Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 51 страниц)

1973

Дом творчества кинематографистов «Репино»

18 марта.

Воскресенье. Вчера не уложили моего чемодана: у Али был концерт с Рождественским. Кроме того, оба испытывали отвращение к процессу сборов. Поэтому выехали с Володей только в 4 часа сегодня. До оскомины знакомая дорога, грязный снег, встречные «воскресные» «Волги». 5.30 – прибыли.

Большая двойная комната. Зябко, пусто, безрадостно и безразлично… В столовой – чай, Норка Бейлис. Раскладка. В 8 часов кино. Французская картина про жену, сделавшую косметическую операцию лица, ставшую красавицей, и про мужа, застрелившего за это хирурга… Последний кадр: лицо жены, смотрящей вслед самолету, уносящему ее счастье, любовь и будущее… Странно было вспоминать о людях, мечтающих о Будущем существовании. После сеанса знакомый стеклянный коридор с приникшей к окнам ночной тьмой и слабо озаренный изнутри дома снегом… Приступ отчаяния, тоски, одиночества: бежать… но некуда бежать сегодня… Умные утешения Норки.

19 марта.

Понедельник. После завтрака – в аптеку. Голубой день. Иду бережно: медленно, шаг за шагом, т.к. не только отучился ходить, но и просто дышать. После 2-х месяцев сидения в комнате морозный, чистый воздух воспринимается как прямая опасность ожога. <…> Из аптеки пошел кружной тропкой, а придя, сидел на солнце у входа в Дом среди немыслимых «прикиношных» дам и Норки.

Солнце уже сильное. С огромных сосулек под окнами струится частая капель. Воркуют голуби. После обеда вновь в аптеку. <…> По-весеннему тревожно вечернее солнце, зелень осиновых стволов, багрец кустов [нрзб], холодный ветерок, брызги от машин… Встреча у аптеки с дядькой, срывавшим почки осины. Вечером кино «Земля до востребования» (фильм о нашем разведчике). Повсюду здесь, в Доме кино, сквозняки и что ни помещение, то другая температура, опасаюсь простуды…

20 марта.

Вторник. Ночью почти не спал, маялся, вертелся. После завтрака лег доспать, а уже через час проснулся с сильнейшим насморком. Весь день просидел дома, глотал всякие таблетки, капал в нос, мазал его всякой всячиной, читал мудрого своего старика – Лескова («Некуда»). Читать его надо медленно и очень внимательно; он рассчитывает на терпеливого, «работающего» читателя.

За окном серо и вьюжно. К вечеру носу полегчало. Пошел все-таки в кино. Сел, где не дуло из окон и дверей. Фильм бездарный и глупый, под названием «Борьба с тенью». О молодом советском «вьюноше», боксере.

К Але звоню не часто. Разговоры наши кратки. Она обрекла себя на работу на износ. Основания у нее для этого, безусловно, верные: добывать доцентуру и переход в Консерваторию (исходя из вероятного моего близкого выхода из «игры»…). Не знаю только, выдюжит ли?? <…> Страшно все очень. Сегодня просил ее позвонить Золотову и отменить съемку фильма обо мне: не хватает мне этой съемки вдобавок к Японии, Риге и осенней Югославии?! Перед сном затащил к себе Норку, поплакался немного, наглотался лекарств, выпил сладкого кипятку с булкой и снотворных и покорно, один улегся спать. Покорно, как в детстве, когда болезнь бывала уютным лишним поводом, чтоб почувствовать себя укутанным и безопасным в заботе и любви мамы, папы, фрейлины… и даже горничной Маши.

21 марта.

Среда. Крепко, беспробудно спал. Проснулся, прислушался: здоров! И нос почти в порядке! 10.20 – пошел пройтись. В сторону «Композиторов» не дошел: много снега. Сделал кружок мимо аптеки и посидел на угреве около дома. К себе в комнату вернулся в первом часу.

День сияющий, морозный. Крепкий ветерок качает сосны. По лесу летит снежная пыль. Низко над лесом бегут редкие мелкие тучки. В синеве неба уже начали краснеть прутистые кроны берез. Ярко зеленеют фисташковые стволы осин. Лес полнится весенним вороньим граем.

