Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 51 страниц)

Сквозь дрему после завтрака услышал постукивание в окошко и топотню лапок по подоконнику. Выглянул: на лужайке толпятся, бегают молодые скворушки, верещат, перелетывают… Торжественный день сегодня: вылет скворцов!

Бог знает что творится с погодой: северный, штормовой ветер то наносит низкие сизые тучи, сеющие ледяной дождь, то распахивает во весь небосклон безоблачную солнечную синеву. 12 час. Пошел навестить Пигулевских. Холодно так, что даже в теплой длинной куртке было мне только-только, хотя шел я, когда было солнечно. Грохот и движение грузовичья по Партизани неистовые, не говоря о бензиновой вони. Вообще, в Усть-Нарве почти нет местечка, куда бы не доносился лязг или рык моторов. Все мало-мальски укутные, тихие улочки и старые, обжитые участки немедленно становятся средоточием клубящихся на них, ревущих, грызущих, лязгающих машин, точно специально спешащих уничтожить все мало-мальски живое и еще не раздавленное… Как это ни парадоксально, но самым сохранным, нетронутым за эти 18 лет местом на сегодня оказались развалины (!) «Виллы Ирэнэ», а также и пустырь между ними и школой.

Против нашей лавки большая рябина покрылась частыми белыми блюдцами соцветий. Пигулевские обрадовались. Увы, постарели, и (хотя больной числится она) как-то осел и обрюзг с прошлого года больше он…

От них, несмотря на бурю, все-таки зашел к морю – аспидно-свинцовому, катящему желтоватые гребни. Наползла синесизая, во весь горизонт туча; полил косой дождь, вперемешку с градом.

На минуту заглянул к Тае: Гаврила будет вечером здесь. Домой прошел через центр; от нашей с Алей столовой в Доме отдыха нет и следа: срыли. Потом мимо почты и пионерлагерей. Было 2 часа 15 минут.

Дома – тепло. Топится печка. Т.М. осваивает, обогревает радиатором свою «камеру» во времянке, хочет там переночевать сегодня. После обеда сон. Записал дни. Сейчас 5 час. 45 мин. Алена встает: ведь сегодня у нее концерт… Телевизор у Копа: прибытие Индиры Ганди, потом очередная чепуха. Чтение «Суходола» Бунина. Опять телевизор – «Мятеж»… и опять Индира Ганди в «Новостях». Перед сном Копель зашел и, в связи с переходом Т.М. в свою комнату, начал о ней мутить что-то на манер прошлого года… А потом все допрашивал, что и зачем я пишу?..

9 июня.

Среда. Последствием Копелевой беседы была очень плохая ночь, частые пробуждения, накрутка всех возможных бед… После завтрака неожиданная, глупейшая, первая за все время, стычка с Т.М. из-за молока (!?).

День синий, яркий, но холодный ветер по-прежнему раскачивает сосны. Никуда не захотелось идти, расстроенный, пошел в солнечный закуток, к кленику. Сидел там до 2-х. Все распутывал свои узлы… Пришел в дом. Полно в нем света, солнечно, чисто, радостно… по-Алиному. Как радуется она здесь всегда («на сосенки») и как хочет, чтоб и я был радостен… С приближением конца разлуки – как под гору катится и растет ком ожидания. И опять начинает казаться, что с концом разлуки придет конец и одиночеству… А мне сегодня совсем неладно… того и гляди потекут горькие слезы. Не то нездоров, не то «перетружен», не знаю… и стыдно, стыдно кругом. После обеда записал этот больной денек (4.30 дня). 5–6.30 слушал Восьмую Брукнера. Но с 3-й части что-то стало гудеть в проигрывателе. Пришлось прекратить: без Али не пойдет. Читал «Суходол».

В 8 часов пришли Гаврила и Тая. В новом каком-то качестве… Говорили главным образом о смерти… и возможных отношениях к ней (началось с нападения Тайсы на Солоухина… конечно). Пили чай. Ушли около 11-ти. За лесом поднялась полная луна.

10 июня.

