Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 51 страниц)

1 сентября.

Понедельник. В 8 часов пошел проводить Рабиновичей.

Тяжелые, сизые тучи, резкий ветер, холодные, редкие капли дождя… Вот он – мой горизонт, распахнутый передо мной во всей своей неумолимой ясности, холоде и непреложности.

Много машин проводил я за эти годы и во многих из них уезжал… И всегда была живая боль разлуки и трепет ожидания, и любые проводы обычно вызывали инстинктивную тягу куда-то, «вослед».

Впервые сегодня не было ни боли, ни ожидания, ни тяги… Было нечего ждать, некого ждать… и некуда было стремиться…

Помню, как 2 года назад мы провожали с Инной тех же Рабиновичей. Была поздняя осень. Мы оставались. Никакой «тяги вослед» в нас тоже не возникло. Но мы были горделиво счастливы тогда своим преимуществом остающихся здесь, остающихся в осени, в неприютной, суровой ее красоте, остающихся вместе друг с другом. И ничего, нигде нам было больше не надо.

Дома упрямо изучал Шестую симфонию Прокофьева.

Обед был молчаливый, «своей семьей», как говорит Вера Михайловна. Туговато мне стало здесь: Журавский, Рабиновичи уехали, Светка – услужающая – и та сегодня отбыла в школу, в Нарву…

Наглядная пустота вокруг меня ширится.

А на дворе холод, ветер гудит на чердаке, перед окном мотается клен, только мухи жужжат в комнате. Но ничего, «выдюжу»… К тому же это неплохая подготовка к предстоящей зимовке – к «житию» на Тверской…

Вечером – малый час на море. По горизонту слева виснут ливни; направо – розовеют кучевые облака; прямо – громоздятся пенные валы.

Подняться на сильных крыльях – и лететь на закат, к горизонту!!.

На выходе с пляжа, на тропке, перо чайки. И голосок Инны: «Возьми для Кисанки…»

2 сентября.

Вторник. Проснулся ночью, на часах – 1 час 40 минут…

Понятие «никогда» само по себе способно вызвать страдание. Поэтому эмоции, им вызванные, не могут отражать истинной меры горя, с которым оно бывает связано.

Об истинной силе горя говорит только боль, испытываемая непосредственно от факта отсутствия ушедшего.

Боль, подобная голоду, удушью.

Чувства, связанные с понятием «никогда», обобщенные. «Никогда» – включает опыт утраты вообще.

Как часто путаем мы боль обобщенную (Weltschmerz [мировую скорбь]) с болью непосредственного горя, как часто подменяем их – одну другой.

Настоящее горе может только довершаться понятием «никогда», поскольку это понятие несет с собой (привносит) отчаяние ЗНАНИЯ.

Утро, занимался Шестой симфонией Прокофьева и прослушал ее. Потом Сибелиус, Седьмая симфония и «Лебедь».

Вечером были Павловы. На сей раз тепло и содержательно. Ночью играл им «Поцелуй феи» и 3-ю ч. Пятой симфонии Онеггера.

3 сентября.

Среда. Утро голубое. Не работал. Ранний обед: уезжают Павловы. В 5-м часу тихонько по шоссе, навстречу Яше, как когда-то шел встречать Инну с Гусевым. Осень света. День синий, в маленьких белоснежных облачках.

Но нет связи с ним. Нет причастности, даже ощущения Присутствия… Позвал Инну. И вот всему – свой час. И бледная пожухлая былинка, что дрожит и клонится в ветерке, приемля конец свой, празднует конец свой – голубую осиянную неизбежность.

А мое неприятие заключается в том, что я знаю: нельзя, невозможно не принять…

Вместе с Яшей на почту, за папиросками, и круг морем. Вечером читал ему записки. Его: «Грех так звать ее…»

4 сентября.

Четверг. День благословенный. С Яшей в монастырь. Подъем на горку. Высокая обочина дороги со столбами, будто над обрывом в голубое небо.

Подъемы впереди на шоссе, обрывающиеся прямо в синеву неба.

Сжатые поля, скирды соломы, воспоминания былой осенней домовитости.

Все теплее: у монастыря даже ласточки, скворцы.

Главы, кресты монастыря. Вокруг, в благодати, в далях осеннего дня, – уходящие в дымку ярусы лесов.

Но Силуаны нет, уехала. Игуменья [Ангелина] занята. «Придите через 2 часа». Подумалось: «Не судьба. Не угодно все, чего мне здесь хотелось…»

Пошел вдоль монастырской стены за ушедшим в лавку Яшей, чтоб ехать домой. Спросил вышедшую из избушки седую женщину, где эта самая лавка. Зашагал было дальше, как вдруг женщина окликнула меня. С внезапной убежденностью в важности приближающегося мгновения подошел к ней. Вошли в избушку.