У себя, сел почитать. Стук в дверь: Алик Мнакацанян. Посидел с часок, все ужасался делами в Консерватории. После обеда опять с Лесковым и записал дни, чего, по правде говоря, совсем не собирался делать сейчас за ненадобностью этого занятия вообще… Перед ужином мимо кочегарки взад-назад по лесной дороге. Бледное, чистое небо. Лес в предзакатном озарении. Стихающий ветерок пошевеливает кроны сосен. Тишина. Вдалеке – стрекотание сороки.

Кино. Таджикская картина «Невестка». Вопреки ожиданию, очень хорошая. Теплая, естественная, правдивая и очень живописная: барашки, верблюды… В уголке, под столовой, позвонил по автомату: долгий разговор с Алей; бодра, голосок живой, температуры нет уже 3-й день. Слава Богу. <…>

22 марта.

Четверг. В 3 часа ночи пробуждение: мое «реле» сработало. События со Светлановым увязались с поведением Симонова и мгновенно выросли до кошмара. Решил звонить в 7 часов утра Данилову и, может быть, ехать в Ленинград (!). В 7.30 встал разбитым, позвонил Данилову. Пока в Л-д не еду. После завтрака дремал. Никуда не пошел, конечно, но

1.30 сидел у дома на скамейке. День безмолвный, затученный, но светлый, тишайший – схимный. Высоко в небе с гомоном кружит большая стая ворон. Весенние их игры: пикирование на нижелетящую, крутые виражи, взмывание вверх, погоня друг за другом. В 1 час позвонил Але. Рассказал о своем светлановском психозе. Ехать, конечно, не советует и вдобавок всыпала мне за мое обвинение лабухов. После обеда дрема.

Разбудила Ирина, худенькая, геройски прошагавшая по лыжням сквозь сугробы леса, чтоб меня повидать. Пришла мокрая как мышь, сушилась, мылась. С ней, как всегда, тепло и утешно. Отвел немного душу и разрядил свою вконец сношенную психику. В 6 часов проводил ее до повертки у «лосевых ложков». Смотрел вслед, как в сумеречном лесу промеж темных стволов мелькал и скрылся ее красный платок.

В 6.30 звонил Данилову, но решили, что мне ехать в Ленинград не надо. Кино сегодня нет. В 8 часов, в гнетущей тишине комнаты, сел читать Лескова. Впереди 3 часа очередного терпения: Аля будет дома только к 11-ти часам вечера. Время прошло быстрее, чем ожидал. В 11 позвонил: Алена хорошая, приветливая. Домой пришла раньше положенного. Сказал ей, чтоб в вопросе своего приезда ко мне руководствовалась только тем, что ей самой надо и как ей самой будет лучше, чтоб, спаси Бог, не нарушить налаживающегося здоровья и душевного состояния.

23 марта.

Пятница. Приехали Шостаковичи. После завтрака: лесом – к ним. День бессолнечный, но налитой слепящим белым светом. За ночь выпало много снега, в лесу пушистая целина – ни следочка. Идти трудно из-за снега, да и с дыханием у меня совсем паршиво. Пройду немного, постою, отдышусь, бреду дальше. Шостакович встретил тепло. В коттедже уютно. Ирина – налитая, возмужавшая. Дали кофейку, виски. Шостакович тревожно жалуется на ухудшение в ногах и руках и на – впервые в жизни – столь длительный перерыв в творчестве: «Два года не написал ни нотки… Вот и не пью, а все лежу в больницах. Хочу начать пить. Вот давайте с вами выпьем как-нибудь».

Домой Ирина подвезла на машине. Дома подремал сладко. Сегодня «нутро» в относительном порядке. Говорил с Алей. Она совсем прежняя, теплая, соскучившаяся, влекущаяся ко мне, бодренькая.

После обеда еще подремал в кресле и еще раз пошел продышаться: лесной дорогой до полотна и кругом – обратно. В природе резкая перемена: небо тяжело затянулось, сильно потеплело и, несмотря на отсутствие солнца, началась резкая оттепель: на шоссе замесилась снеговая кашица, по обочинам бегут ручьи. За какой-нибудь час рухнула зима, и «Весна света» перешла в «Весну воды».