Четверг. 11–12 круг: на море через «Мереранну»; в центр; к маяку; на реку; мимо тралфлота – домой. На море по пустому пляжу несется режущий, прямо-таки полярный ветер. Идти к заставе невозможно. Пляжем пробился к «Лайне», мимо Синёвых на Айю; тут захотелось прикоснуться к старым местечкам. Обошел «обеденную» тропку, заглянул в коридор, где был кабинет Петра Васильевича, зашел во все по очереди магазины – сапожный, галантерейный, в аптеку. Было так, будто перелистнул картинки старой, милой книги… Все-таки опять потянуло на море: прошел к маяку мимо «межколхозного санатория», остро пахнущих, только что постриженных газонов. Постоял под защитой высокого забора, что окружает его, но и здесь, несмотря на солнечный припек, очень холодно и зябко. Зато долго сидел в затишье над рекой у пристани. Тихонько тарахтели-маневрировали тральщики. Река курчавится белыми гребешками. Ветер несет по ней темные полосы ряби. Вольный простор, вольный воздух, вольный Дух!!. Невозможно привыкнуть к этому ощущению пронизывающей, хрустальной, вздымающей чистоты! На ходу ли, на отдыхе ли – не покидает тебя чувство наслаждения, упоенности ею, погруженности в нее!

Домой – вверх по реке, мимо тралфлота. Попутный ветер усердно подгонял и даже сквозь кожаную куртку холодил спину. Благодаря холодам все события в природе задержались. И поэтому, несмотря на то что сирень уже в полном цвету и лиловыми купами своими ознаменовала начало лета, все зеленое царство природы: листва, травы – еще полно первозданной свежести, яркости и такого веселья, какое бывает только в разгар весны.

Дома не захотелось сидеть в комнатах, побыл на лужайке. Но сморила дрема. Спал до обеда и после него у себя на диване. После чего записал день. (5.30 дня). Часок посидел у дровяного сарая в косых лучах вечерних, пока не поползли тени. (Тут же Муська и Стась.) Потом дома читал «Худую траву» Бунина. В 8 час. Т.М. ушла на телевизор, а я в натопленной кухне основательно умылся, как всегда «по частям». В 9 часов закончил Бунина. <…>

11 июня.

Пятница. Часто просыпался в сумраке и гнете всяческом. <…> «На воле» – все то же: густо-синее безоблачное небо, яростный свет, пронзительная чистота и все тот же ледяной ветер. Идти никуда не тянет, наоборот. Пошел сидеть в уголок к клёнику: здесь единственное местечко, где тихо и ласково греет солнышко. Прилетают сюда птички всякие – отдохнуть на заборе, повертеть головкой, потрясти хвостиком, тут же подцепить мушку… А то есть еще и такие, которые, внезапно возникнув на заборе, всплескивают над головкой крылышками, как ладошками, и при этом непрестанно низко кланяются, показывая белизну основания хвостика, («подорожник»?). В траве появились молодые колоски: скоро зацветут полевые злаки. Ветер стих немного. Я перебрался к сирени на лужайку. Налетают разрозненные выводки скворчат, преследуют стариков, непрерывно вереща, клянчат подачку. Те – не дают: идет урок самостоятельного добывания пищи. Кружат над участком чайки, пикируют, что-то склевывают в ящике для отбросов. Если на них, летящих, смотреть против солнца, то кажутся они очерченными серебряным нимбом: это просвечивает белизна махового и хвостового оперения.

До обеда дремал. Читал Бунина («Сверчок»). День ползет еле-еле. Не дождаться, когда же настанет завтра… сосет сердце, даже мутит немного. После обеда сидел на веранде. Хорошо, тепло, солнечно… Если не видеть и не замечать (это главное!) помех: слева развешанных у времянки пеленок, валяющихся игрушек, стаськиного матраца на дровянике, а справа не слышать духового оркестра и ударов барабана, несущихся из пионерлагеря…

Да я нынче почти и не замечаю никаких этих помех; во всяком случае, им не удается влиять на меня ощутимо, ибо они поистине – суть ничто! Но сегодня у меня немного «болят нервы»: видимо, переборщил вчера с пребыванием на ветру и солнце. Поэтому, наверное, и пойти никуда не захотелось утром. С 5 до 5.30 записал день. Попытка читать «Вестник» (очень, очень много хорошего). Но потом решил прекратить, т.к. сижу «на юру»; лучше потом. 6–8 кофе у Копеля с приехавшим главным архитектором Нарвы (его предложение оформить мне сосновую горку во временное пользование!).

