Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 51 страниц)

После службы с облегченной, просветленной душой подошел ко Кресту. Батюшка, подавая крест, поздравляя с Праздником, тем же голоском, что и поздравление, вдруг сказал: «Приходите ко мне обедать!» Матушка тоже просила подождать, пока отойдет панихида. К счастью, это «испытание» миновало меня: Мотя куда-то унес ключи от дома и я ушел восвояси. Прошел морем до «Лайны» (кафе у моря). Небо, море-синь: голубизна, лазурь, серебристое журчание, прозрачность, чистый, легкий, почти морозный ветерок… Застал Синёвых у домика: носят землю в новый парник. Он – молодец, загорел, она – похудевшая, озабоченная. А Надя очень болеет: язва желудка. Но теплы, сердечны, как всегда. Приезжают сюда только на субботу и воскресенье. В 2 часа был дома. Опять без меня звонила Аля. Беседовала с Фирой. Здорова. Спал-дремал до обеда. После обеда читал Честертона. <…> В 6 часов звонил Аленке. Разговор главным образом о том, чтоб никто не ввалился ко мне 4 июня [в день рождения]. <…> Вечер на диване. С книжкой. С мыслями о неприятной необходимости писать телеграмму Симонову.

Легли довольно рано; предварительно Т.М. основательно протопила плиту, на улице стало еще холодней…

24 мая.

Понедельник. День такой же, как вчера, чуть потише. После завтрака – запись дней. Пишется трудно (не курю второй день). И сочинение телеграммы Симонову в связи с юбилеем Большого театра закончил в 2 часа… Звонил Гликман: придут сегодня. 2–4 на лужке. Кругом белизна цветущих вишенников. Зацвели наши Черемушки. На сосновой горке цветет бузина – крохотная. Видел в небе первого стрижа. Вокруг времянки сорокопут гоняет самчика горихвостки: то ли нападает, то ли охраняет свою территорию. На акации показались первые желтенькие бутоны.

Цветущая вишенка, что недалеко от Кисаниной могилы, свесилась из-за бабкиного забора и будто тянется к могилке, будто хочет осенить, укрыть ее своей белизной…

4.30 – обед. Рюмка водки под копчушки неожиданно сильно сработала. Поскорей укрылся в дреме и… сделал еще раз вывод! После обеда опять лужок. Нат. Вас. со Стаськой у ящика с песком и игрушками. Их разговоры. Стась все время бормочет о себе во 2-м лице (один из его перлов: «на автобус надеты колеса, а на Стасике тапочки»!). Увы, от пионерлагерей уже несется рык динамиков, хотя детей еще нет. Причем репертуар совершенно непонятного назначения: например, сюита Равеля!! Нат. Вас. спросила в этой связи меня: «А вы не можете абстрагироваться?» (?!) <…>

6.20 звонок Алеши. Сегодня был экзамен малых «мышей». Прошел очень хорошо. 25, 26 и 27 мая репетиции и концерт в Филармонии с «ассистентом» Караяна [Эмилом Чакыровым]. В 8 час. пришли Гаврила и Таисья Дмитриевна. Сидели долго, и было просто. Удивительное совпадение мыслей Т.Д. с моими на тему «рвущихся с возрастом связей» («умирание заживо», постепенное, «подготовительное»), С удовольствием пили чай, ели «фиш» и Тамарин торт ало-розового цвета. Я даже рассказывал сказки («Городок в табакерке», «Черную курицу»). Доделывали телеграмму Юре [Симонову].

25 мая.

Вторник. Около 9-ти – генеральное мытье, смена белья, бритье. Переписка начисто телеграммы Ю. Симонову. После манной каши Т.М. ушла на почту и еще куда-то. Я – лег на свой диван подремать. С приходом Т.М. второй завтрак (ливерная колбаса!!!), после которого Т.М. взялась за уборку и мытье пола в доме. Я – на диване с Честертоном. На веранде открыты дверь и окно, и в комнату веет дыханием свежести и чистоты.

Перед обедом посидел на лужайке. Сегодня у нас тишь и горячее солнце, хотя все еще в «глубине» воздуха таится льдинка. А после похода на почту Т.М. сказала, что чем дальше от нас к морю, тем холоднее, а у моря очень сильный ледяной ветер и грохот прибоя. Видел над участком первую ласточку. После обеда (4 час.) немного вздремнул. Потом записал день (вчера и сегодня). Сейчас 5 часов 35 мин.