Иду с трудом: влажно, парко, давяще. Со старостью все медленнее работает организм, сам себе становишься тормозом. Напрасно сердце, учащенно трепыхая, старается восстановить ритм обмена: движение будет все медленнее и медленнее, пока не остановится совсем, задушив отчаянную предсмертную вспышку обреченного сердца… У железной дороги тоскливые дали путей, на шоссе – разбрызгивающие грязь грузовики; серо и одиноко.

Дома стал записывать дни. Но не дали дописать Нора с Мишей, принесшие кулек сахарного песку. В кино приехала Ирина Шостакович, сидели с ней рядом (картина французская «Старая дева»). Проводил ее до машины. Тьма кромешная, еще потеплело, и идет частый, неестественно теплый дождь; звонил по автомату Але насчет того, стоит ли ехать ей в сырость и как одеться.

24 марта.

Суббота. 10.30 на скамейке у дома. Тихо, солнечно, продолжается сильная оттепель. При этом ветерок, против всякой логики, веет с северо-запада, от залива, отчего воздух еще чище и живительней. Вороньих голосов почти не слышно, уж не начали ли нестись в связи с таким потеплением?

С 11 до 2-го часа пошел до станции Репино, через репинский центр. Густыми косяками по парковой аллее идет предсубботний пенсионер, «пердовики и пердовичихи». Сидел на станции, «вникнув» в окружающее, потеряв чувство времени и самого себя. Совсем как при «волхвовании» Природы?! Вспомнился батюшка Александр с его: «Смерти не боюсь, но к жизни привязан». А я-то все еще думаю, что к жизни я не привязан, что не нужно мне ничего, что умер я… Вранье это: так же жаден к жизни, как в юности! За внешними омертвевшими слоями души (с ослабевшими силами тела) сердцевина моего существа будто даже и не жила еще – так иссушающе горяча жажда ее брать, осязать, видеть, обонять, слышать Бытие… «Вещное» Бытие. Пусть оно даже является в виде субботних пенсионеров, проносящихся переполненных электричек, вон тех двух собак, готовящихся к драке за будкой станции, или паралитика-инсультника, присевшего около меня на скамейку. Выходит, что и я, как отец Александр, «привязан к жизни», но только, в отличие от него, смерти боюсь до смертного ужаса… (Человек, бросившийся на шею дикарю, угрожавшему ему топором, – скорей бы уж!) Хотя приближение и близкая неотвратимость ее заставляет казаться иногда, будто есть какая-то готовность к ней, что будто приятие ее в самом деле существует… и будто оно и есть сегодняшняя реальность.

Домой пошел лесной дорогой. Присел на приступочке у Колиного дома; теплынь. Влажный снег на дороге садится под ногой, в следочках кой-где водица. На крыльце одного из киношных коттеджей на солнышке – два кота. Когда выходил из дома, на дороге была группа: «московская» мама с сынишкой и червеобразный, ушастый, прыгающий вокруг них щенок, а махонькая собачея облаивала их со своего «собственного» крылечка: «не смейте, мол, ступать на мою территорию!»

Перед обедом заглянул Мнацаканян, плакался на свои личные дела. Позвонил Але: выезжает в 3. После обеда прилег, дремал и любовался на трепетную игру бликов на стене, отражающих световые вспышки падающей на балконе в талую воду капели и скользящую по воде волнистую рябь.

В 4.45 пошел проверить, как Аля. И в это время ее появление. Сидела. Отдыхала. Потом прилегла, закутавшись в «пунхо». Усталая, с разъезжающимися глазками, в шоке переезда и новой среды. Меня «посасывают» незаписанные дни и нарушенность холостого порядка в комнате (?!).

В 8-м часу на ужин. Субботний бедлам: наплыв «гостей», шум, тетки не успевают обслужить, жарко, слепящий свет от желтых занавесок на окнах… Появление Ирины Шостакович. С ней к нам. (О Мите, Баршае! Четырнадцатой симфонии Ш., дирижерстве Ростроповича, записях, о том о сем. Утомительно.)

В 10-м часу Аля ее проводила к машине. Рано легли. Очень жарко как-то.

Аля – настоящая!!!

25 марта.