Ужин: макароны и …бигуди. Прибежал Копель: в телевизоре Симонов с увертюрой из «Руслана». 10.30 – один. Перед сном еще приход Копа: рассказ об извлечении нитки из шва Лидии Александр. Гордзевич.

Предстоящий этот приезд Али сюда напоминает некое (правда, продленное) свидание в условиях некоего заточения… Свидание скоро кончится, а я останусь в своем заточении, в заточении в самом себе. <…>

12 июня.

Суббота. Высокая белая облачность с голубыми прорешками. Очень свежо. К 11-ти тучи ушли, все опять синё и солнечно и… очень холодно. 12.20 – звонок Али: «Где вы все? Давно звоню! Здорова». На мое предложение не надрываться и не ехать сегодня: «А ты хочешь, чтоб я два дня надрывалась?!»; «Все прошло хорошо; выехали из Турку в 6 часов вечера, а поездом – в 10 часов. Разбудила таможня, а мы сразу заснули! Выеду часа в 2, буду часов в 5. Не сиди зря на крылечке».

Читал газеты; был у Фиры на веранде, поспал в спальной, заходил опять к Копелям… а на часах еще только 3 часа. Почитал «Вестник» (за окном на заборе появился «птичик» с сынишкой: угощает его бережно какой-то букашкой).

4.45 Аля с Тишей в машине у калитки. 5.30 – обед. Тиша чувствует себя дома. До 9-ти вечера рассказы Алены о Финляндии: «бекары», ее отсыиание (!!), режим, комнатки, тишина. О «Борисе Годунове», о Юре [Симонове], золотых перчатках Бушей, о том, как все на них с Аленой пялились, сидящих в первом ряду. О событиях в Мариинском театре, о Крастине, поедающем Федотова («Лоэнгрин»), О Консерватории, о «наоборотах» во впечатлениях на экзаменах и великолепии самых малых «мышей». О «Левше» – с увлечением, в красках и подробностях. О том, как много сделала дома: книги, порядок, белье. Тиша все время, пока Аля рассказывала, тут же с ней… и никакие философии не лезли в голову, а просто было Благо, и Хорошо, и Добро. Вечером на веранде как-то незаметно и легко Алена собрала свой велосипедик.

13 июня.

Воскресенье. Троица. Дал Але спать, пока сама не проснулась. (Тишкина заспанная рожица, вылезшая в ногах Али из-под одеяла..

День серый. Идет дождь. Очень тихо (непривычно!). Голова у меня очень «худая» почему-то, давно не было такой: то ли от резкой перемены погоды, то ли от незаметного, но сильного и непрестанного напряжения истекших недель, и особенно последних дней, получившего с появлением Али свое разрешение, утоление и естественную реакцию. После завтрака Аля занялась: доделала все с велосипедом (накачала), распаковала и зарядила новый обогреватель, проверила и привела в порядок проигрыватель.

Вернулась Т.М. с газетами. Аля читала их на диване. Я дремал. Потом в общих чертах изложила планы будущих поездок оркестра (в Австралию – 1978, Италию и т.д.) и свои правильные ответы на эти темы, данные ею Стрижовой. («Господи! 1978 год!»)

В 4 обед. После обеда Алена легла спать в спаленке. Я, тоже немного подремав там, сел и записал последние деньки. Сейчас 5 часов 40 мин. Тучи поднялись, проглядывает тихое солнышко. Кроны сосен, листва березки и кленов неподвижны. Голова моя тоже пришла в порядок. 6 час. Аля проснулась, сели пить чай. «Проснулась и не знаю, где я, что я, то ли легла на ночь; куда бечь?» Затем рассказала, как в недавние холода в Ленинграде купила шерстяные портьеры для спальной: сразу стало тепло, темно, тихо; о том, как была в гостях у Ирины, об Ирининой улочке и Иринином «старом доме» напротив («жила вон в том окне старушка, часто подходила к окну, потом все реже, потом перестала, а там и занавески сменились…»).

