «за маленькое». Аля: «Чай, энергия, мороз» – поясняет.

После обеда опять всей гурьбой к нам. В ванной Черныш получает косточки, остатки от обеда. Илье предписана «тишина». Он действительно почти на час затихает в кабинете с шахматными фигурками. Я – заснул. Аля тоже подремала. Пес – клубком у моей кровати. Проснувшись, чувствую, как в домике распространился душок немытой одежки, затхлого житья и немножко псины… Да и как не быть ему? Мальчик живет с полунищей бабкой в знаменитой «колбасе» у залива, в тесноте, холоде, без водопровода… Мать-пьяница – в городе, отец – прошлой осенью бросился под электричку. Бедолага…

Вскоре опять началось гостевание: «игра чижика» на рояле, щелканье пистолетом, шахматы с Алей. Потом чаепитие и, наконец, рисование, за которым затихли оба: и Алена, и мальчик. Черныш в ванной звучно лакает из таза воду, и тоже пошел к ним, вскочил к Але в кресло, затих.

За окном тишь, безветрие, предвечерний час. В комнате тоже молчание, только слышен шорох карандаша по бумаге да старательное дыхание открытым ртом Илюши. В 6 часов, по ранним сумеркам, прошли втроем с Чернышом мимо Кетлинской до бывшей дачи Шостаковича. Илья не захотел идти. Пес куда-то там смылся и догнал нас, когда мы уже входили на свою территорию. Сразу – в столовую.

После ужина Аля ходила домой за тарелками. Я ждал ее. Представилось близко все предстоящее за март – Брукнер, Шостакович, аж до сердцебиения… Дома Алины трезвые уговоры меня, потом быстро уложились и около 9-ти сели оба с томиками Тургенева. (Алина боль за судьбу, ожидающую маленького Илюшу… даже до слез, что с ней случается редко). 10 часов. Прочел «Рассказ отца Алексея», Аля – «Однодворец Овсянников». Говорил Але о робких и греховных допущениях своих по поводу возникновения молитвы в старости, в беде… о силе ее. <…>

Вспоминали Черныша с его признательностью Але и «обнимки» его (голова к голове) с Ильюшей.

29 февраля.

С утра весь день идет снег. За день густо осыпаны кроны и сучья деревьев. Потемневшие было снега укрылись пушистой целиной.

 Лето. Усть-Нарва

6 июля.

Четверг. 11.20 выехали, 2 – прибыли; Копель у окна, осмотр комнат. Домик! Обед. Не разобравшись – как мертвые – спим. Аля – предварительная разборка, и сидим на ступеньках веранды носами в зелень участка и водицу! Тишина после города. Поет дрозд, на сосне ворона разговаривает. Спортивный, с ракеткой, Синёв. Море за окном. Аля с Копелем. Рано спать. Хорошо даже на сетке!!

7 июля.

Пятница. После завтрака спим. Ловля хозяйки, паспортистки: надо шкаф, графин, пододеяльники. Немного ссора (Аля: «Неудобно надоедать»). После обеда в хозяйственный магазин по Нурме. На море. Чайки, теплынь (юг), ветер с моря. Фира, Копель, ягоды. На минутку домой; на скамье под жасмином. Ирина Рабинович – беда у них. После ужина к ним. У Веры Евгеньевны допоздна. Гроза. Дома – внезапно тьма, за окнами черно, будто осенью… Но гроза – стороной.

8 июля.

Суббота. Сегодня не кормят; Алин «пробный» завтрак. Я моюсь в саду, бреюсь. В 10 часов прибрались. Пишу расходы и записки. Аля с хозяйкой в лавке. Жаркий день опять. Ветрено, давяще; высокие облака, стрекозы. Аля в душе, в саду. Принесли шкаф. Аля в разборке, я – на постели с многочисленными темами «нотаток» (Арсен, Гмыря, Мусин, Рабинович), пришедшими ночью. Рабиновичи уехали в Ленинград. (У Веры Евгеньевны в сосняке – Ролан). Серо, дождики. Опять гроза.

9 июля.

Воскресенье. Спячка. У Копелей – ягоды и Людмила Васильевна [Волкова]. Осмотр участков. «Голоден». После обеда сон до 7-ми! Вечер у Копелей.

10 июля.