T.M. дремлет на веранде. Чтение Честертона и газет. В 7 час. с Фирой у дома на скамеечке: обсуждаем с ней мировую политику, а также перебои в подаче воды в Усть-Нарве.

Предзакатный час. Лужайка в тени. Тень от дома поднялась до половины клена и большой черемухи. Только узкая полоска песка у времянки ярко озарена косым лучом, и в нем кажутся ослепительными фигурки Нат. Вас. и Стаськи.

9.15 выходил на крыльцо: солнышко хоть и стоит низко, но еще не думает заходить – медлит. 9.40 у себя на диване: вспомнилось все мельтешение и свалка, которая сейчас происходит в Москве, в Б. театре… а выглянул в окошко – тишь, молчание, белизна вишенников, сосны в свечечках… – миг Нестерова.

А в 10 – звонок Аленушки. Но ни она, ни я не заказывали разговора. Оба думали – «девушки» сами соединили. Потом оказалось, Коп устроил нам сюрприз. Но когда раздался звонок из Усть-Нарвы и Алена услышала голос Нат. Вас., а не мой, она так испугалась, что задрожал ее голосок и она тихо (!) спросила: «Ну, какую неприятность хотите вы мне сообщить?..»

26 мая.

Среда. Перемена погоды: тучи с моря. В 11 часов – дождь. А у меня так прихватило дыхание, что еле шевелюсь. После завтрака отлеживался. В 12 часов нежданная, но желанная, как добрая весть, с букетом алых тюльпанов появилась Лидия Александровна Гордзевич: была на приеме у Копеля в Нарве.

На всех участках белеет кружевная пена купы цветущих вишенников и черепухи: апогей их цветения. С обеда стало проглядывать бледное солнце.

Авария с водопроводом: Лена обнаружила течь в подвале. Поднялся переполох, звонили Копу, появился водопроводчик; вскоре и сам Коп прикатил. Прочистили трубы и довольно быстро все уладили. Голодный Коп обедал у нас.

В 6 часов передача по телевидению «Торжественного собрания» из Большого театра. Во время передачи звонила Аля. Была очень плохая слышимость, да и волчонковский улей гудел вовсю. В общем, Алена на мои переспросы раздражилась, и быстро мы простились до 28-го. И это на меня накатило волной горести, не испытанной эти 2 недели еще ни разу…

Поданная крупным планом, восьмикратного увеличения, реставрация Светланова, открывшего концерт «Шествием князей» (?!) из «Млады», что надо понимать как решительную расправу с Ю. Симоновым… Было это мне как оглоблей по голове. Не успел моргнуть, как оказался во власти всяких «конъюнктурных» эмоций, домыслов и возможных вариантов на тему «Симонов и Филармония», и все связанное с ней.

А так как до этого хлебнул у Копеля бокал «молдавского», то быстро потерял управление и, увы, закурил… А т.к. с воскресенья (23-го) не курю, то мгновенно образовался замкнутый круг мрака, отчаяния, мук совести и пр. и пр. («вот, все надо начинать сначала…»). С великим трудом вылезал из него, вспомнил, что последний период (отказ от Финляндии и приезд сюда) есть результат готовности ко Всему (внутренней независимости): к любому варианту в сфере деятельности и практической жизни моей, нашей жизни с Алёшей, готовности к Всеприятию и житию «как СМОГУ». Так прошел и ушел этот вечер…

На улице холодно, неуютно. У Ждановых зацветают яблони.

27 мая.

Четверг. Ползут низкие серые тучи. Ветер. Очень холодно. Т.М. собралась и уехала после завтрака в Нарву. Говорит, что надо найти лук и морковь (!). Я полежал немного и записал вчерашний день. Сейчас 11 час. 10 мин. Сегодня 2 недели что я здесь. Если б не вчерашний срыв, уже были бы кой-какие «достижения». Аленка, Аленка, Совесть ты моя!.. В час вернулась Т.М. Пьем кофе. Газеты. Т.М. чинит мою ночную рубашку. Потом готовит обед. Должен сказать, что она очень старательна, на удивление покладиста, тактична и весела. Но, помимо простого старания, несомненна в ее поведении некая подчеркнутая демонстрация перед Фирой и др. своих хозяйских совершенств, и особенно заботы обо мне. <…> До обеда читал «Путешествие на „Снарке“» Д. Лондона. Потом дрема. В 5.30 ввалился Коп с возмущением по поводу отсутствия у него казенного транспорта. Заходил Бутлер по лодочным делам. Беседовали с ним на крыльце. Разъяснело. Открылось голубое небо. Но по-прежнему очень холодно. Т.М. затопила плиту на ночь.