Пошли к Кисане. Кружок вокруг участка. Цветение сосен. <…> Проходя на дежурство (на службу), Эльза Мартыновна с нами побеседовала… 8.30 – чай. В 9 часов уселись оба на моем диване «против сосновой горки». Вот только сейчас проступает, становится видимой на лице Али степень ее усталости. После дневного сна заметно перемогается… (Как она вообще осилила этот месяц?!)

Пришел Коп показать новую куртку. Болтает с Алей. Я же… (опять??) о близящейся неизбежности ухода. Независимо даже от субъективного «могу» и «не могу». Ибо предрешена близкая судьба искусства… особенно музыки, а Большой музыки – тем более… «Дункелизм-вседержитель», Все вершащий «дункелизм»!!! Читаем. Аля – газеты, я – Бунина. Тихо наплывают тучи, медленно смеркается…

14 июня.

Понедельник. Духов день. Вчера, когда легли, мелькнул отблеск зарницы и пророкотал отдаленный гром. В темноте и тишине мерное шуршание дождя.

Утро чудесное, но опять холодно. Низкие, круглые облака, похожие на дымы Бородина. С 11.30 до 3.15: в парке у пруда на пеньках. (В.К. Иванова и Т. Собинова.) У моря под «Русалкой». Черноватая синь моря, пустой пляж, ледяной ветер. По Айе, минутка в киоске. Хозяйская собачка – вежливая, тихая… Отдых у «Мереранне». За оградой, на которой присели, медовая золотистая лужайка сурепки, гудящая пчелами, за ней каштаны, уставленные свечами цветов. На участке Синёвых благодатный часок на скамейке у грядок; первая стрекоза в заувье; трогательные горшочки с огурцами в парнике; «у нашего крыльца»: чистотел; «прижег» его соком родинки на шее Али. Под защитой забора у маяка (долгая посиделка). <…> Припек солнышка, косой полет чайки, зеленый лак ивовых кустов. В уголках на участках у моря много пышно цветущей сирени, не то что у нас. Также и белых медоносных кустарников.

Благостная, полная, светлая, спокойная радость – быть вместе – в своей среде. Домой шли по Карья. Я после обеда спал почти до 5-ти часов. Аля спать не захотела. Мало устала! Проснувшись, застал ее на угреве на веранде, куда скоро явился и Тихон, и Копель (болит у него колено очень…).

На сосновой горке бродит черный соседский щенок, обуреваемый интересом к нашей калитке и желанием обследовать нашу территорию, но скованный наследственной осторожностью (совершенно сеттоновский персонаж и сеттоновская ситуация), опасением перед «неведомым». Угостились простоквашей. После чего я записал день, а Алена «стригла» травку под окном. 8.30 – ужин. Вечером оба на диване. Аля с газетами, я с Буниным.

15 июня.

Вторник. Алена долго спит, никак не проснется: голова плохая. Я хоть не сплю, но не встаю, чтоб не разбудить. Тишай тоже спит в кресле. Встали около 11-ти. После завтрака – на веранде, прогретой солнышком. Аля копошится, чинит свои шмутки. Я дремлю в шезлонге. Вернее не дремлю, а пасусь около Алены. Пасусь весь! И душой и телом… Около 2-х пошли под сосновую горку, к Кисане. Снуют скворушки, толпятся, верещат на Копелевой помойке. Порхают «птичики». Аля принесла Тишу. Налетели воробьи, подняли ругань. Пришли бело-грязные соседкины цыплята, безбоязненно ходили у наших ног, попискивали, поклевывали что-то в траве. Появилась бабка, забрала их в корзинку – унесла. Сегодня тихо, довольно тепло, медленно ползут облака (с юго-запада). Воздух мягкий и пахучий.

После обеда спали. Я – до 5-ти, а Алена до 6-ти; очень ей сегодня плохо с головой. Я заглянул в 6 (до этого – «долистывал» бунинскую «Деревню»: гиблая это и «заразная» вещь…). На подушке возникли незабудки. «Чего ж ты не позвала?» – «А я знала, что рано или поздно зайдешь; да и голова только-только прошла». В кухне похлебали простоквашу. До 7.30 сидели рядком под крыльцом. Похолодало. Наползает мутная хмарь (барометр очень упал). Я немножко замерз, ушел в дом и в своем уголке записал день. Пришла и Алена, села около и латает локоть моей красной кофты, которой уже 13-й год! Т.М. топит плиту.

