Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 51 страниц)

О Машином хозяйстве: козлята, Фунтик (кот), Жука с Катаем (сыном), наш теленок – гигант (обсуждение его судьбы в связи со сдачей мяса). Придя, полежал, как-то разморился. Немного попробовал коротенький спиннинг в огороде, потом пошел за Л. – к дому. Ветер и тепло, но небо затянуло. (Л. все убирает, копошится).

Около дома в «дедушкином» перелеске обнаружил небольшой ландышник, Уже по два, два с половиной листа на растеньице. Черника за эти 3 дня покрылась молодыми листиками. А еще 15-го только выпускала их остренькие кончики из почек.

Л. сгребает сухую листву. Посидел на «въезде» на сеновал, глядел на «священнодейственно» копошащуюся Л. в платочке, передничке и сапогах, впитывал окружающее.

На березке заливается скворушка. Думал, как и все эти дни, о своей «нетрудовой» роли в Л. хозяйствовании, которое она так любит, о причинах этого, путях – исполнившихся и несбывшихся («пустошка»…), о всяческих оправданиях… и т.д. и т.д.

Ветер стих, на западе засинела туча; потемнело; и будто еще интенсивнее стала зелень молодой травы и листвы. Принес 2 ведра песку из ямы на дороге, посыпали перед крылечком. Уходя, Л. перекрестила дверь… (Благословение всему еще уцелевшему?..) На стене в кухне календарь. На нем 28 сентября прошлого года, день последнего отъезда…

Заморосил теплый, мелкий дождичек. Зашли к Гоше с Нат. Ал. Дома – молоко и спать.

18 мая.

Понедельник. 6 часов утра, пробуждение, спешка. Около семи появление Гоши с Титовым и Игорем на машине. Л. села, уехали… (оставила образок: «там мой цветок»). Вернувшись, лег и мгновенно и крепко заснул до 9.30. В 10.30, позавтракав, ушел в лес, в сторону груздевых мест.

По сосняку в сухом брусничнике цветут анемоны (?), белые и бледно-лиловые. Цветет толокнянка. Видимо, массовый выход [нрзб] и видел более 20 экземпляров на дороге, окаймленной вереском. Несколько пар копулируют (не с него ли паразитируют они на пчелах?).

Сцена неудавшихся «уговоров» самцом самки! Спугнул глухарку. Часок у «груздяных» березок. Высокая, тонкая, сплошная облачность. Иногда сквозит солнце. Южный ветерок. Слабый, но непрерывный, то набегающий, то стихающий шум леса… Птичьи голоса. Дрозд налетел, трещал на меня с ближней сосенки. Шмель долго гудел вокруг: все что-то обследовал на земле и в прошлогодней листве.

На обратном пути встретил лису: трусит рысцой; близко подбежала, потом, видимо, заметила – как сквозь землю провалилась.

Зашел к нашему домику, посидел у столика…

До ужаса ясно коснулся призрачности Всего… вещей и сроков… и годы, дедушка, Стася… (заглянул в окно кухни – дедушкина поза дремы у стола). Перед лицом наглядности следов единственно близкого (Лютика), живой связи с ними, особенно устрашающа и полна скорби стала эта встреча с неизбежным… А домик (земля вокруг) стоит прибранный, приготовленный к Новым дням своим и тем, кто будет… прибранный с любовью и верой, и вечной надеждой сердца…

Домой пришел в четвертом часу. Пообедал, полежал – и вот записал эти строчки. 5 час. дня уже. На окне дождинки. Похолодало. Полистал «Ниву». 6–9 час.: зайдя к Нат. Ал., прошел запустелым, размытым большой водой берегом озера, мимо бывшего сарая – к «мызе». Там посидел в тоске окружающих руин (покинутые дупла, а мы в них все, как бивуачники), в живительном чистом воздухе.

Рыжий пастушонок с коровами на холме. На обратном пути зашел к Ив. Мих. за книжкой (какой-либо). Немой повел в сарай – рыться в ящике, в котором вперемежку лежали книги и старая обувь. Дома Машкина забота – творожники. Цветет селезеночник.

19 мая.