Но увы, увы: закурив вчера, покуриваю и сегодня… Боже мой, Боже мой! Ну и хорош же я! До чего же все ничтожное и гнусное во мне способно мгновенно одолевать все то, что чисто и высоко. В этой связи мелькнула следующая формулировка, отнюдь не направленная на самооправдание: чем выше моральный пласт, тем он слабее. Ибо он молод. А «низы» имеют толщу миллионов лет стихийных напластований, и одно их дуновение способно поколебать (смести?) хрупкие устои Высот Духа… (Вспомни о. Силуана!)

Около 9-ти заходил к Копу: смотрит «Таланты и поклонники». В комнате густой дитячий «верещеж» Стаськи, шаркание и толчея «бабушки Наташи» и Лены. Фира в постели – простужена. Когда уходил, зазвучали позывные «Времени». Стукнуло что-то в сердце: мысленно увидел десятки вечеров этой зимы, когда мы сидели с Алей в ее кабинетике, спасаясь от всех, всего и самих себя у телевизионного экрана. За окном вечер светел, тих и холоден (всего 9 час.). Перед сном был у меня Коп и много рассказывал о своих проблемах хирурга и врача. <…>

28 мая.

Пятница. Ночью был заморозок: 3°! У Ждановых поникли огурцы, даже на сирени сникли бутоны соцветий, а на кленах повяла листва. Ярко светит солнце, но дует пронизывающий ветер. Никуда не пошел (кстати, с дыханием по утрам бывает все-таки очень неважно), а с 11 до 2 сидел в заветрии под верандой Копеля. 3 часа наслаждался светом, теплом и первозданной чистотой солнца, неба, воздуха.

Сегодня пошла 3-я моя неделя здесь. А до появления Алены еще недели и недели… даже дыхание перехватывает… как дождаться?! Вот что значит, когда человек просто любим, когда, помимо всяких (и может быть, вопреки всяким) аргументов, он просто НЕОБХОДИМ! Не зависимо ни от чего: в одиночестве, или не в одиночестве, или вопреки ему, а вот необходим, да и только. Это, верно, самая Великая!! Величайшая ЛАСКА!

Т.М. ушла в лавку. Около меня, на припеке, сидела «бабушка Наташа», а Стаська копошился в песке, непрестанно что-то под нос чирикая…

В 2 часа – второй завтрак и записи «вчера» и «сегодня». Сейчас 3.30 (2 письма от Черенкова-малого!!).

 
Бдите и Молитесь непрестанно.
И в беде и в радости,
И особенно в радости!
 

Появление Копеля с большим обогревателем. Нигде было до сих пор такого обогревателя не найти. Обед. Копель – с нами; конечно, приволок графинчик. Приняли по стопке, погодя – еще по половинке…

5.10 – звонок Али: 1) «начну с сообщения радостей»: а) восторги от караяновского ассистента, б) статья в «Сов. культуре» о Ю. Симонове – очень хорошая; 2) вся какая-то торопливая, два раза бормочет кому-то реплики в сторону. «С кем ты?» – «С Тамарой Скаскевич (привезла лекарства)». 3) «ежедневно экзамены…» 4) по поводу долгого ожидания ее приезда сюда: «скоро пройдет!» 5) быстренько как-то свернула разговор. Осталось какое-то недоумение. <…>

29 мая.

Суббота. В 6 часов утра проснулся в убеждении, что вчерашний разговор с Алей скрывает какую-то беду. Разбудил Т.М. Хотел чуть ли не ехать в город. Решили: позвоню в 9 часов. Опять лег спать. В 8 часов стук в дверь: Т.М. с утешениями. В 9 часов звонок к Але: ее голос из сладкого сна. Здорова. Благополучна.

После завтрака часок на солнце у сирени. Но ветерок холодненький залетает и сюда. На участке одновременно маячат: на крыльце Копель, в дверях – Фира, у детского песка Нат. Вас. и Стась. У дома Лена стирает пеленки; Муська полет землянику, Боб что-то пилит визгливой пилой у сарая (!!!) <…> От сирени перекочевал под окно к Алиному кленику, устроился на припеке против сосновой горки. Было очень хорошо и благостно. <…> Вечером заходил С. Болотин с судаками и ворохом побрякушечных новостей в связи с Большим театром (Хайкин!!.) <…>

30 мая.