Понедельник. Хорошая еда в «казне». Белочки. Море – до обеда с Копелями. Солнечная голубая благодать. После обеда не спали; позвонили Софе; на почту; в парк; к Лиле. Вечером у Копеля и Фиры (преферанс), ветерок, молодежь… Дома – Тонина «трагедия» с котятами. Спим все же плохо: сетки.

11 июля.

Вторник. После завтрака – у корта; благодать утреннего парка. Птички. Дома, Аля с Тоней в шахматы. Бреюсь. Возня с бритвой. Аля в магазин за купальником и халатиком. В 1-м часу на море: ни Копеля, ни Веры Евгеньевны. У поворота пляжа к устью – пересидели. Курцхар и его бег. Борейша, спускающий лодку в море. Очень жарко и душно. После обеда долго дома: дрема, вдвоем на ступеньках. Книжка. Ласки. После ужина лазейкой мимо Веры Евг. (нет дома) – к Копелям: обучение Али преферансу. «Синдром»; усажен в мягкое кресло. <…> Сижу – провожу сквозь миг каждого, как «волну». Перед сном на балкончике «Лайне»: сумеречная зелень залива, кривизна горизонта. Тучи с юга…

12 июля.

Среда. Очень жарко и давяще. Аля – на почту. Я – после завтрака с книжкой. Бельчонок. <…> После обеда дрема. В горнице чудо: прохладно. На улице уничтожающая, слепящая, стиснутая высокой облачностью жара. Знакомый дуэт дрозда и вороны, точно воспевающий зной. У Али – голова… Лежит до 6-ти. Я – на крыльце с новой книжкой. Нет, нет – в комнату, в прохладу. В 6 часов опять грозища, ливень, треск. До 8-ми у Али – голова и даже у меня. Посвежело.

После ужина к Вере Евг., ненадолго к Вере Алекс., к Копелю. Там уютно, коньяк в яичных рюмках, «старушка» – голодная. О скрипачах, о «сынах», о Фишере, Спасском… 10 часов – дома. Спать стало удобнее – добавлен тюфяк. В 3 часа предрассветное молчание. Насвистывает дрозд.

13 июля.

Четверг. Вторая неделя. Опять погожий день. К Копелям. Хозяева завтракают. Хотели на лодку, но показалось – заносит. На море. Мы еще домой и Аля в хоз. лавку: ни с чем – очередища. Море: голубень, рай, ветерок. Аля и Боря с шахматами. Долгий отдых, тяжко… В 6 часов Копп нежданно на лодках (!) до отмелей Рабиновича (туда, у бани – пиво, обратно – пиво; чудо у Али с птичкой). Попытки закутить. В ресторане «не дают» и «не пускают». Ужин прелестный, «наскоро», у Коппа (анчоусы).

14 июля.

Пятница. Очень тяжкая ночь; 3.30 – дрозд и безмолвный ливень. К утру грозища. День высоко затученный и опять жаркий. После завтрака – пешечный эндшпиль (!!!!). Споры о Фишере. Аля – генеральная уборка, мытье полов и дорожек. В хозяйственный магазин – успешно, я за вином для Коппа. В 5.30 к бате. <…> Перед ужином вино и пиво к Копелям. После ужина опять у них: столпотворение, преферанс, Сергей… Фарберы.

15 июля.

Суббота. Холодно, пасмурно. Дрема почти весь день. Топка благодатной печки. Аля в магазин: харчи (булка, постное масло) – на 2 рубля. Вечером у Коппа: пиво, «вобла». Я – на Алином плече, при сем растворяюсь, размагничиваюсь, как собака у ног хозяйки: смутное слежение голосов, слов…

16 июля.

Воскресенье. …Заходил Копп приглашать на лодку. Аля – дома, с игрушками. Я – морем до заставы: 50 минут. Скамеечка.

Чудный день опять! Анализ шума моря: шипение, бурление, падение воды на воду. 2.20 – дома. Александр Петрович снимал нас. После обеда к Анне Максимовне (садик, лес; о Коле, о ее наследнике, уходе, появление Юлия Максимовича…). Мы к Софе («просветленная», голубоглазая, похорошевшая, сознающая все, стоящая на рубеже… на ниточке…). Заросли участка, Норка… Мишка. К дому, – пиво. Бутылку выпил с наслаждением; прошел 7 километров; подустали. Рано легли.

17 июля.