Вторник. Проснулся 9.15, солнышко на углу (совсем сиверского!) шкафа-буфета, в окне голубое небо, тепло. <…> На огороде у себя – Мичурин; как всегда, окликнул глупым поставленным «гласом». Прошел на Гошин участок, посидел минутку с Нат. Ал. и ее резвящимся котенком и потом направо, лесом, по высокому берегу вдоль озера. Райская Безвестность: на защищенных от ветра, согретых горячим солнцем местечках торчат уже высокие, как живые существа, причудливо свернувшиеся группы (уже высотой в полторы четверти) вай папоротников, некоторые уже разворачиваются в листья; на просвечивающихся солнцем ландышниках показались бутоны; зацвела черника нежными своими колокольцами.

Все вокруг усыпано молодыми зелеными трилистниками и беленькими цветочками кислички, вперемешку с (уже осыпающимися) голубыми глазками перелески; местами желтеют колонии селезеночника. Будто убрана земля весенним убором – точно светозарным ковром – навстречу невидимой невесте…

Без надежды на удачу (где уж взять это все на пленку!) снимал все это. Кучки недавних лосиных орешков: глухое это местечко. Помет лисы, состоящий из совсем белой шерстки беляка и его косточек. Березовая рощица сияет и золотится в солнце и теплом ветре. От нее – полянка, круто сбегающая к озеру. Голубая его ширь, по ней бегут темные полосы и пятна ряби. Бездонно-нежное голубое небо над ней. Спустился к воде. Посидел на корнях склонившегося над водой векового вяза. Листики его еще свернуты и тянутся из почек светлыми стрелами в разные стороны, каждый к своему будущему месту в солнечных лучах… Тихий плеск воды о прибрежные валуны; первородная чистота дуновений воздуха. Зацветает гравилат речной; на купальнице уже большие бутоны.

В 2 часа был дома, попил молока, подождал Ивана, помогавшего сгружать лодку Корнов, и вместе с ним на озеро – смолить лодку (с Толей).

К пяти дома, очаровательный Катай, обед, немного «чтива» (М. Гарный «Только мельком»: о Берлине и Париже 1928 года), отдых и запись сегодняшнего дня – до сих пор. 7 час. 15 мин.: за окошком изумрудный предвечерний час; но сильный южный ветер все шумит, не утихает… Через поле пошел к домику. 5 штук чибисов преследуют ворону, та изо всех сил улепетывает. Ворона только покряхтывает…

У дома: часок на «утренней» скамеечке; косое солнце на грядах, тени между ними; коричневатый румянец на стволах молодых березок. Оглядел все… опять заглянул в окошко: тишина встречающая и остающаяся… Тропкой, прямо на шоссе; на маленьких осинах, растущих вдоль него, повисли бледные коричневатые листики. А вот на больших осинах еще их нет почему-то? По дороге зашел к Нат. Ал. Котенок ее поел наконец, сидит моется; прехорошая рожица, а хвост как у белки…

К 9-ти дома. Солнышко низко. Пощелкивает соловей; с поля – трель кроншнепа…

20 мая.

Среда. Проснулся в 5 час. утра. Тихо. Сразу встал – на озеро. Соловьи вдоль тропки. Доплывал до Грана – ни одной поклевки. Тихо, солнечно. Домой – к 10-ти. После завтрака поспал до 12-ти. Хотел выйти – дом заперт снаружи. Вылез в окно. Пошел в мармитку [уборную]. Пока сидел там, 2 лося, по свидетельству Трофимычева работника – мальчишки, проходили по шоссе! До 1 час. дня побыл дома: на крылечке с собаками. Пришел Иван, тоже посидел, вышла Марья – постояла. Потом к домику. По дороге зашел к Наталье. У нее машина Корна. Написал записочку Жаю – пошел к Корнам, отдать шоферу. Встретился с ним на дороге. Зашел в «дедушкин перелесок» проверить ландышник и напротив; черемуха сплошь в белых кистях: зацвела сегодня. И в лесу видел зацветшую черемуху. Первый этот, увиденный в лесу, цветик черемухи вложил в записку Жаю. Сирень выпустила маленькие бутоны. На суходолах – зацветает бессмертник. Видел группы цветущих полевых анютиных глазок.

В лужах в лесу появилась масса комариных личинок. Стоит безоблачный, почти жаркий, весенний день. В легком ветерке слабо переливаются вершинки берез; яркая зелень слепит глаза. Все цветет, гудит; вокруг черемухи на несколько шагов стоит в солнечном воздухе аромат ее цветов. Благодать… идешь в ней, и хождение это – хождение в Счастье. Вот оно, здесь, – истинное Весенней земли…

Появились малые щелкуны. В 3.30 дома; в заулке – толчея: тут и Корны с телегой за вещами, и «Цоцка», и коров выгоняют, и собаки играют, козлята бегают, петух, куры… После обеда немного подремал… очень жарко, как летом.