Воскресенье. Вчера с 2-х часов дня натянуло хмарь, в 6 час. даже покрапал дождичек. Сегодня дождя нет, но серо и довольно холодно. Восстав от сна (очень плохо дышу), записал эти малоутешительные «события» последних двух дней. Сейчас 11 час. 15 мин. утра. Кружок с Муськой по участку: посмотреть, где что цветет и зеленеет. Отцветает вишня и черемуха. Последняя нынче очень долго цвела: замедляли холода. Заходил к Фире: Стаську на кухне кормят обедом, отвлекая его внимание сказкой о коте и мышонке и тем временем засовывая ему в рот ложку супа. До обеда – Д. Лондон. Обед в 2.30. Брызгает дождик. 4 часа. Тихо. Серо. Потеплело («модуляционные» звенья в жизни Природы всегда связаны с сугубой влажностью: туманы, дожди. И с некой затаенностью, потайностью, скрытностью. Особенно весной и осенью, т. е. в главные периоды годового цикла).

В чем тайна Исповеди и отпущения грехов? В чем заключается отпущение, прощение, снятие грехов? И есть ли это избавление от грехов? Ведь свершенный грех не забывается, как и все в душе, – скрытно живет в недрах души, а будучи вспоминаем, совершается как бы заново, потрясая совесть болью и ужасом… Может быть, отпущение есть разрешение на забвение совершенного греха? Может быть, смысл отпущения в напутствии: «ИДИ И НЕ ГРЕШИ!» Исповедь и причащение (может быть) суть рубежи причастности к Благодати, которые дают «напоминание» и «возможность» если уж не перестать грешить, то хоть по крайней мере не погрязать все больше и больше в бездну тьмы. Ибо они связаны с покаянием, с потрясением покаяния, и с прикосновением (вот оно: «…страшных Твоих Тайн») к свету Прощения Любви (которые надо помнить, которые нельзя забывать). Вспомнить хотя бы исповедь Василия Великого! А молитвы покаянные, всегда и помимо «отпущения грехов» произносимые?!

В 5 часов звонок Алены (тихий грудной смех): «Что у тебя? Куришь? Женщина – и ее „отдых“ дома: перебираю, перекладываю книги, постирываю, повесила твой портрет против телефона…» Рассказала об обиженном до слез Онике [Саркисове]: Стрижиха не дала его подпись на грамотах активу Кировского завода. Вторично звонил Кухарский о Западном Берлине. Уланова, как и Хайкин, тоже получила только грамоту (?!). «Завтра позвоню все-таки».

В 7 часов вечера у Копелей: фильмы Чаплина, пущенные на полную мощность… Боб и Муська уезжают в город. Вечером один, с книгой Гаука, знакомые чувства и мысли в связи с его и моим «дирижерским циклом»… Перед сном заходил Коп. С ним о Цвейге, Фуртвенглере, Вальтере, Гауке и других Больших…

31 мая.

Понедельник. Со вчерашнего вечера идет упорный мелкий дождик. Холодно. Т.М. уехала в Нарву с Фирой к парикмахеру. Я – записал день. Пришла газовщица, чинит сгоревшую горелку в колонке. С 12 до 2 слушал дважды Шестую симфонию Сибелуса. Стало зябко. Пытался затопить печку, не сумел нащепать лучину. Хорош, нечего сказать… Ограничился чашкой теплого кофея с булкой. В 3-м часу пришла Т.М. Живо наколола лучины и затопила, к моему стыду, печку. Сообщила: в Нарве сильный дождь и цветет сирень. Пока она топила, я разыскал среди Алиных книг рассказы Юлиана Семенова. 4 час. – обед. Дрема. Все еще дождит…

Около 5-ти звонок Алёши. Пока говорили, мимо окошка под дождем ходит, «земледельничает» Копель, а за ним бегает промокший Стась. Аля: «Даю слово 4-го не ездить», «Вот 17-го и отпразднуем».

Продолжаю читать Семенова: хорошо, хотя и очень несамостоятельно. (Хемингуэй). 8.30 – ужин (корюшка!). В 9 часов у меня Копель с очередной вечерней беседой… На улице тихо, тепло, моросит.

1 июня.