Воскресенье. Оба плохо спали. Но проснулась Алена хорошая: на подушке – два «синих цветка». После завтрака – «и стирки всякие», и сон, конечно, глубочайший. С 12.30 до 1.30 на скамеечке у дома. Теплынь. Снега на глазах тают. По дорожке бегут струйки, искрятся, уносят пузырьки воздуха, кусочки снега, рушат хрусткие льдинки, скрываются под снег на обочинах… Веет свежий ветерок. Сидим, подставив солнцу носы. Красивый папа с мальчонком, упорно набирающим в резиновые сапожки снег; «московская» мама с детенышем, всякие вновь прибывающие кинодамы и господа во всяких кожах и мехах.

После обеда сон. Проснувшись, любовались на (по-вчерашнему) играющие и несущиеся на стене блики, на причудливые тени «жучка» и стерегущую его «щуку», на рисунок прямых и отраженных солнечных пятен… Потом сел записать дни, Алена – с А. Толстым («Хлеб»). Кино: «Комитет 19-ти». Потом Нора и Миша у нас. Шампанское.

26 марта.

Понедельник. Ночь. У меня: сознание невыполнимости всего предстоящего, неодолимость (Япония, лето, осень…). Небывалое чувство безнадежности; главное – физическая несостоятельность… (сердце болит). У Али: чувство полного одиночества в окружении общего предательства. <…> За окном теплынь, солнце, капель. Вторично проснулись повеселее. Опять разговор: как спастись от поездки в Японию? Конечно, выхода не нашли. Выпили кофеек и 2 часа сидели в мягких креслах на балконе, в солнечной тиши. Вороны, летящие парами. Два события: на балконе снег стаял, появление первой мухи и крапивницы, пьющей воду из лужицы. Приезжала Ирина Шостакович. После обеда – сон, Аля на тахте в уголке. Проснулся голодный. Кофе. На стене сегодня нет пляшущих отраженных бликов: лужи на балконе высохли, капели тоже нет. О треске нынешнего качества, картошке обмороженной (целыми поездами), о Системе, «Суслике» и его роли и о пр. Потом долго о [ритмической] фигурке (Гендель; Шостакович, начало Пятой симфонии) и прочих трудностях фразировки, расчете дыхания. Много о моих и Алиных путях в Любви. Наконец, о конкурсах и о гибели старичка-сапожника Ивана Семеновича. Проговорили почти до ужина. Кино: «Звуки музыки». Прелестно!

27 марта.

Вторник. С утра оба вялые. После завтрака дремал. Вышли посидеть на скамейке. Появилась Ирина с пирожными. Когда уехала, пошли побродить. К лесной дороге не попали: непроходимая лужа. Встреча с псиной и угощение ее колбасой отдыхающими. Часок походили дорожками вокруг дома. Серо. Просвечивает солнце. Но зябкий ветерок. На дорогах снежная слякоть. Снег стремительно тает, почернел от слоев вытаявшей, опавшей за зиму, хвои. В лесу оголились кочки, высунулись черничные кустики; под каждым деревом кольцо проталины. Все это показалось сначала неуютным; но когда представили себе возвращение в город – обернулось счастьем, почти раем.

С воронами я ошибся: еще только строят гнезда, носят прутики и веточки и большими стаями ведут брачные игры. Вот, расселись за домом в березовой роще, галдят хриплым хором, что-то решают нам неведомое. Аля узнает голос какой-то своей знакомой, особенно крикливой вороны, живущей где-то за дорогой, напротив нашего дома. После обеда оба в сон. В 4 час. проснулись. На стене полосы яркого солнца, за окном голубой, разгулявшийся денек. 4–5.30 Алины мысли в связи с моими записями. Прошлое записанное всегда лучше прошлого, когда оно еще было настоящим. Ибо записанное – оно уже преодолено, оно мое, зыбкий «мостик» его преодолен мной. Преодоление его стало действительностью, оно – мое. Будущее же состоит из надежд и намерений. Надо быть, знать, ценить только настоящий миг. <…> 5.30–6 на балконе. Предзакатный час. Солнце за вершинками леса. Скоро повеяла вечерняя стынь, набежали тени. Кино «Медная башня» (чешская картина, нудная и надуманная). Устал, недомогание какое-то. Зашли Мишка с Норой. Каким-то образом разговор набрел на тему Акима [Козлова]. Нахлынула «филармония», стало совсем «сумно».