Потом записал день до сих пор (5.30 дня). У столика в заулке (пришла туда тень) почитал. В 7 час. с Толей отправились на озеро. Доезжали и в наш заливчик, но ничего не поймали. Одна щука клюнула в малом заливе Черкасовых «на дорожку», да и та сорвалась у самой лодки.

Вернулись в 10-м часу. Тишина; молчание на озере полное. Садилось солнышко, а высоко в голубом небе, на юге, белела краюшка месяца. У берега осмотрели сеть: попался налимчик, плотичка и щуренок.

21 мая.

Четверг. В 5 утра выходил, подышал. Потом смутно сквозь сон слышал приезд и чаепитие Левы. В 9 – день начался как в детстве: заглянула Маша: «Не спите – глядите?» Дала письмо от Жая, очки, молока попить, папироску, спички. После завтрака (день солнечный, но ветряно) пошел проверить ландышник за Васильевыми: еще не цветет, верно ждет Духова дня или Троицы… На березовой лужайке лег: набежали рядами чешуйки высоких облаков, солнышко закрыли, стали комарики покусывать, потом отстали… Когда приходишь в Природу и затаишься – все потревоженное твоим приходом и запахом постепенно о тебе забывает (даже комары теряют путь к тебе, раз ты не тревожишь движением своим и запахом воздух) и начинает заниматься своим делом. Пеночка села в двух шагах от меня на ветку, посидела… оглядела – «не поняла меня» и «на всякий случай» все-таки отлетела. Уплыли облака, опять засияло все в солнце; каждый молодой листик березок, еще клейкий, заблестел как зеленое зеркальце… сладко в тени задремалось на несколько минут. На обратном пути ветерок разносит по солнечному лесу запах повсюду цветущей черемухи. Нарвал ее немного для Нат. Ал., вернее, как-то через Гошу – Лютику!

Зацвела купальница на лужайках. Дома с 1 до 3 час. не без интереса поработал над Пятой Чайковского (проглядел 3 ч.). Написал записочку к Жаю. Пришел Лева. Все вместе обедали. Катай хотел утащить из кухни бутылку, потом взялся за мою туфлю. Симпатяга страшная! После обеда прилег; свистит за окном усилившийся ветер. Что-то неладная у меня сегодня голова: видно, вчера пересидел на озере в слепящем солнце. Ничего не поделаешь: «все в свой час», к тому же очень жарко, да и от очков как-то устаю… Полежав, записал день до сих пор (5.30 дня). Потом взял ведро, по пути у Нат. Ал. лейку и тихонько пошел к домику поливать клумбы. По дороге обнаружил зацветшее растеньице: вороний глаз. Стал поливать; совсем стал немощный: вытащу ведро из колодца – сердцебиение. Отдыхал, помаленьку все полил.

В лесу, за дорогой, свистит иволга; за последние сутки большие осины полностью выпустили молодые листочки и уже слабо лепечут в ветре. Яблоня разворачивает цветочки – вот-вот зацветет.

Посидел у столика, все размышлял об июне: много «за», чтоб не ехать в Тверскую… (Л. – готовка, ремонт, будущий Карлсбад и т.д.). Думал и о Мише [видимо, Смелкове], не послать ли ему денег, чтоб приехал, – хоть еще раз повидаться всем на этом свете… И чтоб пожил здесь…

Дома, около 8-ми посидел на амбаре, пара скворушек на нем; пришли с поля коровы; Маша ходит, окруженная живностью. Приехал Иван с Толей со станции, заулком проехали в сарай – за сеном. В 9 час. с Толей выехали на часок на озеро, привезли щуку (1 кг 800 г). За ужином с Машей вспоминали тверские места. Комаров стало довольно много, лезут в дом, невзирая на неулегшийся ветер. Долго не мог заснуть: гудит ветер, серебряный полумесяц светит прямо на постель, как-то тревожно…

22 мая.

Пятница. Встал довольно поздно. Скулит немного сердце, отдает в руку. После завтрака (10.30) покурил на амбаре, угостил Катая булочкой, пришли с ним вместе в комнаты. Он лег, спит около меня, я записал вчерашний вечер и до сих пор.