«Я – близкий друг Н.А. Вы пришли к ней. Говорите здесь, говорите мне все, что хотели сказать ей самой. Я узнала вас. Минуту сомневалась. Потом подумала: приехал к Н.А. Тяжело. Надо окликнуть…»

В радости и светлой благодарности распахнулось сердце навстречу чудесной этой встрече. А потом была беседа, и в беседе – все, чего ожидал, – и даже больше, чем ждал…

Беседа: всегда молится обо мне и об Инне. Видела Инну в наш приезд сюда в 1962 году. Коснулась самых дорогих для меня черт Инны. Даже легковейности ее волос, синевы глаз.

Сокрушалась моими зовами-заклинаниями Инны: «Вы мучаете ее».

На вопрос: «В тягость ли Инне и радость моей любви к ней?» – ответила, что для «Там», как и для «Здесь», есть худшее и лучшее. Понимающе кивнула, когда сказал, что все противится во мне отказу от зова Инны и надежды ее увидеть, пусть даже ценой осуждения.

– Ведь если даже она придет к вам, вы не будете знать, как поступить с ней. Вы искалечите ее.

– Берегитесь людей, которые пойдут навстречу этим вашим желаниям и дадут вам чуть ли не осязаемое общение с Инной: вы погубите ее.

– Вы имели неповторимое счастье – платите за него. Молитесь за Инну. Молитесь вообще, как умеете. Творите милостыню именем Инны.

– Вы должны гореть. Но вы коптите. А можете гореть свечой.

– Вы большой, и в большом вашем смятении вам необходим наставник, который помог бы вам и привел вас к Чаше и который был бы вам как сильное плечо, на которое бы вы оперлись, чтобы потом самому стоять сильно и самостоятельно.

– Вот это все, что в вас, например: куда оно, как оно может исчезнуть?!

– А матушке игуменье я передам все, что вы хотите, и все будет исполнено так, как лучше.

Невесомый и радостный вернулся я в монастырь, где меня ждал испуганный моим долгим отсутствием Яша.

Не хотелось еще ехать домой. Отправились к Чудскому озеру. К тому самому месту, где были с Инкой и Рабиновичами…

Тот же голубой, распахнутый простор озера, те же обточенные водой и ветром валуны на молу, те же нетронутые пески берега, вдали та же ярко синеющая полоса Наровы и нежная зелень уходящих в дымку берегов с неподвижными, озаренными косым солнцем стогами…

Тот же льдистый ветерок и вольный шум прибоя.

Возвращались домой, когда завечерело и на дорогу легли длинные тени. Слева «бежала» опушка леса, уже погруженная в сумерки, и мелькал промеж стволов огненный диск солнца; а справа лес еще горел в лучах вечернего озарения. Закат угасал в малиновом дыму. Сгустились сумерки. По низинам поднялись и белой пеленой простерлись туманы.

Когда отдыхали и обедали в сосняке у Чудского озера, мелькнула догадка о самосожженцах; явление это не исчерпывается мелким определением «сектантства» в социально-церковном смысле.

Это – большое явление. Оно – одно из отображений стремления Жизни к самоуничтожению. А поскольку любовь – ярчайшее проявление того же стремления Жизни, постольку Эрос был объявлен самосожженцами одним из действ, дозволенных и сопутствующих «Красной смерти».

5 сентября.

Пятница. …В 5.30 с Яшей тихонько по Айя, к церкви. Доносится матушкин благовест. Всенощная. «Господи, да не вниди в суд с рабом твоим…»

Комплекс моего Бытия сегодня и комплекс таинства Причастия – вот проблема, которую надо решить и которая кажется мне сегодня неразрешимой, но которая так или иначе должна быть разрешена. (Проблема права на Причастие).

6 сентября.

Суббота. К проблеме Причастия: проблема, может быть, вся решится не запретом для меня: ибо Причастие есть Всепрощение… (?)

Проснулся утром с почти зрительным ощущением лица Инны, смотрящей на меня не без иронии, выжидая, когда же я, наконец, разрешу все эти споры с самим собой, всю эту «диалектику» с противником, может быть вовсе не существующим, на которые у меня уходят невосполнимые мгновения счастья живой Любви и живой… боли…

Да! Да!