Вторник. В 6 час. утра выходил на крыльцо. Светлые высокие тучки. Полная тишина. Перекличка петухов: одного – басовитого и приглушенного, видно, еще из курятника, и другого – резкого, звонкого – на весь лес. В 10.40 пошел, наконец, в поход: рекой (от Кудрякюле) мимо Гликманов – к морю. По морю, за «Русалку», через Нурме и парк – домой. Усть-Нарва готовится к превращению в цветущий сад: все еще в полном цвету черемуха, цветет рябина, зацветает кустарник, который оденет белыми медоносными бордюрами все улицы и пустыри. Зацветает сирень! Желтыми мотыльками покрылась акация. Розовеют яблони. Они выглядят особенно веселыми, даже пестренькими. Это потому, что еще много на их ветвях не раскрытых ярко-алых бутонов вперемешку с белоснежными и уже развернувшимися лепестками. Позже яблони сплошь обольются торжественной белизной гудящих пчелами цветов. Все поляны в золоте огромных одуванчиков. Под кленами желтеют слои осыпавшихся цветов.

Гликманов нет: уехали в Ленинград. Среди цветущих яблонь – одинокая фигура Веры Евгеньевны со скребком в руках.

Море и тучи в легкой синеватой мгле, пронизанной светом. Прохладно. Чистота и легкость воздуха, как всегда, несказуемы: кажется, когда дышишь – воздух не успевает дойти до глубины груди, впитывается в стенки гортани, охлаждая ее чудесной, целебной свежестью. Идет уборка пляжа грейдером, тракторами: он неровный, перемолотый, песок вязкий, кой-где стоит вода целыми озерками. Склоны дюн изгрызаны зимними штормами, заметно отодвинулись от моря.

Пройдя «Русалку», долго сидел у моря. NB: первоначально в записной книжке: сижу беспечально. Не помню уж, когда так отсутствовал во мне любой гнет и любая забота: хорошо несказанно, легко и светло… и поплескивает водица…

Видел девчушку с бабкой. У девчушки в руках зацветающие ландыши (!!). На склоне одной из канавок у Нурмэ увидел и сам ландыш – с выкинутыми бутонами. Кроме того, множество на том же склоне уже цветет нерукотворных, наинежнейших, склонивших головки колокольчиков кислицы.

Дома был в 2 час. 20 мин. Вскоре поспел обед. Сон. Т.М. топит печку. Я – записал день. Опять слишком многословно!! (Сейчас полшестого).

У дома на скамейке: предвечерний час. Высоко плывет сплошная, светлая пелена медленных туч. Очень тихо. Прохладно. Парочка горихвосток порхает у дровяного сарая: там у них гнездышко.

Чтение Ю. Семенова.

9 часов – звонок Али. Ужинает. Еще вся в своем: только что пришла с экзамена Риты, которая очень волновалась (и получила 4 с плюсом), и Алексея Николаевича, получившего 5. Алена еще вздрючена и нервна. Звонила ей из Берлина настырная Шлезингер. Аля ее отшила. Завтра у Алены репетиция Арвида и опять экзамены.

2 июня.

Среда. Большой круг лесом. Из дома вышел в 11 часов. Миновал соседнюю стройку, обезобразившую большой квартал нашего соснового бора, вышел на дорожку, ведущую к можжевеловому углу. В лесу очень тихо и, несмотря на пасмурный день, очень светло. Кукуют кукушки. Воздух легкий, как вчера на море, но только без холодка, ласковый.

В березняках и около одиночных берез идет брачный лёт майских жуков. Много их сидит на молодой листве берез поодиночке и парами, вялых, тяжелых, напоминающих желуди. Незаметно, по «тропке маслят», с отдыхами, добрел до просеки «высоковольтного напряжения». Присел (на то самое бревно, на котором еще в прошлом году поджидал Алю, собирающую грибы).

Издалека заметивший меня черный ворон внезапно поднялся в воздух, тревожным карканьем оповестил лес о «вторжении ненавистного» и вместе со своей женой скрылся за соснами. Ненадолго проглянуло солнце. Но вскоре опять потемнело, и даже заморосил теплый дождь.