День сегодня опять солнечный, сияющий, но свежий: легкий ветер дует с севера. С 11 до 1.30 занимался финалом Пятой Чайковского и «Мефисто-вальсом» Листа. Сначала было очень трудно, весь организм точно восстает против «эмоций», потом постепенно вошел в атмосферу – и наладилось. Катай лежал около и во сне чмокал – видно, сосал матку… Маша рядом копошится у печки.

1.30 – пошел к домику. Сиротинин на огороде сажает горох, посидели с ним на скамейке. Он многословно рассказывал про «болезнь» своей подсадной утки, о своей охоте весной на селезней. Девчушка их ездит вокруг на велосипедике, а Атька то и дело выглядывает из окна и рычит на меня.

С Г. В. [Гошей Васильевым] вместе пошли к домику, оглядели все (яблоня еще не расцвела) и прошли на «верхнюю» дорожку – я ему показал примулы. Заглянул к Наталье. Пришел домой к 3.30. Очень жарко и маятно, да и сердце все ноет – ничего не охота. Немного почитал после обеда и все-таки решил пойти на озеро – не терять воздуха и простора. Проехал «с дорожкой» за наш залив до вязов, спускался к которому с высокой луговинки; в тени высокого берега полежал в лодке; полный штиль, чуть переливается солнечная гладь озера. С берегов струится медовый запах цветущих черемух; многочисленные купы ее светлеют среди яркой зелени лесов.

Как всегда, где-то разговаривают гагары. К острову протянул кроншнеп. Птичье щебетание в лесу…

Приехал домой к 10-ти вечера. Хозяева в бане. Вечером значительно стало прохладнее. Заснул крепко и скоро, заставившись одеялом от лучей серебристого полулуния… <…>

23 мая.

Суббота. (Уже!..) Проснулся бодрый от сладкого сна в 6 час. утра. Сон про Пономарева и мою ссору с ним из-за Бори Шальмана. Как всегда, прошел к конюшне. (Токует бекас «те-ке, те-ке».) Катайка встретил приветами, увязался в комнаты; покормил его, с трудом выставил; появился с «мявами» с чердака Фунтик, я поскорей захлопнул дверь, а то всех перебудишь! Наплывают тучки. Опять лег спать. Проснулся в 9 час. с худой головой; подремал еще до 10-ти. Потом долго копошился: брился, мылся и т.д.

День солнечный, жаркий, но с очень сильным юго-восточным ветром. Толенька пошел сдавать арифметику, Маша к Наталье, а я записал эти строки (12 час. дня).

Пошел к домику. Все на месте. Воздух с каждым днем все богаче и богаче запахами: все новые и новые «человечки» зацветают, все гуще и сочнее травяной дух… Домик наш навстречу идущему глядит из леса беленьким оконцем-глазком.

Сегодня, наконец, зацвела наша старая яблоня, стоит убранная, как невеста, вся в полураскрывшихся бледно-розовых, нежных цветках; полностью раскрылись они только на ветвях, ближних к стенке дома, где тише и теплее.

И вот надо тоже до конца дней быть как невеста, и все новое, каждый день принимать, как первое счастье! («не помни»!!) Вот так в мудром мире растений: пока есть жизнь, есть цветение; и каждая новая весна – как первое счастье! И так до последнего часа (как в первую свою весну).

На дальнем болоте раскричались журавли; пошел мимо песчаной ямы, мимо сухого желобка, налево тропкой к шоссе. На обратном пути на минутку зашел к Наталье, у них все прибрано и готово к приезду Гоши. Видел, у нее на огороде цветут незабудки. Слышал в поле перепела. Может ли это быть? В канаве видел первую зацветшую нежно-голубенькую веронику. Солнце сильно палит, ветер теплый, все крепчает; на западе плывут грозовые тучи. Громыхает гром, молнии.

Вернулся домой в третьем часу. Зной усиливается; наконец, дальний грозовой ливень постепенно повернул к нам, ветер переменился, повеяло холодком, клубящийся край туч протянулся над головой, ветер стих, и пошел благодатный дождик; к сожалению, вероятно ненадолго: задело нас только краем, и гром, удаляясь, ворчит уже где-то за озером (5 час. дня). Но дождик разошелся и, теплый и крупный, шел больше часу.

В 6.30 приехал Гоша с Ипатьевыми, привез баульчики от Жая с олифой, булками, мармеладом и даже икрой.