На ту сторону с Яшей, по всяким местечкам леса вокруг нашего поля. Старался ни о чем не думать, ни о чем не вспоминать, а только непосредственно воспринимать окружающее.

Но подспудно накопилась и дома все заполнила и все вытеснила Тоска по Инне.

Будто каждый перелесок, лужайка, каждая горница лесная, вопреки мне и незаметно для меня, оставила во мне (свой) зов Инки моей…

Мне с кошками легче, лучше и как-то полнее, чем с людьми… И Пуська и Чижик явно благоволят ко мне. Особенно сдержанная Пуська. И когда мы вместе, мне кажется, она чувствует, слышит и понимает все, что непрестанно живет во мне, во всех неуловимых нюансах, в каких мне даже самому не выразить. И своим теплым, животным контактом дает мне больше утешения, чем самое напряженное сочувствие людей.

7 сентября.

Воскресенье. Яша видел во сне повторение нашего вчерашнего хождения по той стороне. Но только была с нами и Инна… Вижу по его лицу, что весь он под впечатлением сна, т.к. сон был, как явь…

Все утро писал, приводил в порядок последние записи.

В 6 часов сходил к батюшке с матушкой, простился.

Проблема Причастия – это еще и проблема внутренней Необходимости в нем.

1969

12 мая.

Понедельник. Москва. Репетиция с 4 до 6 (главным образом Пятая Глазунова). «Обстановочка», уготованная Мос. Филармонией («проблема Глазунова» и пр.). Вечером был и принес «благо» – К.С. Родионов.

13 мая.

Вторник. Большой зал Консерватории.

Концерт (1-й):

Глазунов, Пятая симфония

Шостакович, Пятая симфония

На концерте был Шостакович.

14 мая.

Среда.

Концерт (2-й):

Глазунов, фр. из бал. «Времена года», «Раймонда»

Чайковский, фр. из бал. «Щелкунчик»

15 мая.

Четверг. У меня в номере в 3 часа интервью для Центрального телевидения (Золотов). В 7 часов у Тамарочки Беляевой (Алексей Сергеевич показывает цветные кадры своего путешествия по «Пути на Голгофу»). <…>

16 мая.

Пятница.

Концерт (3-й):

Вебер, увертюра к оп. «Волшебный стрелок»

Гайдн, симфония № 88, соль-мажор

Брамс, Вторая симфония

После концерта у меня Либерман. Просидели до восхода солнца, ослепительно взошедшего из-за крыш Театра Островского.

Гастроли в Сибири

17 мая.

Суббота. Отъезд в Челябинск.

19 мая.

Понедельник. Челябинск. Отвезены в тихую отдельную трехкомнатную квартиру; два «услужающих»: повар Володя и «хозяйка» Елена Михайловна. Там завтрак <…> в 7.30 утра (к столу масла все же нет). Передача по телевидению моего интервью, данного в Москве Золотову.

20 мая.

Вторник. Театр оперы и балета им. Глинки.

Дирижер Ю. Симонов. Солисты В. Либерман и В. Селицкий

Прокофьев, Седьмая симфония

Бах, Концерт для двух скрипок с оркестром

Чайковский, Пятая симфония

Был на концерте на 1-м отделении.

21 мая.

Среда. Театр оперы и балета им. Глинки.

Концерт (4-й):

Глазунов, Пятая симфония

Шостакович, Пятая симфония

Толпа при входе в театр.

22 мая.

Четверг. В 11 часов прием у Я.Я. Родионова.

Путешествие в дымах Челябинской индустрии и по бездорожью; ненастье.

Отъезд в Красноярск.

24 мая.

Суббота. Утром за окнами вагона зацветающие березы Енисейского края. Солнце… Красноярск; встреча. Умудреннейший, сердечный, все и всех знающий, усталый Павел Тимофеевич везет нас далеко за Енисей, в специальную гостиницу. Специально предоставленная нам официантка Аннушка. Тихо. (Масла тоже нет; по части мяса существует некая «1-я категория», но идеальное обслуживание, точное).

25 мая.

Воскресенье. Красноярск. Театр музыкальной комедии.

Концерт (5-й):

Глазунов, Пятая симфония

Шостакович, Пятая симфония

26 мая.

Понедельник. В 12 часов с Павлом Тимофеичем на Енисейскую ГЭС.

Краса Природы, смешанная с адом Индустрии и осквернения…

Вечером я на концерте Ю. Симонова. После концерта его «речь» публике.

27 мая.

Вторник. Отъезд в Новосибирск. Проводы зам. председателя Крайисполкома; Павел Тимофеевич; 30 000 000 «деловой древесины и прочее… красавица-девка («молодая Тарасова») с фантастическими розами – Але.