28 марта.

Среда. Тягчайшая ночь. Сердце болит. Опять задавило сознание неодолимости предстоящего, страх, что «не выдюжить» всего чисто физически… Встал с сильной болью нервов… Аля проснулась хорошо, отдохнувшая, но тоже скоро заболела головушка. К сожалению, мое худое состояние (к счастью, немного) прорвалось: придрался к Але, что не так налила термос, дала мне с собой не те носки, что на столе оставила что-то не по-моему. <…> После завтрака спали до 12-ти. Встал с намеком на головокружение (еще не хватало?). Вынесли на балкон шезлонги и стулья и сидели на воздухе с 12 до 2.30.

Солнечно, но дует свежий ветерок. Подошла Нора. Заезжала ненадолго Ирина Шостакович. Норка интересно и ярко рассказала фильм (с участием И. Монтана). После обеда Нора заставила Алю принять таблетку и лечь в постель. Я тоже дремал до 4.30. Потом налил себе и Але кофею. 15.15 Аля стала укладываться, сижу и потихоньку дрожу в «ожидании часа» ее отъезда… Сидели друг против друга грустные. Солнце ушло, стена погасла. Аля: о девочках, о семье Жанны, о Данилове, о «возрождении» В. Федотова, его натуральных флейтах, его выступлении в Малом зале, игре на «piccolino» [блок-флейте], которая звучит как «хрустальные подвесочки под ударами молоточков гномов», и о наших оркестровых преступниках: на днях у Федотова кто-то на эстраде пополам перегнул клапан?! Закончила сказкой о мальчиках с коротким и длинным именем.

В 6.45 вышли на скамейки. Подошли Миша и Нора. Скоро подъехали Шостаковичи, и в 7 час. Аля уехала.

Поднялся в столовую. С моего места видна скамейка, на которой только что мы ждали с Алей машину. Показалось, что мы с ней все еще там, зримые, осязаемые, одновременно сосуществующие самим себе: ушедшим… Есть какие-то переходные мгновения, когда ушедшее еще не стало полностью прошлым: есть кадры Бытия хоть исчезнувшие, но еще зримые, осязаемые и существующие в какой-то своей реальности… В 7.55 позвонил. Аля уже дома. Кино: дрянная, крикливая «приключенчески-разбойничья» румынская картина. Вспоминаю свою мысль о возможности «великих» деяний у малых народов… Простился с Аленой, лег рано, но очень долго не спал: вставал, курил, читал Лескова.

29 марта.

Четверг. В 9 поздоровался с Алей. Она хорошая, бодрая. У себя открыл дверь на балкон. Утро – теплейшее, тишайшее. Березки стоят как вкопанные, не шелохнутся. Воздух – хрустальный. Солнышко сквозь дымку ласково пригревает. Сел писать дни. Писал почти до 12-ти. Вынес шезлонг: посидеть, подышать на балконе. К 1 часу пришла И. Шостакович. Рассказывала про вчерашний их визит к Тищенко. Скоро озябла, пошли в комнату. Все наседает на меня: «Надо больше дирижировать, ездить, делать новые вещи, нельзя уходить – погибнете сразу…» Что им всем отвечать? И правда это, и неправда. И верно, и совсем неверно. Сложно, все противоречиво, а главное, выбора нет и СИЛ НЕТ. После ее ухода – почитал. Читал и после обеда. Потом часок дремал. Проснувшись, вновь сел с Лесковым. Закончил 2-ю часть.

А денек тем временем нахмурился, небо затянуло. В открытую форточку ветерок наносит непрерывный гул машин со стороны шоссе: видимо, очень влажно. В 5 час. дня пошел дождь с мелким снегом. Рано стало темнеть. Так я и не пошел никуда: посиживал, почитывал, прислушивался к обрывкам смутных мыслей и ощущений… и так до ужина.

Появились дядьки из телевидения ФРГ, но я их не принял: отъехали ни с чем. После ужина с Ириной Ш. ездили в Зеленогорск на переговорный пункт. Странное впечатление: темнота, редкие фонари. Поблескивает мокрый асфальт, уходящий в ночь, и нигде ни души, совсем как зловещее начало трагического финала!