Понедельник. Благодатное утро. Тишина. Солнце. Столкновение с Алей из-за передвинутой (?) постели. Господи, неисправим я… 15 минут один на пляже, около тетки, занимающейся гимнастикой. После завтрака записал дни. У моря с Бобом и Мусей. Прохладный ветерок. Аля и Боря анализируют фишеровскую партию. Из-за моря – облака, оплывающие землю. Аля – 3 часа на солнце: перегрев. Вдобавок выкупалась. После сна раскисла: «висит» на мне. А мне самому кисло. «Тявкаясь», все же пошли на лодку. Копели белеют уже в Россони. Нагнали их на «Рабиновичевом пляже» с компанией Михайловича. Очень хорошо, но Аля томится, нудится. Заплыли в заводь. Благость вечернего часа. Стрекозки любятся. Тишь. Берега «моей среды» и мечтаний… Долго все у причала: Боб повязывает лодки. Аля совсем «стухла». Один на минутку к Копелям: «не придем». Аля – «тюфячком», я под лампой с книжкой, долго не мог заснуть.

18 июля.

Вторник. …В 4-м часу заехал Сергей Александрович с Копом и Фирой. Обед (!!!) в заросшем яблонями и травой домике – осуществленной домовитости. Солнце. С котятами и стариком-псом. Потом в саду с коктейлем и баяном. Опять за столом с грибками и сбитыми сливками. Вечером у Копеля (я сбегал за пивом домой). Демонстрация Яшиных проектов домика. Бесконечное пиво (недоволен собой). <…> Аля и Боря за доской. Домой к 12-ти ночи.

19 июля.

Среда. После завтрака у дома. Очень свежий ветерок. Легкое похмелье. Толкусь у дома на крыльце. Аля с Надей в шезлонгах – журналы мод, пустые газеты. <…> Я – дрема, Аля – у огородика. После дремы я туда же. Благодатный уголок, лес кругом, полянки, никого и ничего не видно… Аля принесла хлебца и свежий огурчик – наслаждение! <…> Встретили Корхиных, идущих с моря. После обеда дома оба легли. Вдруг «заболели» шезлонгом. Быстро решили – в Нарву. Нежданная удача: купили шезлонг и раскладушку (толстяк шофер – виртуоз: 130 км в час!). К вечеру холодеет, но ясно. После ужина к Копелю и Фире. <…> Всем кланом к Волковым: дома нет. Нудное таскание по участкам. Копель с велосипедом, настырно доказывающий преимущества l-гo участка. <…> Опять к Волковым. Он очень приветлив, но Людмила Васильевна очень холодна. Занудно. Скорей домой. Провожали все, взяли для Муси будильник. Хрустальный воздух. В конце улицы бледно-бежевый небосклон и лазурная полоска моря в черной резьбе деревьев. Оба с наслаждением под одеяла, в неприступную укутность постелей.

20 июля.

Четверг. До завтрака – у моря. Соседи по столу. Аля: «Хорошо было!» Опять очень тепло. Аля – уборка. Я сладко дремал. Потом на вновь «мебелированной» веранде записал дни. Теперь у нас настоящая дачка. Аля – за газетами, тут же села за фишеровскую партию. У крыльца прыгают, клюют крошки воробышата. Веранда – в бликах и солнечных зайчиках. Открыта дверь в комнату, виднеется окошко. За ним трепещет золотистая листва: все почти так, как мечтал зимой! На шезлонгах в уголке сада. Знойная тишь: носятся коромысла [разнокрылые стрекозы], в траве охотится угольно-черный антракс. Аля снимает меня.

Перед обедом три «беды»: приехал под окна грейфер, сломался ключ от комнаты, на ухе шелушится какая-то блямба. После обеда Аля стала на ремонтные работы: подобрала и починила замок, исправила электричество на веранде. Грейфер ушел, а блямба на ухе, говорят, чепуха (лечение чистотелом!).

К 6-ти на море. Море, как молоко, сливается с невидимым горизонтом. Сквозь мглу поднявшихся на западе тучек солнце тяжело припекает. Тишь, не шелохнет. Кой-где на воде вспыхивают слюдяные искры. На камнях над устьем почему-то никто сегодня не прогоняет. Здесь чуть прохладнее, тянет запахом реки, водорослей, по заливу протянулись клинья ряби. Около свай лодка с рыболовами. В море вышел, мягко тарахтя, тральщик. Вслед за ним проскочили несколько моторок. (Борейша.) Белые точки чаек на отмелях того берега… Алино желание походить по тому берегу (зеленые, волосатые головы свай). Вечером у Волчонков. Копель уехал в Нарву. Фира, расстроенная ночным отсутствием Яши.