28 мая.

Среда. Новосибирск. Дождь. Лужи. Машина на перроне у самого вагона… везет нас в «Академ, городок» за 25 км (!) от Новосибирска. В неузнаваемости Новосибирска мелькает «100-квартирный» дом… Гостиница «Интурист», мост через Обь…

Лужи, брызги, взрывы воды под машиной, поток грузовиков, мгла, смутная Обь… Завтрак в ресторане. (Масло появилось). Утром, после сна, занимался Брамсом; после обеда – Глазуновым и Шостаковичем.

29 мая.

Четверг. Концертный зал Филармонии.

Концерт (6-й):

Глазунов, Пятая симфония

Шостакович, Пятая симфония

На репетицию – 25 км; домой – 25 км; на концерт, – 25 км; домой – 25 км. Итого, кроме репетиции и концерта, – 100 км пути в машине. Несостоявшаяся подача обеда в номер. Почти не спали до концерта.

30 мая.

Пятница. Утро: пытаюсь спать после завтрака. Цуц [Александра Михайловна] ковыряет бритву.

В 3 часа прием у первого секретаря обкома Ф.С. Горячева. <…> Аля, полупростуженная, дома. Вернулся. Спустился выпить пива. Аля – сладко спит. С 6 до 8.30 с ней на «море». Водомерки на мертвых лужах. Скворешник на балконе; тропки в березняке; на бревне пляжа; лекция о полупроводниках; тучи; фиалка; сорванные листики березы; ветер; дождь редкий; дома, сон в 11 часов.

31 мая.

Суббота. Встали в 10 часов. Солнце. Пустой ресторан; ели одни; в вестибюле – Буяновский. 11–2 час.: партитуры Вебера, Гайдна, Брамса (хорошо!). Нудный обед (1.15). Сон. В 6 часов <…> рецензии. 7–9 час. – прием у зам. пред, исполкома (Прасковья Павловна).

Цуц без меня «свистала» и сидела внизу на лавочке: встретила. По настоянию Али вылил вино, посланное ей от приема, в клозет!!!

1 июня.

Воскресенье. Поздно встали; завтрак – на своих харчах дома. Аля – на почту и в магазин. Принесла березку: Троица! Я сидел с партитурами; смятение: потерял начало Брамса! (Страх, мелочность…) Аля занимается в соседнем номере. Я – с Фединым.

Одержимость потерянным ауфтактом Брамса. Сердце стучит. Вечером Аля – утюжит. Ужин дома. Не знаю, как успокоиться… На ночь – рассказ Пермяка («Саламаты», «Пухлевенькое болотце»).

2 июня.

Понедельник. Выспались относительно. Основательная репетиция с 10 до 12.

Концертный зал Филармонии.

Концерт (7-й):

Вебер, увертюра к оп. «Волшебный стрелок»

Гайдн, Симфония соль-мажор

Брамс, Вторая симфония

Вечером клякса <…> в Брамсе и мой перехлест… Но очень хорошее 1-е отделение.

3 июня.

Вторник. Пробуждение в муках совести по поводу «перехлеста» в Брамсе.

12–4 поездка к И.И. Соллертинскому <…>. (Телеграмма Жени).

Вечером сборы и долгая беседа с Анной Ивановной (дежурной по этажу).

4 июня.

Среда. Утром подарок от Али: пара ежиков, ложечка. После завтрака – немного в холле. Телеграмма Марголина: «Две шестерки – очень мало, две шестерки – лишь двенадцать! Начинайте все сначала и живите лет сто двадцать! Ваш всегда герольд и воин, штаб-трубач В.С. Марголин».

Доукладка. В 1 час – обед с коньяком (с позволения Али), в 2 часа – на вокзал. Депутатская комната, где сидели в 1944 году… Посадка. (В вагоне ревет радио). На станции Тайга – прицепка паровоза. Его свистки и наконец-то нормальная скорость поезда. За окном ветер гнет березы. Припозднившаяся листва: еще только курчавятся бежевые осины… Оранжевые семейки цветущих «огоньков» в совсем еще молодой траве. Много воды. Грязь на дорогах непролазная.

В 9.30 Томск. Отцы города. Водоворот приветствий, цветов, чемоданов, машин, гостиницы, банкета. Потом еще 20 км на машинах. В итоге – загородный дом, отдельная квартира. Тишина. Сон.

5 июня.