Дома – читал. В 10 часов позвонил к Але: она уже в постели; рядом «землеройка», ночующая эти дни у нас.

30 марта.

Пятница. Утро и весь день в тумане. Похолодало, стынь, тишь; укутанное мглой, потайное действие Весны. В 9 часов утра звонок Але: уже в кухне, «на ходу». <…> Заезжала И.Ш. В 1-м часу дня поехал с ней. У Мити – Радчик, Ашкенази, Котикова. Шостакович «болтает» опять о двухлетнем своем бесплодии, Рахманинове, обязанностях «хорошего» гида в музеях, о случае с Тухачевским, взявшим где-то в музее на себя обязанность гида, по причине малограмотности последнего. Обед с Шостаковичами. Ирина отвезла меня домой.

На выезде из ворот застряли в мокрой мешанине снега, Вызывали «трех мушкетеров» с лопатами. 4 часа – дома. Дрема. Чтение. Зябко. Что-то смутно на душе. В 6 часов звонок к Але. Ее плодотворный день: утром репетиция с Тищенко (концерт для флейты с орк.), потом репетиция в оркестре и после нее еще репетиция с Тауэр.

Вчерашние немецкие телевизионщики толкутся у Оника (??). Зоя [Стрижова] на партсобрании хорошо осадила 2-й оркестр. Еще чтение. Японский фильм. Мой шок от наглядности предстоящих японских дел… 10.30 с Норой звонили к Але.

31 марта.

Суббота. С 10.30 до 11.30 – до гликмановской горки. Пасмурно, тихо, но от снега тянет холодом. По дорогам много вытаявшей земли. В лесу снега совсем слабые, лежат неглубокими, рыхлыми пластами. Воды нынче почти совсем нет: слышал подснежное журчание только одного ручейка. Бывали годы, когда здесь весной весь лес полнился колокольцами, журчанием и даже шумом множества родниковых ручейков – песней воды.

Идется вяло, ноги тяжелые… Дома надел шубу и целых два часа сидел дышал на балконе. Холодноватая, немая тишина. Даже ворон почти не видно и не слышно. Прилетела пара синичек, перепархивала в березках.

Пришли три местные псины, расположились около меня. Тигровая беременная сучка, грудастый кобель (видимо, ее супруг) и рыжий кобелишка, тоненький, тонконогий, поджарый и робкий. Их молчаливые, но такие выразительные мизансцены, окончившиеся добровольным уходом рыженького.

Подошла Нора с Мишей; рассказывали о своих нарвских делах. Заезжала на минуту Ирина Шостакович. Нора и Миша оставались до обеда. Беседовали о вкусной еде, о черепаховом супе, об эстонском супчике из креветок, об икре, блинах и пр. и пр. Зябко сегодня в комнате. После обеда забрался под два одеяла и крепко заснул. В 4 час. сел с Лесковым. В 5.50 закончил книгу.

За окном серо. Спускаются ранние сумерки. Обступило глухое молчание. И тихонько сосет сердце, будто тянет его кто-то за тонкую ниточку… Будто прицепилась к нему мышка и виснет неподвижно. «Некуда»…

 
Одиночество в молчаньи на часок или ненадолго – отдых.
Одиночество в молчаньи надолго – удушье, тюрьма
Одиночество в молчаньи навсегда – могила…
 

Но как же это?! Как представить это? Волосы дыбом?!! Да! Но там не будет времени? Там не будет и «навсегда»? Ибо минует там Все мгновенно («момент вечности»).

6.15 – звонил к Але: собирается на концерт (Дмитриев: Рахманинов). Кино: одесское шарлатанское безобразие. Жарко, дышать нечем, тоска, устало сердце… После кино внезапное появление Ирины Ш. <…> Посидели у меня. Ирина в смуте, в очередном своем замкнутом «пике» (о Полноте и Покое…). Проводил до машины. Рассказала сон Д.Д., от которого он проснулся в страхе: шел с ней вдвоем по краю пропасти. Около 11-ти позвонил к Але. Долго говорили. И как чудо, от нее, от ее слов, от ее сердца и существа пришли ко мне эти самые – Покой и Полнота! Вернулся к себе в комнату освобожденный, спокойный, с ровно бьющимся сердцем, лег спать и сразу крепко заснул.