Пока шел дождь, я читал («Ерофей Хабаров» Романенко). Потом пошел к Гоше. Опять тепло, плотный, влажный ветер с юга, парко, с поля даже потянуло летним «медвяным отстоем». С 8-ми поехали с Иваном на озеро. Большая волна, тепло, а все клева нет как нет. Объехали залив, вернулись; Иван ушел, я еще остался покидать; Ипатьевы копошатся у себя на огороде. За ужином стали вспоминать войну, блокаду. Маша подробно рассказывала, как добиралась в 1942 г. из Ленинграда в Сундуки. До наглядности прошли перед глазами страшные те дни… темные поезда, толпы на узлах, вещи, «эвакталоны», смерть Нади…

Лег, но долго не мог заснуть: жарко и влажно, как в парнике…

24 мая.

Воскресенье. Троицын день. Прошелся в поту, наши за стенкой топочут: Иван едет на станцию, Маша – в Кексгольм [ныне Приозерск] за поросенком. Серо, небо обложено, дождь. Опять лег спать и маятно проспал до 10. (Сон, будто мы с Жаем в Париже…) Проснулся – солнышко проглядывает, низкая, мутная облачность, тепло, влажно, западный ветер; похоже, будет еще дождь.

Позавтракал с Иваном и Фунтиком на коленях; записал вчерашний день и до сих пор; надел новую рубашечку – ковбойку, что купила мне Жай. Пошел на большой ландышник через Гошу. Там Иван. Пошли втроем к лодкам (в сарай Янцата) посмотреть, что надо ремонтировать. Потом вернулись с Гошей, и я пошел в лесок. Травы лесные уже стали высокими. Всякие стебельки, листики уже закрыли землю и прошлогоднюю листву.

Уже высокие группы папоротника почти совсем развернулись. И наконец, сегодня зацвел ландыш. Пока раскрылись и благоухают только отдельные нежные колокольчики соцветий. Собрал Жаю букетик ландышей с фиалками (уже цветут несколько дней). Наташе нарвал на лужайке купальниц. Зацвели какие-то розовые куколеобразные цветочки. Очень милые. Поставил в воду ландыши у Гоши и пошел проститься с домиком. Там со вчерашнего дождя на всех грядках и всех клумбах полез крохотный зеленый «народец»: и лук, и редиска, горох, георгины высунули ростки; вся лужайка у двора в одуванчиках; на елках – зеленые бантики, старушка-яблоня забелела раскрытыми цветами… на малине появились бутоны, вишня готовится зацвести… Пока все осматривал, небо затянулось, подул с северо-запада холодный ветерок, пошел дождь.

Пересидел его в амбарушке, смотрел, как вздрагивают под дождинками травы, покрываются капельками; как трепещет мелкая, блекло-коричневатая, какая-то утешительная листва осины; как скворцы, невзирая на дождь, носят червячков и букашек в скворешники… Слушал, как по крыше, то усиливаясь, то стихая, шуршит дождик, как поет жаворонок…

Прошел дождик, и я пошел к Васильевым обедать. После обеда пришел домой, покормил Катая, немного подремал, записал эти строки (4.30). За окном набежал короткий ливень, прекратился – и опять выглянуло солнышко. Стал укладываться помаленьку, Катай – поглядывает. Иван уехал встречать Машу.

Зашла Нина Серг. по устройству своей Нинки сюда на дачу. Прошли Сиротинины к Триумфовым. Пришла Варя с удоем. Запер дом и с зашедшим Ипатьевым пошел к Гоше. Там попили чайку. Ипатьевы уехали «на Гоше». Я с дожидавшейся меня Жукой – домой. Моросит дождичек. Тихий, чистый воздух… «Волнующее спокойствие дороги…» (Скоро и моя очередная дорога.) 7.30 – дома. Окорок, укладка мелочей. Заехал Гоша, условились на завтра, в 7 часов. Толя принес от Васильевых Жайкины ландыши. Тихий, теплый, серенький вечер. Сижу читаю, Маша готовит ужин, Фунтик – у меня на постели. Тикают за перегородкой часы.

25 мая.

Понедельник. В 7 час. утра выезд из Пюхяярви, в 10 час. утра – дома.

26 мая.

Вторник. 12–2.30 репетиция «Мефисто-вальса».

27 мая.

Среда. 11–2 час. репетиция: доделки по «Мефисто» и тщательно – места по Пятой Чайковского; 2–3 час. репетиция под рояль с Рихтером; 3–5 час. прослушивание и обсуждение Островского.

28 мая.