Четверг. Встали в 9. Ненастье. В комнатах холодно, но внимание, обслуга и абсолютная тишина. Разобрались. После завтрака Аля занимается; я – спал. В обед приезжал Игорь Федорович, хлебали небезопасный рассольник. После обеда, зарывшись от холода под одеяло, занимался. <…>

Ужин «своими» силами. В 9 – появление ужина казенного.

6 июня.

Пятница. 10–12 репетиция. Перед ней – приветствие оркестра, цветы, подарок, адрес. Искренне тронут… Ответил «от сердца». В антракте – намек на головокружение… Дома тоже (??) В 5-м часу проснулся, все еще есть непорядок в голове… Бережно, спокойно, с печалью и с допущением… в Концерт.

Областной драматический театр.

Вебер, увертюра к оп. «Волшебный стрелок»

Гайдн, Симфония соль-мажор

Брамс, Вторая симфония

Лучший в моей жизни Брамс. Так мне кажется. Домой, белой ночью среди полей, холмов, в отсветах плесов далекой Томи.

(Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно…)

7 июня.

Суббота. Солнышко наконец. Вышли на скамейку (котенок и мальчик). В 12 часов мэр города, на 2-х машинах.

Ботанический сад. Университет. Бревенчатый, весь в деревянных кружевах квартал старинных потемневших домиков (Детский сад).

Катер. На нем вверх по Томи ползли 3 часа… Могучая, но мертвая река. Одинокая утка. Природа меньше осквернена, чем где-либо. Живительный, холодный речной ветер. Могучая броня «Синего камня». Водовороты. Трап!!.

Спал как мертвый с 6 до 7. Лежал до 9-ти. Машина на концерт.

Областной драматический театр. Дирижер Ю. Симонов.

Слонимский, Симфония

Бах, Концерт для двух скрипок и оркестра

Чайковский, Шестая симфония

Треволнения Али: аварии; падение Зильпера; путаница с «чествованием» оркестра. Прием чуть было не сорвался… Спас Либерман. Дома во 2-м часу. Шофер сдает меня с «рук на руки». Перемолотая от волнения, уложившая все чемоданы – Цуц.

8 июня.

Воскресенье. Уложил чемоданчик. Аля – внизу со скворушками, травками, солнцем. В 12 – машины. Всеобщие проводы. Статья. 12.58 – отход поезда. Очень хороший, новый вагон. Отдыхаем. Аля спит. Мне – не удается. Заболевание Симонова… Видимо, мне нежданно придется дирижировать завтра… Склочка Синицы и К° по поводу «разложенцев». Об этом – с Либерманом. Спал с 9-ти до 1 часа ночи.

2.30 – Омск. Несмотря на ночь, встреча, цветы. Со всеми в гостиницу на берегу Иртыша. Под окнами пристань. Симонов окончательно разболелся.

9 июня.

Понедельник. Хорошо спали в очень хороших постелях до 11-ти утра. Окончательно ясно: мне сегодня дирижировать.

Номер очень хороший, но на пристани – громкоговоритель, который не дал заснуть после обеда. С 12 до 1 час. партитуры Брамса и пр. Дождь, ветер, ненастье. 6 часов – машина. <…> С 6.15 до 7.30 репетиция (фанерная акустика, но играть легко).

Концертный зал Филармонии.

Концерт:

Вебер, Гайдн, Брамс.

После концерта – Либерман (опять о «разложенцах»),

10 июня.

Вторник. В 8 часов встали. 9.30 – на репетицию. В 10 начали, кончили – 10.40. Дома обычные приготовления и запись дней. Но причалила и стала оглушительно тарахтеть землечерпалка в реке… Отчаяние. <…> Ничего сделать нельзя… От отчаяния (после мытья, горячей воды нет; принесла кипяток в ведре «ваша горничная») грохот «врос» в уши: дремал до 6.15.

Концертный зал Филармонии.

Концерт:

Глазунов, Пятая симфония

Шостакович, Пятая симфония

Концерт – хорошо; 3-я ч. Глазунова – чудодейственно…

Все хорошо кончилось. У нас Буяновский <…> и потом пересидевший всех Либерман: «Поезжайте за границу…»

ВСЁ.

1970

Дом творчества кинематографистов «Репино»

8 февраля.

В 1.15 выехали, в 2 – обед. Аля у меня устраивает, в 3.20 – скрылась. Пешком, узнаваемыми ельниками, – в СК [Дом Союза композиторов]. Мальчик и его мнение о моих «пеших» возможностях. «Вам идти час туда. Лучше вам на автобусе!» – «А ты?» – «Я на лыжах: 5 минут». – «А сколько туда километров?..» – «Да 1,5, наверно!» Араповы, его: «Природа, семья, работа и красота». И тут же нотки ущемленности, обойденности наградами. <…> В 5 дома. Толубеев. Чтение «Львов». 8 час. – шведская картина (о старом профессоре – Тибо…). От очков, духоты – тяжесть, сердцебиение, усталость. Сразу удобно (?!) заснул. Пробуждение в 3 и в восьмом часу.