Шлось мне не могу сказать чтоб легко: все бедствую дыханием… Да и не рассчитал расстояние, слишком далеко зашел, да дорога песчаная оказалась изрытой грузовиками. В общем, поустал… Но все же благополучно добрел до конца улицы Рая и даже до рынка, где и сел в автобус. В общем же было хорошо, и видел я много зеленеющих и всяких зацветающих «человечков»: много цветущей купены, бутонов ландыша, нежную свежесть березняков, уже высокие вайи папоротников, елки, одетые изумрудными пальчиками молодых побегов; слышал малиновое посвистывание дроздов, бойкие песенки зябликов, чье-то торопливое щебетание, дробь дятла… На песчаной дороге видел даже следы семейства лосей. По обочинам дороги, там, где протянулась мочежинка, поднимается густая темно-зеленая поросль будущих непролазных придорожных джунглей. Встретилась парочка щеглов (впервые здесь!).

Дома был в 3-м часу. Вскоре последовал обед. После него сон. А проснулся – за окном солнечно, чистое бледно-голубое небо, за вершинами сосен белеют края уплывающих облаков.

Записал день. Сейчас 6 часов вечера. В 7 час. – часок на угреве в вечерних лучах у дровяного сарая с Нат. Вас. Потом с Копелем с «ревизией» по газонам, дорожкам, цветам. Стало свежо. Подзанашивает.

9 часов – звонок Алены. Только в 8 пришла с экзаменов. <…> Настаивает на приезде Симонова в Усть-Нарву (в этой связи я даже огорчился несколько настойчивостью и автономностью в решениях Алены). Получила чудесных 2 письма «с радио», а также – пленки.

3 июня.

Четверг. В 6 часов утра немного «поварился» в темах: 1) Серов и 2) приезд сюда Ю. Симонова (Аля?!).

После завтрака с Нат. Вас. на скамейке у дома. Стась в песке; прилетают в сарай горихвостки; высокая, светлая, просвечиваемая солнцем облачность. Прохладно. Нат. Вас. – о трудности, появившейся у нее при чтении новых или незнакомых вещей, и о своих любимых писателях – Чехове и Бальзаке, которых она «может читать бесконечно». Мне же подумалось опять, что чувство отталкивания и даже раздражения по адресу ряда книг и писателей, число коих с годами растет и растет, – тоже есть возрастное освобождение от связей с ненужным и изжитым, с так сказать «изобличенным» старостью. (Опять-таки разрыв связей в течение «подготовительного» процесса старения).

11–12 час. сон. Т.М. моет полы и перестилает кровать. Запись дня. Изъятие курения, алкоголя и др. немедленно выявляет истинное состояние «текущего счета» человека.

В ясное утро, перед восходом солнца, когда по небу разливается бледное золото зари, воздух бывает чуть розоватым.

2 час. дня. Принесли телеграмму от Бори [Никитина]. Прослушал Шестую симфонию Сибелиуса. Вышел на веранду, хотел пройтись, ан нет, идет дождь. Обед, дрема под кухонные побрякивания Т.М.: готовит пельмени на завтра. Чтение Семенова. На веранде в вазе – букет багровых тюльпанов. Увядающих. Изредка с легким шелестом падают на стол лепестки. Как, когда неподвижность переходит в так называемое движение? Непостижимо! Вот она – тайна «Скачка» – воочию. 6 часов. Звонок Али (благополучна). <…> Тиша приедет с ней в первый приезд. 6.30 мытье на кухне при помощи Т.М. Даже вымыла мне спину! После чего – тихонько в своем уголке на диване. За окном тоже тихо все и неподвижно. После ужина чтение Семенова.

4 июня.

Пятница. В 6 часов утра опять «варка» на тему [Стрижовой] и по поводу предстоящей встречи осенью с Шестой симфонией Чайковского… и опять же не только с ней (уменьшил дозу снотворного: хуже сплю). Очень холодный, пасмурный, ветреный день. Когда встал, около 9-ти, с моря вдруг надвинулась чистая синева неба, но вскоре опять все затянуло сплошным пологом серой, белесой, размазанной облачности.

После завтрака поприжало с дыханием – лежал, пережидал, дремал… Трогательный «архитектурный» букетик, принесенный Леночкой [невесткой Копеля]. Записал вчерашний день и эту страничку. 11 часов сейчас.

12.30–2 на кладбище. В 5-ти шагах взлетел вальдшнеп. Могилка А.И. Круглова. Могила Всеволода Евгеньевича Флаксберга. Под его именем высечено имя и Антонины Михайловны, его жены, которая еще жива и здорова (!). Хорошо тут у них на кладбище. Какие-то тетеньки кой-где копошатся. Чисто, не набезображено нигде. Прибрано, ухожено. Тишина… На старом кладбище, по склонам, большие зацветающие ландышники. Над рекой холодный ветер пронизывает насквозь, как поздней осенью. Только свет говорит о весне… Домой – мимо Вишни, по развороченной просеке так называемой Лесной улицы.