1 апреля.

Воскресенье. Утро светлое. В 9 к Але: через 15 минут уезжает. К 11-ти выглянуло солнце. Писал дни до 12-ти. Заглядывала на минуту Нора, тянула на улицу. Не пошел, остался дописывать. Сидел на балконе с 12 до 2. Появилась Ирина Ш. <…> Долго обо всем разговаривали. Д. Д. закончил вчера 1-ю ч. нового квартета.

Проходившая Ася Соловьева поздоровалась с И. По-видимому, приняла ее за мою жену. А Нора потом с подмигиваньем сказала: «Опять у вас была дама в норке?»

После обеда подремал и в 3.30 пошел в сторону станции. Веселый день, в бодром северном ветре. Высоко в синеве плывут редкие прозрачные чешуйки. Снега на открытых местах почти не осталось. Только в тени домов да под деревьями лежат потемневшие лепестинки, отороченные ледком, роняющим светлые капли. Синеют лужи на огородах. Кудлатая, пожухлая прошлогодняя трава и та радует и будто и сама радуется. На тополях налились почки. Громады их крон на фоне бледной выси неба выглядят набрякшими и особенно мощными. Ярко зеленеют сосны. Ослепителен на солнце смуглый румянец и белизна берез. Вершины олешника рыжеют массой крупных сережек: вот-вот запылят.

Упоенно щебечут, трещат, заходятся песней скворцы, славословят свой день нежнейшими, умиленными посвистами.

Посидел на станции, потом перешел полотно и попал в уютную, уставленную разноцветными, ухоженными, явно личными домиками улицу под названием «Привокзальная».

Почему-то не рванулось, как когда-то, мое «очажное» начало – иметь вот такой домик. Видимо, и этот неутоленный уголок души почти перегорел, «избылся». Конечно, если удастся Але ее строительство, я восприму его как чудо и буду счастлив и за нее и, конечно, если доживу – то и за себя. Но пока еще нет ничего и не надо. И совсем не надо и думать об этом. Показалось, что из частого леса, примыкающего к домикам, послышалась песня дрозда. Может ли это быть? Так рано?

Дома был в 5.30. Посидел еще на солнышке, а потом записал эти строки. В 6.30 позвонил Але. Потом поздравил с днем рождения Александру Дмитриевну [Бушей]. Около

7-ми часов поползли над лесом тучи с северо-запада: быть перемене. 8 часов, югославский фильм «Свирепый». Слабо и бутафорски. В ожидании звонка к Але (у нее опять концерт с Дмитриевым) сидели в пустынном коридоре с Норой и Мишкой. Они нет-нет да клонят к «своим» темам гликмановского толка. 10.30 позвонил к Александре Дмитриевне. Аля уже там, в гостях по случаю дня рождения «Сами». Возбуждена, еще вся в атмосфере своей удачной игры; разговор быстро закончили. У себя прочитал комментарии к лесковскому «Некуда». Комментарии, конечно, с сильным душком. Заснул благополучно.

2 апреля.

Понедельник. Как и ожидал, утро пасмурное, холодное, ветреное. В 9.30 позвонил Але. Собирается в Консерваторию. Вчера ушла от А. Д. в час ночи. Было уютно и «весело». Димка сказал Але: «Когда вы у нас – это всегда бывает весело, и тогда у нас как весна!» Конечно, пока говорили, у нее убежало молоко…

До 11 писал вчерашний день. В аптеку. Серо, промозгло, ветрено, совсем (было бы) похоже на осень, если бы не всепроникающий Весенний Свет.

Дома у меня Нора, все со своими темами. Вскоре появилась Ирина [Шостакович] и была долго, почти до самого обеда. «Расскажите веселое, о гликмановском вчерашнем обеде» и т.д. и т.д.

С обеда совсем потемнело, небо заволоклось низким пологом хмари. На душе тоже тяжело и печально. Придя с обеда, лег подремать, но и в дреме была тяжесть и тревога. Встал в 4: на балконе мокреть, моросит дождь. Вот и хорошо: к Шостаковичам не пойду. <…>

Сел за Шовена. Вновь заглянула Норка (о закрытых просмотрах, гороскопах, кошках).