9 февраля. 8.30 – встал. После завтрака дрема. 10–12 час. – Брамс, 1-я ч. Синички за окном на березах. 12–1.30 – до станции, вчерашним подъездом – домой. (О Рыссе… Крайняя дача с высоким забором: «Злая собака. Берегитесь!») Заснеженные с севера стволы. Две абонементщицы, показавшие мне дорогу (футболисты на льду, воспоминания о Гликмане). За обедом «лечебная» снедь соседок. Потяготная дрема. В 4 часа с трудом, насильно, до санатория Горького. Хотел до шоссе, но вернулся, сидел у входа. Ветерок. С деревьев косо падают, летят комья снега. Нет-нет да вспомянутся Шерман и его подозрения… ну, что ж делать.

5.30 – у себя. Запись дней. Легкие, светлые сумерки. Потом белая кафельная теплынь ванны и тишина. В 6 часов поговорил с Алей. Всё, слава Богу… (их четверо!) Смерклось: стемнело, засияли окна. Ужин; вереницы полуушедших, умирающих, молодящихся скелетов, вступающих в гибель: Гайдаров, Шапиро, Толубеев, вчерашний багровый Арапов и вступивший в их ряды сегодня – я (окончательно ли???). Дочитал «Нгоньяма желтогривый» [Э. Гленвилла].

В 8 час. кино «Берегись автомобиля» со Смоктуновским. После кино беседа с Шапиро и Т.А. Луговской (!) и ее мужем (о куреве, о Караяне, дирижировании, целомудрии в музыке). Возбужденность, бессонница. В 12.30 пришлось допринимать (синтолан) (?).

10 февраля.

За окном качаются березы, сосны; каждая ветка, каждый ствол по-своему и в свою сторону, ветряное смятение в лесу. В воздухе крутится снежок-порошок, густо толкутся снежинки, как комары-толкуны летом. Попархивают синицы.

Встал в 8.30. После завтрака дрема. С 10.30 до 12.30 Брамс, 2-я ч. Наконец-то не без толка. 12.30–2 час. мимо «Горького», репинскими снежными переулочками – на шоссе. Вдоль мутно-белой стены (мглы) залива, слившегося с небом, по шоссе до СК. 15-минутный передых у Араповых. (Тамара Павловна пасет ребят. Арапов работает над своей родословной?!) Домой – лесом. Ветер стих. Небесное сито сыплет отвесный снежок. Если остановиться, слышно, как по лесу от него идет тишайший шорох.

Моя молодежь за столом усиленно потчевала меня спиртным. От соблазна сего отказался…

2.30–3.30 полудрема. Дважды внезапно ускорялось биение сердца. Казалось, что от мыслей. А может быть, наоборот, и мысли – тоже результат какого-то физиологического толчка? (как и в снах?).

За окном все порхают синички, присаживаются напротив на молодых березах. Верно, кто-то их подкармливает здесь, на балконах. Нет-нет да пронесется облако снежной пыли с крыш. А в доме стоит густая, звенящая тишина: ни звука. Сейчас (4.15) насчитал на березах 16 синиц! Потянуло выйти. С 4.30 до 5.15 мимо «Горького», аптеки, по шоссе – домой. Немного снежит, немножко метет, небо низкое, резкий ветерок с востока. Неуютно… и все-таки хорошо. Вернувшись, встретил отбывающего Толубеева. (Но сердце опять почувствовал; так бывало во время гребли летом и по утрам после ангины. Не сильное, но зловещее какое-то ощущение; не то боль, не то спазм, не то воспаленность… Может быть, переходил сегодня? Получилось всего 7 км. Ну, там будет видно…)

В 6 час. звонил Але: досадует, волнуется по поводу путевки сюда. «Часок» у себя, без огня, в сумерках. Стемнело. Береза опустела. Синички где-то на ночевке. 2-й звонок к Але: успокоил, чтоб не делала проблемы из устройства путевки. Обойдемся! До ужина почитал Даррелла. Между ужином и кино – тоже. Картина – советский детектив. После сеанса опять долгое сидение у глядящих в ночные снега окон фойе.

11 февраля.