Четверг. 11–2 час. репетиция (генеральная – симфонии и «Мефисто»; последний с остановкой; концерт Листа с Рихтером: прогон, работа, еще раз прогон). 7–8 час. дома – партитуры на завтра.

29 мая.

Пятница. 11–12.30 репетиция: кусочки по симфонии; прогон «Мефисто» и концерта.

Концерт (26-й):

Чайковский, Пятая симфония

Лист, Концерт Es-dur (С. Рихтер), «Мефисто-вальс»

[Лист, концерт] хорошо.

30 мая.

Суббота. 11.30–12.30 дома – партитуры к вечеру.

Концерт (27-й): повтор вчерашнего.

Удачно; много цветов; неожиданное чествование оркестром.

4 июня.

Четверг. Вечером у нас были: Черкасовы (Коля и Нина), Янцаты (Валя и Шура), Должанские, Зандерлинги, Пономаревы, Саркисов, Янсонс, Щербинские, Б. Шальман, Лида, Гоша Васильев. Разошлись в 6 часов утра, уже был новый день и солнышко…

9 июня.

Вторник. В 1 час. с филармонической машиной – в Пюхяярви (с нами Мусичкин Митька), около пяти прибыли.

 Пюхяярви

10 июня.

Среда. Массовое цветение вероники, лютика, бессмертника; начинает цвести иван-да-марья, зацветает поповник, много гравилата; начинает отцветать сирень; отцветает рябина; ландыша еще много. С Лютиком и Митей – на прудок, после обеда на лодке Ивана.

11 июня.

Четверг. Целый день мелкий дождь. Сидели дома; утром переписывал сводку сезона.

12 июня.

Пятница. Жай с Митей и Т. – за тритонами на «аленушкин» прудок. Зацветает колокольчик обыкновенный и красный клевер, первые васильки (!) и вдовий цвет, рожь колосится. Утром – переписывал сводку года. После обеда на веслах – в «магазинчик». Очень устал.

13 июня.

Суббота. Ночью и рано утром – дождь. Очень теплый парной день. До обеда переписывал. Разъяснело. После обеда на буксире у Володи Шербинского на ипатьевской лодке – в «магазинчик». <…> Выпуск тритонов.

14 июня.

Воскресенье. Целый день сидение с записями. Полное и горькое недоумение: как приступить? Сомнения в качестве и своих силах. Целый день туманно и дождливо, хотя очень тепло. В травах – царство зонтичных!

15 июня.

Понедельник. Общая плохая ночь: сожрали комары. В половине 7-го утра отъезд Мусичкиного Митьки. До обеда – опять над записями; сделал пока опись: какие годы – в каких блокнотах.

Тепло, тихо. Жай на земляничке. Вечером заходил к Ипатьевым попросить на завтра (утром) лодку. На обратном пути встретил уходящего Колю, бабусю, Женю и Татку. Комаров нет – затянули форточку. В комнате заходящее солнце. Часок я – с Моцартом, Жай – пасьянсом.

16 июня.

Вторник. С 6 утра до 12 час. дня на озере. В нашем заливе Жорж, Коля «дергают» мотор. Дома сидение у крылечка. Утром у Лютика – печенка! (К счастью, легко). Леночка, Жай полют клумбы, Женя – с коровами, коты бегают, Тобик посиживает – все хозяйствуют вокруг. Солнечно, жаркоюжный ветер. После обеда сон, ответ Вечесловой. С Лютиком – к Янцатам; с дамами на скамейке. (Ложный Любош).

17 июня.

Среда. Лечение живота. Тихость – «дряхлость». Жай «устрояет» плющ. Налаживание поплавочных удочек. К обеду неожиданно Нина с Лютей. В 5 час. мы с Жаем, до 11 часов, на Ипатьевской лодке в заливе и около (окуньки). Тишина, шар заката, серп месяца. Молочно-опаловая земля (поле ржи). Белая ночь.

18 июня.

Четверг. Утром обход участников будущего спуска лодки (Иван, домработницы, Ипатьевы, Пуся с Лютиком, я). На берегу. Живот опять… После обеда дрема. Опять к Ипатьевым: все поливают огород у озера. («Неприкаянность» моя). Вечером они у нас. До них немного, но ярко: «Ромео» Берлиоза.