21 июля.

Пятница. Казанская Божия Матерь. Утром рано: Боб с будильником. Т. Дервиз: Рабиновича оперировали… Аля – нездорова. В 10.30 пошел один. В церкви много «платочков». Всё те же знакомые старички. Тот же тихий тонкий голос батюшки. Послал свечечку. Стою в своем уголке. Присутствую непритязательно, непредвзято… но и не молитвенно. Почему? А потому, что просить Бога сегодня не о чем: милость Его ко мне неизреченна. Поняв это, возблагодарил и прославил Его: «Благословен Бог…» Запели «Верую»: «…и в Духа Святого, Господа Животворящаго…»

В церкви очень душно. Вышел, сел на скамеечку в тени. Неподалеку молодая женщина, недобрая, но притягивающая остро… Вспомнилась Нина… Внезапно – Аля. Крестный ход. Рядом с батей какой-то в черной рясе несет вместо матушки святую воду. Матушка поодаль, батя, лишенный ее помощи, явно растерян… на висках красные пятна… Кропит, несколько капель упали на лицо и мне… Немного на скамейке с Пигулевскими…

Домой морем. Очень тяжко и душно. Над морем с запада вздымается дымная мгла.

После обеда Але плохо: сильнейший приступ головы… Раскаты грома. Мощные грозы, одна за другой, ливни стеной, быстрые гряды туч, порой солнце, сверкание в его лучах отвесных струй дождя. Вихрь. Шум сосен, листвы, громовой гул моря. К 6-ти разъяснело. Дал Але аспирин, грелку, закутал. В 6 часов ушел к Копелю. Там коньячок. Уха, к которой подгребла и Алена. Заходил Серг. Ал. Кротов. Условились о поездке по Нарове. Пили чай. Разговаривали о тяжкой, каторжной жизни Боба и Муси… ужас… Ушли поздно. Небо чистое. Но ветер очень сильный. Море почти черное, с грохотом несет медленные ряды пенных валов.

22 июля.

Суббота. Завтракаем дома. Потом я – дремать. Аля – в магазин. Солнечно. Синё. Прозрачно. Свежий ветер. Море все еще штормит. Появилась с полной авоськой Аля: слава Богу, здорова, весела. Она вообще здесь очень довольна и счастлива. Даже в дни «бескормицы» исправляет хозяйственные дела с удовольствием. Вот и сегодня: убирает, готовит обед, верещит с хозяйками, шутит… Я в это время на веранде – записал дни (1 час дня).

26 июля.

Среда. Смерть Николая Семеновича Рабиновича.

28 июля.

Пятница. Сомнения… о Коле.

День Владимира.

Советы «о Коле» Веры Евгеньевны и обида Ефима. Бутылка шампанского. Я – в злобе на ужин. Аля – позади. Такси; хотел «сам ехать»…

29 июля.

Суббота. Аля в Ленинграде на похоронах [Н. Рабиновича]. Я и Ефим у Копеля.

30 июля.

Воскресенье. Возмездие. Немощь. Советы. Ефим за нами. Опять беда. Ночью пешком.

31 июля.

Понедельник. Еще худшее возмездие. Простуда. Этазол. Ефим – узнать обо мне. Жалуется на руку. Пью молоко… Не завтракаю и не обедаю. Заболеваю (?),

1 августа.

Вторник. Еще болею. Кашель. Аля затеяла большую стирку у крана. Восхищена порошками. Появление за столом Елены.

2 августа.

Среда. После обеда появление Копеля: опять сложность с участком. Вечером нам полуотказ от дома. Пусть дадут, что дадут…

3 августа.

Четверг. Копель – у Замахина, Фира – тоже в Нарву. Мы – до обеда вдоль моря. Давно так не проникал в среду; синь, тяжело парит. Аля очень устала, вдобавок – генеральная уборка. Я читаю. Аля – пилка досок для столика. После обеда «репетиция» ненастья, но разошлось. Проводы солнца. Елена Сергеевна. Пьянчужка и кости. Дома – читаю.

4 августа.

Пятница. Деньги внес за путевки по 18 августа включительно. Аля – сколотила столик. Выстирала юбку. Ранний обед. К Анне Максимовне. Не застали. Серый хаос в небе. Ненастье. Я – домой. Аля в лавку. Дома подремали. Ранний ужин. Вечером у Копа – грибы (шахматная партия Али с Яшей).