8.30 встал. <…> Ясное утро. 10.30–12 час.: Брамс, 3-я ч. 12–1 час – кружок мимо кочегарки до полотна, к станции, мимо катка – домой (буфетчица с собачками: Цыган и Найда!). Бледная голубизна неба, подернутая дымкой. Бледно озаренные солнцем сугробы. Крепко подмораживает; свежий снег похрустывает, посвистывает под ногами. В воздухе мелькают искры снежных кристаллов. Дома – ожидание Мар. Мих. с ее милостью по поводу Алиной путевки. Ее прибытие и полное мое удовлетворение. Чтение немного до обеда. Часок полудремы. В 3.30 солнце (прежде чем опуститься за оснеженные макушки сосен) заглянуло между неплотно сдвинутых портьер и бросило прямо мне в лицо светящее золото косых лучей. Мы улыбнулись друг другу, после чего я поднялся. Солнце стало медленно скрываться в предвечерней дымке, поднявшейся из-за леса. В 5 пойду пить чай. Закончил очередную прелестную главу Даррелла («…он смотрел на нас словно рассерженная пуховка»).

Тускло-огненное, оранжевое солнце прощально глядит сквозь сосны. Снега потускнели. Синицы скрылись. Безветрие. 5.15 – посидел на лавочке у входа, 15 градусов, а не зябко. Потом взад-назад по улочке, понизу, вдоль участка киношников! Медленные сумерки; тут и там затеплились желтые пятна окошек. Пес Тузик с Найдой еще у ворот. До ужина – Даррелл. Звонил Але в 6.30 – еще нет дома. В 6.45 – застал. Рада. Завтра приедет.

Кино: грузинский фильм, со специфической грустью и юмором. Краткий разговор с Т.А. [Луговской]: о ее руках, о гадании ей, о застенчивости, о несостоявшейся ее славе. Холодно в фойе. Дома обогрелся…

P. S. Сегодня у дежурной, когда ждал Мар. Мих., молодая, красивая женщина (соседка по столу) хотела уступить мне единственное кресло… Вечером на горке, в сумерках, одинокая молодая женщина предложила свои финские сани! «Хотите покататься?» Я ей сказал: «Это для молодежи». Ответила: «Ничего (!), здесь никто не увидит!..» Все со мной предупредительны, сугубо почтительны, с кем ни зайдет разговор, все знают имя-отчество… готовы к услугам. Старость заслуженного человека – это сегодняшняя реальность, сегодняшняя данность (а никак не могу привыкнуть…). Записал сегодняшний вечер.

12 февраля.

8 часов утра. В прозрачных сумерках утра – серебряные сети заиндевевших берез (неподвижно раскинулись). День взошел голубой, в седых опушках леса, сияющих снегах, пляшущих в воздухе искорках…

После завтрака дремал до 11-ти: тяжело спал ночь. Тяжкие сны: обреченное бегство по каким-то лестницам, потом репетиция в Филармонии, которую никак было не начать из-за неверной рассадки и кончая отсутствием партитуры… (Брамса, между прочим!)

11–12 кружок (мимо кочегарки, до «злой собаки», через «пруд» – домой). Шагалось бодро. Подгонял резкий морозный ветер. Дома – комната, полная солнца. Спустился, посидел на уже пригревающем солнышке у входа. В 12.30 из-за угла – Аля со своим клетчатым мешочком и моей хламидой под мышкой (в комнате сразу появились газеты, журналы). После обеда сон и растеплившийся Цуц.

В 5 часов – лесной дорогой, вдоль горок в Комарово. В гаснущем небе над силуэтами сосен – высокие розовые тучки. Тамара Павл., одна, с жиденьким своим, беленьким, очкастым и температурящим внучонком. Домой в снежном сумраке чернеющих ельников. Над лесной поляной – серп прибылого месяца, окруженного зеленоватым нимбом. Алина забота: хорошо ли я иду? Поет снег. Дома – отогревание ног. После ужина, Аля – с неизбежной «Литературной», я – с «Вокруг света» (в тепле, тишине, бездумье и отдыхе отяжелевшего тела и душевной дремоте).

13 февраля.

Тяжкий сон о подводном (?!) медведе и спасении от него. Преодолев «скорбь пробуждения», встали вовремя. Деревья за ночь обросли пушистым инеем. Синицы, перепархивая, сбрасывают его. Пушистые комочки его косо летят, подхваченные дыханием ветерка. После завтрака дремал. Аля читает болгарские стихи в переводе Солоухина.