К 6-ти проглянуло бледное солнце. И тут все-таки позвонила И.Ш. Пришлось ехать к ним… Дальше произошло то, что и должно было произойти: сколько-то посидели за курицей и водкой, смотрели даже торжественное заседание по поводу Рахманинова, Шостакович вскоре отстал, – а я… упился и вскоре потерял память. Прибыл домой в тягостнейшем виде. <…> Дома Миша и Нора около меня, какая-то моя агрессия к какому-то дядьке, пьяный разговор с Алей, звонок к И. Шостакович и т.д. и т.д. И тут же медленно, медленно проясняющееся осознание всего, что опять натворил…

3 апреля.

Вторник. День Суда…

Он начался с прихода вчерашней старушки-дежурной, которой я вчера от пьяных щедрот насовал пятидесятирублевок. Пришла со слезами отдавать их.

Позвонил Але. Она, к моему удивлению, как и всегда, не занимает прокурорской позиции: ласково, тепло, полна чувства поддержки мне, все втолковывает мне, что случившееся – пустяк.

Потом понесся к Норе выяснять подробности содеянного мною вчера. Завтракал в 10, когда все уже разошлись… Звонок Ирины: «Нигде не болит?», «Возьмите билеты в кино…» Попытка сна. Но заснуть немыслимо. Сел на балконе. Холодно. Серо. Нора, Миша, с покупками. После обеда дрема, довольно долго. Пытку совести, стыда и на сей раз удивления случившимся, которая длится весь день, не стоит и пытаться рассказать, нет слов. Бог наказал гордыню моего самодовольства этих дней, все ходил собой довольный: «Вот, мол, какой я хороший и разумный, даже поправился и похорошел… (да! да!).

С 2-х сел за Шовена. Внимательно читал до самого ужина. В 6 часов звонил Але. В 8 час. кинокартина «Человек-оркестр». Если бы быть в нормальном виде, то, должно быть, очень смешная.

Около 11 в уголке под лестницей поговорил с Алей. Очень хорошо. Даже вроде бы полегче стал груз моей кармы, и с более светлой душой я вернулся в комнату, лег и заснул.

4 апреля.

Среда. На улице серо, безветрено, очень свежо. Свежо и в комнате. После завтрака долго дремал с «демпингом». Потом записал дни. Закончил в 12. Подошла Нора с «римлянином» Димой – принесла папиросы. Разговор о «хозяйствовании», обихоживание «любимых» вещей, квартиры. С 1 до 2 прошел до лесной дороги и по ней – до просеки и назад немного. Тревожно. Пасмурно. В лесу снег лежит отдельными пятнами; вся земля почти показалась на свет Божий. Последний это мой снежок нынче… После обеда – сон. Только проснулся (в 4 час.) – стук в дверь: Ирина-«худенькая». О чем только не переговорили мы с ней. Иришка, близкая и простая, и без выкрутасов, любит меня и Алю искренне: с ней хорошо. Ушла в 6 часов. Позвонил Але. Все хорошо, но есть и очередное, как Аля называет, предательство: «землеройка» изволит отбывать на дачу с 1 июня!!! Очень я расстроился сложностями, возникающими в этой связи. Ведь мы будем отсутствовать (если будем живы) почти 5 месяцев?! Выдюжит ли такой срок старая, глухая наша Евгения Васильевна?.. Почитал немного Шовена. После ужина – кино: югославская картина о женщинах партизанках. Очень плохо. <…> После кино в пустом коридоре беседовали с Серг. Марковичем Млодиком о старых годах, о старине, петербургских строениях, памятниках, о Коломне и об изысканиях его жены в области этой самой Коломны.

Придя к себе, записал день. Завтра будет некогда… До этого поговорил с Алей. Сейчас 11.15 вечера.

5 апреля.

Четверг. Встал рано. Светлое утро. Был заморозок: на балконе пленочки льда. 8.45 позвонил Але. Дома укладка. В 11.30 – Ирина <…> Ее печаль, прощение… и письмо от Д.Д. Была недолго. Быстро прошла мимо окон. Долго сидел, осваивал… Потом взял эти свои записи – перечел.