5 августа.

Суббота. Дождь. Ненастье. Аля собирает завтрак. У меня гость: Песня! Льет. Сплю. Аля в ливень в магазин, затопила печь. Вспоминаем дни. Бранится за то, что тягаю ее помочь вспомнить дни: теряем время. Наконец освободил ее, села за шахматы (10-я партия). За окошком ураган: дождь, южный ветрище, виднеется вздутое, почерневшее, пенное море, несущее гребни почти параллельно берегу. Появление Ефима в трагическом состоянии: все немеет и т.д. К 5-ти разведрило. Грибы у Копеля (о Ефиме и больнице). Немного шахмат. (Я – «О».) 6.30 – на море. Яркое солнце. Теплый, плотный ветер. Сверкающее, бурливое море. К Копе на автобусе – проводы детей. Все вместе к Ефиму и в 8.30 – у нас. Допоздна. (Проблема Яши [призыв в армию].)

6 августа.

Воскресенье. День моей агонии и Алиного труда. Холодно. Лежу. Копель уехал за Фирой. Обедает у нас. Лежу. Аля отдыхает. Ясный вечер. К 8-ми к ним. Час в сумерках. Их беседа об актерах, литературе. Я – с видениями ушедшего (балета, Медведкова), страхом молчания близящегося. В 10 часов Сергей. Уехали.

7 августа.

Понедельник. Тяжкая ночь и утро. Впечатление воспаления легких? Злая обида на Алю (о вчерашнем хозяйстве, о ее «речах» и «Февронии»…). Не завтракал. 11.30 Сергей. Отвезли Ефима в больницу. Внезапно мне лучше. «Кризис»? От Сергея – пешком. Скамья в парке. Три климата: Райя, Нурме, Айя. После обеда Аля на веранде. Дрема. Проснулся: толчок в сердце. Косое, уже низкое, длинное солнце на полу, и только 4 часа. Мучает совесть: Аля с измученным лицом спит. Пляж: до камней. <…> Урок геометрии на песке. Дивно, вечерне… Появление Анны Максимовны, поездка к ней; Юлий Максимович. Вечерний звонок Ефима: мечется…

8 августа.

Вторник. …Покупка Але «меховичков». Тупая жара. С обеда душный ветер. У Анны Максимовны (спаниель). После обеда подремал. (О трагедии Ефима.) Воробьи у крыльца. Аля с посудой, уборкой… До ужина в уголке сада, под сосенками (семена иван-чая, чаща трав, колокольчиков и кустиков). Жулан. Низкое солнце занавесилось. Темно-лиловые стволы сосен. И вновь Вещность, Совершение.

9 августа.

Среда. Зной. Один ненадолго в церковь. Две свечечки. Малолюдно. Автобус в Нарву. Невесомость тела! Покупка Ефиму бумаги и талонов. «Родной» вестибюль [городской больницы]. Расстроенный Копель: нежданная операция руки. Ефим: не хуже, но размякший. Зардевшаяся Машенька [медсестра]. Обратный автобус – нечеловеческая давка. За стеклами спелая рожь, до боли влекущие домики, заречье.

После обеденного сна – толпы Алёниных воровьев. Чета Жордания. С ними на полчаса на море. Голубая теплынь, запах водорослей. После ужина с Еленами на Лайне. Закатное серебро моря. Гладь. Диск багрового солнца. Высокие светлые тучки. Остановить миг!.. Дома – жук-носорог (?!). Минувшей ночью мой и Алин сон о Девятой симфонии Бетховена. Аля начала «Соловья».

10 августа.

Четверг. Вечером собрались на ту сторону, но опять жарко. У Алены – голова, сердце, да и я скис, – конечно, не поехали. Аля в беседке – с «Соловьем» Стравинского, я около с «Советской музыкой». После обеда в уголке. Оба огорчены, каждый – собой. Аля – с паучками, сказала: «Чувствую себя виноватой», я – потеплел, подключился. Тучи, громыхает, свежо. Партия в шахматы (мой «эндшпиль!!»). После ужина заглянули на тревожное море и – домой. Аля позвала. Лежим в Алином уголке. У Али все колет сердце?1 (Я – о бородинской Второй симфонии). Потом как-то естественно и хорошо – вместе. Потом уютно прибрались, улеглись и рано погасили.