16 июня.

Среда. Порывы ледяного ветра; попеременно то солнце, то сумрачные тучи, то припекает, то налетает холод. Очень тревожно. Никуда не хотелось вылезать. Но все же пошли в электромагазин. Навестили батюшку с матушкой. Там Пигулевский. Матушка красная, закутанная – работала на огороде. Посидели на веранде под болтовню Пигулевского. От них сунулись было к морю. Но даже не вышли на пляж: шторм. По пляжу шуршит, несется песчаная поземка, ветер сбивает с ног, мотает ивовые заросли на дюнах. Аля помалкивает, но вижу, ей неуютно и хочется уйти от моря.

По Айе, мимо рыночной площади – в парк. Застряли было у магазина, Алена углядела на прилавке колбасу, сардельки, но пошел обеденный перерыв и ждать надо было 20 минут. В парке посидели у беседки в запущенном уголке, где пригревало солнышко. Над прудом носятся, взмывают на ветру, падают до самой воды чайки.

После обеда спали. (Слава Богу, голова у Али не болит, просто отдыхает.) Около 7-ми приехал из Таллина Копель. Короткий ливень. В 8 час. послушали радио (Козловский). Принесли от Фиры лещей.

Вечером – солнце. Блестит мокрая трава. У катитки Аля, а по ту сторону забора – старушкин щенок. А из-под скамейки у веранды, сделав большие глаза, на них глядит готовый к бегству Тихон.

Чай. Прочел несколько страничек (таких кровных) из томика Тургенева, найденного Алей в шкафу («Рудин», «Дворянское гнездо»).

Ночью (на сегодня), после того, как я чаевничал, а Аля сходила в одно местечко, сказал ей: «Поеду с тобой в понедельник». А потом так трепетно стало у обоих на сердце, что гляжу – Алена утирает простыней слезки… На пути Понимания, Освоения и Претворения в действие, на который мне удалось встать с недавнего (увы…) времени, единственным стимулом является, конечно, Аля. Любовь к ней.

Вылезание из немощи и физическое оздоровление (помимо нужности их вообще; отказ от курения, питья) в конечном счете тоже ощущаются мной как некий «подарок» Алене. И это чувство «подарка» тоже есть главный стимул в «одолении себя». <…>

17 июня.

Четверг. Ночью: в сумерках под одеялом четко очерчен Алин рельеф, а из-за него торчат Тишкины ушки.

Ненастье. Шторм. Дожди. Есть в непогоде и свое благо: не надо выбирать, куда пойти, и решать, пойти ли вообще куда-нибудь; можно безответственно сидеть дома, в тепле и дреме.

Записал день. Читал Тургенева. Алена принесла простоквашу. Стала чинить дверь на веранду, которая отходит.

Потом ремонтировала окно в комнате Т.М. (Т.М. жалуется на сквозняк). Последняя трудится над лещами, долженствующими появиться к обеду с гречневой кашей. Почти до самого обеда лежу, дремлю, засыпаю, выныриваю из дремы… Тишка на моих ногах лежит как грелка – крепко спит, вздрагивает. Алена копошится в своем уголке, наводит порядок на полках и в ящиках; починила заодно будильник; погодя, слышу, консультирует Т.М. на кухне.

За окном стремительно несутся тучи, раскачиваются, клубятся кроны сосен, налетает, шумит, гудит ветер.

Обед – лещи с кашей. Копель – по делам «сосновой горки». Предлагает принять Урма… Аля в 4.30 легла спать. Я – с Тургеневым. Молчание… и страх исподволь спирает дыхание… Господи…

В 5.30 голосок Али: «Долго я буду петь, чтоб ко мне пришел?!» Ели простоквашу. Потом гуляла с Тишей. Я – с Тургеневым.