10.30–1 час Аля улеглась поспать (подглядывает сквозь сон), а я – Брамс, 4-я ч., и запись вчерашнего дня и сегодняшнего утра. Пошел мелкий, косой снежок. Аля в аптеку, за носовыми каплями, я – с Дарреллом. На березах наших кроме синиц часто гостит еще пара дроздов. Прилетают, видимо, отдохнуть. Распушат шариком грудь, втянут голову – поглядывают, подергивают хвостом.

После обеда в починенную утром фрамугу Аля накрошила хлеба и мяса синичкам. Потом я дремал. Аля читала журнал. С 3.45–5.15 мимо «злой собаки», по верхнему просеку вышли выше черкасовского поворота. Домой – вдоль полотна ж. д. – и по 2-й Новой улице (у кочегарки два «тяв-тява»: мне и Але).

 
Солнечные сосны просека.
Чистое голубое небо.
Над головой белый глазок
Полумесяца.
 

Отдаленный дятел, услышанный только Алей.

Мой, «внутренний» дятел.

Поначалу трудно идется: очередная волна недомогания. Потом все лучше и лучше. У ж.д. полотна запах: гарью, углем, железом, смазкой (почти запах детства).

У аптечной повертки встреча с Цыганом и «ссора» его с рыжей лайкой Найдой. Аля о том, как любила маленькой, чтоб ее возили в санях, сделанных отцом, но и как удовольствие всегда было испорчено тем, что мерзли ножки, как их ни кутали.

Дома, не зажигая огня, сидели до густых сумерек, когда стволы моих березок затеплились отраженным светом от освещенных окон 1-го этажа. Невольно всплыли предстоящие проблемы: Япония, разлуки, Алиной ситуации в связи с моим уходом из Филармонии, званий ее, педагогики и т.д. и т.д. Все, что и на сегодня не поддается разрешению… В 8 час. кино. Совершенно страшный, бездарный венгерский фильм «Мужья в командировках». 10.15 – Аля пошла звонить своим. Я – записал день (с обеда).

14 февраля.

Пасмурно, ветрено, летит с крыши снежная пыль, метель клубится. После завтрака дремали. Так и не вышли на улицу: полеживали, подремывали, читали. Радовались на мелькающие фигурки синиц, шум крыльев голубей, на неуклюжий «стоящий» полет сороки над лесом. К величайшему удивлению, на наших березах появился сегодня ни больше ни меньше как черный дрозд с золотым своим клювом?!. Каким образом он остался зимовать?! Вышеупомянутые дрозды (подозрительно темной окраски) не его ли дамочки? Очень вероятно.

Так и просидели до обеда в комнате, тишине и покое. Только не надолго выходили в холл (пока очередная Машенька убирала), где Гайдаров рассказал эпизод из своей киноработы с Лилей Бутти (Боже мой! Я помню ее хорошо. А жила она как будто 5000 лет назад…) да местный директор «жалился» всячески на строителей и будущий ремонт. После обеда – опять тишина и дрема, чтение. В проеме окна по-прежнему мельтешатся снежинки, и мотаются на ветру березки. Показалось было сквозь тучи бледно-розовое пятно солнца, но скоро исчезло…

В 5 ходили на чаепитие (неожиданные уколы электрических разрядов, когда тронул Алю за локоток ее розового свитера!). Симпатичный, усталый человек – сосед наш по столу – разговорился о «таинственном», о гадалке в Болгарии, о «судьбе» на войне, об органичном и умозрительном восприятии в связи с возрастом. У себя, Аля с неизбежным журналом, я – записал день. В 8 часов кино «Возвращение прошлого» (Венгрия). После сеанса разочаровательный спор с Т.А. [Татьяна Александровна Луговская], С.А. [Сергей Александрович Ермолинский] и Шапиро, представшим во всей своей диалектической лояльности. У себя тихонько пожалели об еще одном излишнем сближении (Т.А. и С.А.).

15 февраля.

Утром серо, идет снег. Около 11 вышли. Небольшой кружок мимо «Горького», направо, еще направо, к лесной горке – и домой.

Пронзительные рассказы Али о детских ее горестях: кража лыж, когда ей было 10 лет. Маме она объяснила отсутствие лыж «крушением» вагона, в котором лыжи якобы ехали. Кража номерка и пальто в поликлинике, которое только что с трудом «построили» папа и мама; кража флейты, когда уже работала в кино, флейты, тоже приобретенной усилиями всего дома… Правда, флейта была найдена и возвращена. И наконец, в школе кража каким-то ежеподобным Сидоровым – соседом по парте – коробочки из-под папирос, содержавшей «драгоценности» вроде корпуса от часов (без механизма) и пр.