Можно считать, третий настоящий летний день. Полянки сплошь в цвету: целые колонии темно-алых «дрем», розовые островки бессмертника, белые звездочки поповника, пупочки клевера, ярко-нежные, лиловые группы колокольчиков. Высокая рожь в колосе. Но больше всего – высоких белых зонтичных цветов (?) по канавам и краям дорог, образующих кружевные, пышные белые бордюры вдоль них. Травы высоко поднялись и зацветают бесчисленными метелочками и колосками полевых злаков.

Жаркое солнце; южный и юго-восточный ветер колышет вошедшую в силу листву деревьев и яркие, еще нежные, не потускневшие листья папоротника.

По вечерам в холодеющем воздухе стоит густой «медовый отстой летнего дня»: ароматы трав, цветов, влаги, земли… В олешнике вечерами особый его могучий дух; иногда пахнёт земляной сыростью, точно из векового погреба, порой входишь в полосу ласкового тепла – струю неразвеянного дневного зноя…

Множество щебетов и песенок птичьих в кустах… кукует порой кукушка; уже зацвел и шиповник.

Вечерами и по утрам выпадает обильная, теплая роса… Солнце закатывается за озером раскаленным шаром, а на юге, высоко в бледном небе, бледный, показывается серп молодого месяца.

Сегодня зацвела на припеке гвоздика полевая («часики»). Зацвела также рожь и малина.

19 июня.

Пятница. Утром отмена спуска лодки на воду: не по мне это сейчас. Дома до обеда – выписки из дневников «музыкальные пути» (сводных материалов). После обеда один я – как Илья Ильич Обломов – «Ну неси, неси – не урони».

На Ипатьевской лодке с удочками – на окуней. Волны. Даже и тут как-то устал. Женя-«маленькая», накопав мне червей, уехала в город.

20 июня.

Суббота. Ночью неизвестно как проникшие в дом комары съели всех. Утром их избиение. До обеда продолжение выписок. Лютик у Васильевых, за телятиной. Цветет белый и красный шиповник. После обеда – на раскладушке под березками. Тиша на камне у канавки, Тобка тут же. Лютик и Татка – пасьянсы.

Прошел по летнему дню до первой лужи. Потом у Гоши. Приезд Коли. У него. Письма, «торты».

Благодатный знойный день раннего лета. Зацвела льнянка, цветет крушина. Ликующие в сухом зное, цветущие полянки: цветочки всякие, как разноцветные огоньки на них…

21 июня.

Воскресенье. Ночью опять кошмары. Утром спуск малой лодки. Жарища. Дома – полог и тщетная попытка уснуть. Небо заволокло. Безветрие. Наползает туча. Издали гром. Лютик в лавочку. Обедает у нас Коля Черкасов.

Коля после обеда, как всегда, играл свой обычный репертуар: «Раймонду», «Бориса» и т.д. С особой остротой почему-то зазвучала мне трепетная жизнь образов этой музыки. Белая дама… особое чувство времени сцены под звуки музыки, ее «событий» и их течения. Ярко понялась разница между восприятием искусства как жанра и глубоким в него погружением, когда открывается в нем сокровенная жизнь и цель человеческого духа – стихия образа, единая сущность всех жанров… Множество мыслей: о великих обобщениях самого, конечно, гениального, исконно русского композитора – Мусоргского (например, в «Марше» Самозванца – как звучащая поступь «часов» истории Руси в бескрайности еловых лесов…); еще раз вспомнилась решающая роль в силе впечатления от искусства родственных связей; ясно увиделось, что не только язык словесный поэтому, но и образный, количественно крайне ограничен в возможностях быть «понятым»… и что, следовательно, высказывания искусства – высказывания почти что «для себя» и т.д. Но и другая вспомнилась мысль: люди «хороши» в действии и неприемлемы – в рассуждениях и регламентации действий. В «действии» (например, в непосредственном состоянии слушания музыки) люди, вероятно, способны подсознательно касаться глубин, но никогда почти не способны осознать их и фиксировать их впоследствии. Отсюда невыносимость суждений «публики» о музыке; сами «не ведают», чего коснулись.

Заодно портрет ранней юности – в выражении лица – всегда несет некое «видение» будущей жизненной кульминации, всегда как бы устремлен к ней. Портреты старости, наоборот, как бы устремлены вспять: к той же кульминации, как минувшему. Очень редко, когда портрет молодого лица самоуглублен, а портрет старого человека глядит «вперед».

Когда это бывает, то портрет всегда принадлежит человеку незаурядного Духа.