В 7 часов после отдыха пришла Т.М. Заботливая беседа Али с ней об усовершенствовании ее удобств здесь. Потом Аля с блок-флейточкой. Немножко посвистала. И так это было мне – как родная ласка в самое сердце. А за ужином Алена наслаждалась – обрабатывала лещевую голову. И в заключение дня – веселые перспективы в части снабжения населения мясом…

18 июня.

Пятница. Серо. Прохладно. Сравнительно тихо. Почему-то после завтрака сильный «синдром», чем-то даже похожий на сердечный приступ: такой дикий пульс и дурнота. Крепко «отдремывался». Потом читали на диване газеты, казалось, что уже никуда не собраться. Но как-то незаметно все же собрались и решили пойти «до Петра Васильевича» в Дом отдыха, по поводу устройства туда Тамары Скаскевич. Побыв у него дома, вышли на море. Море сегодня серебристозеленоватое, пахучее, дышащее свежестью, неугомонно бурливое в крепком ветерке. Нигде – ни души. Шли легко, бодро. Посиживали, отдыхали. Проглянуло солнце. Вдоль пляжа стал подниматься, поплыл, заклубился легкий парок. Алена: «Благодать фантастическая, благодать вечная…» В итоге, глядь-поглядь, очутились у заставы – о чем сегодня и не мечтали! Хорошо отдохнули на последней скамейке, потом прошли на автобус и в 4.30 были дома. После обеда – дрема. Я встал в 6 часов и записал дни (вчера и сегодня). А Алена выползла в 6 час. 15 мин. Идет и ворчит: «А меня никто не прикрыл, а я этого не забуду, это учту» (шутя). В 7.30 Аля варила кашку Тише. Потом сидела у «меня»; продолжение разговора об «Алых парусах», начатый еще на море. Аля с увлечением говорила, какую она представляет оперу на этот сюжет: «И какой апофеоз!..» И о том, как бы эту оперу мог создать Чайковский. (Оперу «о воплощении мечты, о счастье».) Образ Ассоль должен быть выражен танцем. В 8.15 пошла в спаленку, позанималась до 9-ти. (В это время дом стал сотрясаться от ударов: Копель дробит бут для «декоративной стенки», которую Муська желает поставить около своего «альпинария»…)

После чая почему-то раздумался и об О.А.: о проблеме сопоставления оценки «настоящего» и оценки его же, но перешедшего в прошлое (ставшего прошлым). О различии «родного» и «близкого». О пристрастной (?) оценке О.А. последних лет. Поделился этими мыслями с Аленой. В ответ ее характеристика звеньев моей жизни: Марианны (!), Ольги Алексеевны, Инны и ее самой. Говорила взволнованно. «Я тебя расстроил?» – спросил я. «Чем ты можешь расстроить меня?? Ничем. Разве только смертью», – ответила она… 11.45 втроем в молчании ночи. Ночь и на рассвете: избыть, как??

19 июня.

Суббота. Дождь. На веранде протек потолок. Алена огорчилась. Да и я еще добавил, сказав, что Тишу не надо было сейчас привозить. Что, мол, я буду с ним делать в ее отсутствие, если он занеможет? («не хочу месяцем расплачиваться за неделю»). Мерзавец…

Кроме того, конечно, доставил ей неприятные минуты, когда вчера вечером заговорил об О.А. А Алена сама вся как паутинка, вся на ниточке; очень ей и то и другое было, конечно, больно и тревожно услышать (особенно мой «рецидив» на тему Тиши), хотя и не показала вида. В 1.30 пошла в свой уголок поспать. Но опять грохот раскалываемого бута потряс дом… После обеда спал тяжко, гнетуще, почти так, как бывало в городе. Грызусь своей мерзостью… Разболелись нервы… Аля покормила кашкой Тишу. Коп позвал меня смотреть фильм о насекомых.

Аля села позаниматься. Когда вернулся к себе, прекратила: не клеится. Пошла гулять с Тишей: дождя нет, посветлело, тихо. А я сел и хоть с трудом, но записал вчерашний и сегодняшний день, до сих пор. Сейчас 5 час. 30 мин. Предзакатный час сидели у дома с Копом и Бобом.