В мое отсутствие была Анна Максимовна, оставила букет тюльпанов. Принесли пачку телеграмм. Телеграмма Али. Написанная словами, будто только что рожденными и впервые в мире произнесенными! Сердце ухнуло, стало в нем горячо и прослезилось внезапными слезами… («Любимый-единственный. Поздравляю тебя светлым днем. Желаю долгой счастливой жизни. Обнимаю. Целую крепко. Всегда твоя – Аля»).

Обед. Дрема, но с недомоганием. 4 час. звонок Али: «Получил ли телеграмму?» С пульта объявили о моем дне, «все хлопали, поздравляли», «и все близкие и друзья», «и Буся [Марголин] прибегал с цветочками, поцеловал», «чуть не приехала…» Едут в Финляндию в ночь с 6-го на 7-е (?!). Сегодня с 8-ми – экзамен. Тишка все время под одеялом, верно от холода.

С 3-х часов тучи ушли – голубое небо. Чем ниже опускается солнце, тем оно ярче и ослепительнее. На блики даже в комнате больно глядеть. А высоко в небе повис бледный, прозрачный ноготок молодого месяца…

6–9 час. у меня Анна Максимовна (чай с ватрушкой). Перед сном ужин с Копом и с двумя рюмками водки, разрешенными Алей: «одну за тебя, а другую за меня».

5 июня.

Суббота. Часто просыпался… В 6 часов очередная «варка»: опять о «да плачу горько», о молниеносности течения времени – это только кажется, что 3 месяца это много. Вот-вот надвинется все, все, все… И тут же сам себе: «глупо забегать вперед» и т.д. и т.п. Вдобавок с раннего утра до 10-ти часов ревели динамики пионерлагеря… да как!

День погожий. И потеплело немного. До обеда сидел на лужайке. Вокруг циркулировали Копели: приехали Боб и Муся, уезжает Нат. Вас. Во времянке почивает Стась. Поэтому все говорят вполголоса (Ага! Значит, можно!) Перебрался к кленину. Здесь припекает. Плывут вперемешку высокие мутные тучи и низкие темные облака, одни плывут с севера, с моря, другие – с запада. А солнце все пробивается и пробивается; и очень было бы хорошо сидеть так тихонько, если б не фырчание трактора с ближайшего угла и не спорадические вопли динамиков из лагеря… После обеда дремал. Мешали какие-то странные ощущения в сердце. Да и нервы болят. <…> Вчера поустал с Анной Макс. <…> и два утра «варок» сказались, и какая-то странная дерготня погоды: вот сейчас (3.30) небо затянулось, и даже дождик прошел, хотя тучи светлые… 4.30 – звонок Али. Было утром оргсобрание, едут завтра в 9 часов вечера. Отказалась от гостиницы, будет жить с оркестром за городом. <…> Собирается все же поспеть сюда 12-го! («будь готов к моему появлению!»). В ответ на мое «ты у меня уж такой!..» – ответила: «Ничего особенного, но в общем ничего».

Заканчиваю Семенова. Заходил Боб с майским жуком на сосновой ветке. 5.30 – пошел посмотреть телевизор («В мире животных»). Песков увиделся, как родной, даже дрогнуло что-то: ведь и с ним связано много утешительных часов в Алином кабинетике нынешней тяжкой зимой. 8 час. у Фиры на пирогах по случаю полгода жизни маленькой Яшкиной Лизаветы. Смотрели комические грузинские фильмы. (Копель закатывается хохотом, как ребенок). Т.М. – в баню. Я – с оставшимся здесь томиком Бунина («Кострюк»),

6 июня.

Воскресенье. Ночью дождь. В 9 час. утра – хрустальное утро. 11–2.30 ходил: улочкой Вильде, улочкой Карья – к Гликману. Его нет, зато есть Тая с дочкой и внуком (?!). На море – безоблачно. Подувает ледяной бриз. Бурлят отмели. Очень хотелось пройтись до конца пляжа, несмотря на помехи дыхания, но побоялся ветра и дошел только до повертки к церкви, и то частью по Айе, где ветра нет. Заходил к Синёвым – не застал. Но, видимо, они здесь: стоит лопата и дверца в парник открыта.