В 6 час. с Гошей на озеро. Тишина. У «коралловых» островов – окуни. Беловато-голубые сумерки озера.

22 июня.

Понедельник. Из-за комаров встали поздно: в 11 час. Лютик с молоком – к Ипатьевым. Я – бритье, мытье. Туча с юга; дождь; громыхает гром, высокий, по всему высокому небу. Птички щебечут, «теплота». Тихо. Я в 1.30 сел писать. Тиша под пологом. Писал до 4.30. После обеда под пологом с Тишей. Потом с Лютиком к Ипатьевым (съемка пионов, чай на улице, бинокль, Володя и Коля – тарахтят на озере). Тихий, прекрасный вечер. <…>

У нас – чай (самовар), заливное из окуней; сидим почти до двенадцати. Появление в сумерках тропки Коли, издали: «Эва ты юш!» Мы с ним [изображали] «маленьких лебедей». Ему ужин, водочка. После – воспоминания о 1925 годе (язи, подъязки…); легли во втором часу, а с брюхом у меня все плохо: поет, скулит, болит…

23 июня.

Вторник. Встали в 10. Коля запел «лебедей» из «Садко»… Жарко. Копка червей. На озеро; Коля к себе, я – к мал<енькой> лодке (забыл ключ, весла). Часок на Ипатьевском мысу. Кругом гроза. Наползание тучи с севера, внезапный северный ветер, волны, ураган. Срочно на берег. При помощи Вари и Наташи вытащили лодки, выгрузились. Дождя нет; ветер, тучи. Посидел немного с ними в доме, – и домой.

Пришел, отогрелся, полежал в теплой кухне. (Е.И. у керосинки; блики за ходиками; пастушонок обедает). Ветер стих, все заволокло, пошел тихий споркий дождик. Лютик в это время где-то «по моим следам», я – записал эти строчки. Л<ютик> к пяти пришла, сели обедать. После обеда немного дрема. Погода восстановилась: тепло, солнечно, южный ветер. Со спиннингом к лодке, оставленной у Ипатьевых во время бури.

По дороге: зацветает медуница. Густой дух поля цветущей ржи. Пушистые густые полосы; их «спинки», переливы, тени межей.

Коля у Янцатов, уславливается об отъезде. С ним – дальше. С девочками спустили лодки. Коля «торчит», моется на мостках, я ловлю. При нем окунь и щука. [Я] завернул за мыс, до дома (своего залива) вытащил еще 2 щуки. Прицепил лодку – и наверх. М. Ник. под березами готовит букеты ромашек, васильков в город. Валя в это время на машине за Жоржем.

Ожидание (Кл. Давыд., топка плиты, Аня с ромашковым венком, Вася). Появление Коли со свитой (Ипатьевы, Наташа) и букетами пионов. Приезд Вали без Жоржа (нет поездов из Л-да и в Л-д), ему сосиски, мой улов. Общие уютные проводы отъезжающих. Потом каждый в свою сторонку. Очень пахучий (травы! сено!), но сырой и холодный вечер. У нас – пастушонок со своими ужимками и хихиканием. Около двенадцати в постели.

24 июня.

Среда. Ночью в 2 часа появление Жени с Володей и Лилей. Мы с Л<ютиком> обнаружили их утром. Опять роскошный день. Рассказы приключений прибывших. Зашла Нона. Я – дома с 12 до 2 час. просмотрел 1 ч. и половину 2 ч. Пятой симфонии Прокофьева, и до 2.30 – записи дня. Перед обедом за Лютиком, Т., Женей и Лилей на озеро. (Осипенко собирается на ловлю, Сиротинин с уткой.)

Зацветает иван-чай (уже). Весь мой шиповник зацвел розовыми бантиками. После обеда – чтение книг, присланных с Женей Марией Львовной (Ульянов «Мои встречи» и знаменитый «Дипломат» [Олдриджа]).

Немного в раскладушке под березой. Но комары не дают сидеть. Потом с Л<ютиком> к Ипатьевым (отнести записки уезжающей Наташе). Благодатный предвечерний час. Тихо. В тени 26°! Сидели все на скамейке между домиков. К вечеру над неподвижным озером даже парок; потом зашли к Ивану, где хотел взять «уклеечную» удочку. По дороге – к Ив. Мих. насчет кирпичей. Нынешние лягушата на дороге: они уже дня три как скачут. Посидели в Машином заулке на бревнышке около Катая; Маша загоняет козлят. Домой – ржаным полем.