Вечер провели у Волчонков: сначала на пирогах с луком (по случаю Дня медиков), а затем у телевизора на «Дон Кихоте». За всем тем, что было на экране, передо мной (вернее во мне) проплывали вереницы людей, образов и тех минувших «Дон Кихотов», того целого мира, что давно минул, «претворившись» в сегодня. <…>

20 июня.

Воскресенье. Дождь с ночи. Аля затопила печь. Я полеживаю. Всякие мелочи: выдал Але денежки. Она у Копа уплатила за всячину. Читал газеты и т.д. и т.д.

В 3 час. посветлело, выглянуло яркое солнце. С 5.30 до 8 обретались на лужайке: то у черемухи, то у сарая на припеке. Прилетают горихвостки! Курсируют вокруг и Волчонки. Но Аля правильно заметила: как-то все устоялось и притерлось и толчея как-то перестала быть толчеей. Как-то стало семейно, общо.

Долго мучился вчерашним своим безобразием. Разбирался: что, откуда. 1) Как вообще я мог допустить какую-либо претензию, будучи тем, чем я являюсь??? Что заставило «забыться»? 2) Вспомнил, что не раз мелькала мысль о том, что Алин приезд на время, будучи связан с отъездом обратно в город, может нарушить мое хоть и напряженное, но все же довольно стройное Бытие здесь. 3) Ловлю себя на том, что последние 2 дня, когда вспоминаю о близком отъезде Али, сердце аж останавливается на миг, холод пробегает по спине…

Вот отсюда и вчерашний вечерний прорыв, и «боль нервов», и пр. Помнить: не допускать никаких «отрицательных» эмоций, а тем более их выражений.

Только Добро к Але, только забота. Только Любовь к ней.

4) Может быть, не надо из общения с человеком создавать «самостийного» дела, но общаться с человеком, только когда есть дело? Вряд ли это возможно… Да и вряд ли нужно?.. Да и в каком смысле это «дело» понимать?

Но Але всего этого объяснять и не надо: она все понимает сама.

21 июня.

Понедельник. Проснулись: пасмурно. С 11 пошел дождь. Как быть? Как добраться до автобуса? Звонил Куртынину – нет дома, нет на месте. К разлуке приплюсовалось еще и волнение. И еще какое… К счастью, в 12.40 дождь перестал. Пошли пешком. Я нес чемоданчик, что заставило всю дорогу Алю бояться за мои силы и уговаривать отдать ей чемоданчик. Кончилось все удачно. Около Болотина подвернулось такси, на котором Аля и уехала. Прощаясь, несмотря на тяжкое утро, оба сияли…

Пошел к Гликману и – в состоянии расслабленности и реакции – сидел у них до 4-х. Он проводил меня до школы. Опять дождь. Домой я пришел в 5 час. После обеда и сна ткнулся сидеть к Копелю. Перед перспективой бесконечного вечера без Али, принял приглашение к ним на ужин с водкой… Кончилось все сравнительно прилично, но с непривычки чуть-чуть все же не перешел «грань». И самое печальное – это курил. Комментарии излишни… Аля звонила часов около 7-ми. У нее благополучно, но все еще находится под впечатлением от моего утреннего волнения по поводу транспорта (не учла его «подготовленности»).

Вечером перед сном с Копом слушали Восьмую Брукнера и Пятнадцатую симфонию Шостаковича! (1 и 4-ю части.)

22 июня.

Вторник. Конечно, пробуждение соответствовало моим вчерашним «подвигам». Опять серо. Дождит. В 11 час. сел «записываться». Т.М. топит большую печку. В 12 часов явление Никитина по поводу свалившихся на него бед.

Опять записывал. Пришел Копель в новых штанах. 3 час. – обед. После обеда наконец «дописался» до сих пор: 3.30 дня.

После обеда – печальная дрема. В 6-м часу тихонько обошел участок. Посидел на Кисанином пеньке, постоял у ворот… Щемяще грустно. Вот: и человека нет, и дела нет. Ни дела «общения» и никакого вообще (?!). Дома встретил Тишу, который до этого весь день спал у Али под одеялом. Вышли с ним на улицу. Но гуляет он плохо. Сидит под скамейкой. Даже в сирень не идет.