Домой шел по Нурмэ и через парк. Посидел на пеньке против беседки и отражения ее у прудика, смотрел, как трогательный дядька с мальчиком пускали самодельный кораблик. Ивы еще далеко не летние: не развесили своих серебряных прядей. Вообще же – «по старым книгам» – весна кончилась, началось молодое лето: цветет сирень, по полянкам, вдоль канав, сплошное золото одуванчиков.

4.15 звонок Али: «Собираюсь и ничего не соображаю: платье надо, флейту надо… Едем сегодня в 9.15. С директором [Стрижовой] в купе. Вчера с «Сами» [А.Д. Бушей] были на симоновском «Борисе Годунове»: великолепно управляется, и все компоненты хороши». О новой разлуке: «Ведь мы друг к другу будем даже ближе, чем сейчас, – напротив будут наши берега». «У меня Пенелопа [Ирина Уразова], принесла лекарство». «Твой портрет мне все время говорит: не болтай долго, я тебя жду в кресле/»

В 5 часов пошли с Копом на реку – проверить, как лодочные дела (куда-то пропали весла). Застали Бутлера на берегу красящим мою лодку. Посидели часов на опрокинутых моторках. Солнечно, но очень свежо и над заречьем появились «кошачьи хвосты», а с моря тянется тонкая хмарь. На обратном пути навестили непроглядно заросший участок Веры Михайловны. Копель с интересом все разглядывал, расспрашивал. Потом были у Лидии Александровны. Цветущее ее царство набирает силу; краски, тончайшие ароматы, пестрые, веселые «народцы», цветущая алыча, незабудки под ней, белизна облитых цветом яблонь. Сидели в тени у дома целый час и подзамерзли изрядно. Проходя лагерь, вдруг решили зайти к начальнику, по поводу рева динамиков. Визит был, кажется, не безрезультатен. Полковник в отставке был корректен, но, конечно, малоприятен.

Дома были в 7 и голодные. Я устал за день (много ходьбы), забалдел от солнца и воздуха и визита к «начальству» в лагерь. Промерзли оба сильно. Получили от Фиры разрешение на рюмку водки. И вот: только поели и выпили, вдруг, смотрю, на часах 7 час. 20 мин. Аля-то вот-вот уедет… Рванулся звонить и не позвонил… вдруг, мол, уже не застану или будет это «не в жилу». И вообще, не знаю почему… но не позвонил. Верно, не подумал об этом вовремя потому, что все это долгое время звонила всегда она. И наш сегодняшний разговор отложился во мне как прощание напутственное, непосредственно относящееся к отъезду… А вдруг она поджидала звонка, все-таки поджидала?! И конечно же, случилось все это в наказание за грех опять появившейся водки. Хоть и капли, а водки. Мало того, пока делился с Копелем этой всей бедой, прозевал и момент отбытия поезда… Посмотрел на часы, глядь, а на часах уже 9.30. Ох, беда… Господи… Господи. Не знал, что и делать… Вечером Копель позвал смотреть юбилей Толубеева. И было это утешительно и правдиво, не в пример пресловутому 200-летию Большого театра.

7 июня.

Понедельник. Пасмурное, тишайшее утро, моросит дождь. Т.М. ходила в центр, потом затопила большую печку. Я записал день. С утра было очень тяжко: и вчерашние «события», и опять «все вообще», и Алена где-то за границей… На сей раз не прозевал ни часа ее пробуждения, ни «подъема» в поезде, ни прибытия… День полеживал, подремывал, почитывал Бунина, вспоминал Тишку, где-нибудь с горя и одиночества спящего клубочком. Тихо сегодня и тоскливо и у нас: Алена ведь не позвонит и не знаешь, что она, как она…

В 6 часов посветлело было. Погулял вокруг дома и по дороге вдоль бывших… Бейлисов. Виделись и обменялись приветами с Юмкой. Но к вечеру вновь занесло, похолодало и пошел дождь. А читаю я – «Веселый двор»… ох!

8 июня.

Вторник. Утром битва небесных воинств: на безоблачное золото всходящего солнца надвигаются с моря легкие перистые авангарды тучек. За ними облака, несущие длинные тени. Солнце пронзает их золотыми мечами. Клубящиеся тучи наползают ближе; солнце, поднимаясь, прорывается сквозь них потоком лучей… Но тучи все же одолевают – закрывают солнце толщей мрака и ненастья.