В 6 часов звонок Али. В городе холод, того гляди пойдет снег. Завтра будет на концерте Максима [Шостаковича]. (Приедет Ирина.) В четверг начнет репетировать с Ген. Рождественским. Рассказал о Никитине.

На диване с Тургеневым и Тишенькой. Вернулась откуда-то Т.М. Топит плиту: очень свежо в доме. После чая опять с Тишей и Тургеневым. Т.М. без конца брякает и елозит в кухне (затеяла мытье). 10 часов. Небо в тучах. Быстро потемнело. Прошумел очередной дождь. Перед сном очередной «шип» на меня Т.М. за проверку куриных ошметков на Тишиной тарелке. А у меня (естественно) не получается игнорирование: всего бьет дрожь.

23 июня.

Среда. Проснулся ровно в 9. За окном яркое солнце. После завтрака посидел немного у сирени. Тиша вылез тоже под крыльцо. Ветер все еще ледяной. В голубом небе наползают с моря тонкие чешуйки. Побрился. И опять лег в свой угол, ушел в сон… Около 12-ти выпил какао, посидел на крыльце с Копелем – холодно. Пошел записал дни – до сих пор. Сейчас 1 час дня. Тиша опять под одеялом у Али. Тоже, видно, «ушел» в сон.

Заходил Копель, попросил тетрадку. Заходил и я к нему – взял газеты. Читал. Выходил «к горихвосткам». После обеда сладкий сон в спаленке. Тиша – все под одеялом у Али. Пробуждение в тишине, в залитой солнцем келье. Тишкина заспанная рожица мне навстречу; 4.30 часа дня. 5–7 с Копелем были на реке: лодки наши выкрашены, причалены, покачиваются на воде.

Приехала Фира из Ленинграда, передала привет от Али. Но звонка от Али сегодня не было.

Сидел у себя, читал Уэльса «Россия во мгле». В сумерках появление четы Фирунов с ворохом прогнозов по части мясных и прочих дел.

А в природе сегодня первый за все время тихий вечер, мирный и благодатный…

24 июня.

Четверг. В 8 часов утра разбудил Тиша. Вышел с ним: золотое утро. Первый погожий день. 10.30 – на море. Иду тихо и грустно (дыхание…). С моря тихая ласка свежести. Море бледно-лазурное, молочно-лазурное; небо ярко-синее, прозрачное; горизонт очерчен сиреневой дымкой; плывет цепочка кучевых облаков. Море дышит; на песок набегают журчащие каемки пены.

Часто присаживался, отдыхал, дышал.

 
Мокрый, весь вихляющий на бегу
щенок черной овчарки с ребятами
плещутся в море.
 

Вершина березы в самой глубине синего неба, струящая листики. На пляже у заставы на скамейке. Благодатная, прозрачная дрема. «Голубая мечта»?! Какая чепуха! Голубым – бывает счастье! Вот здесь, сейчас оно!

После обеда – дрема. Т.М. ушла в баню. Сказала, что Тиша ел и гулял. 4.30 – проснулся. На лужайке с биноклем: горихвостки с червячками в клювах. 6 часов. Звонок Али (очень надсаженная, дерганая, «наколотая»): холод в квартире. Вчера вечер заняли водопроводчики: меняют треснувшую раковину <…> в ванной. <…>

В 7 часов – Пигулевский. С ним на крыльце. Его болтовня и обывательские допросы о Филармонии. <…> В итоге всего 3 рюмки водки у Копеля и вылезшие подспудные «слои»… Копель возился со мной как мог. Конечно, понять он может только малую часть, но и за это ему спасибо.

В итоге – пошел к Кисане и притулился к ее холмику, сосне, песочку и молчанию наступающего вечера…

Вечером, в 10.30, Коп еще раз приходил ко мне на веранду…

25 июня.

Пятница. Ночь пыток совести и вообще. <…> Вдобавок спал со мной и на мне Тиша. Очень жарко, душно, кошмарно… прямо смертный час какой-то длился всю ночь. После завтрака я и Тиша немного на горке. Копель спугнул, тогда оба пошли спать: Тихон ко мне!! под одеяло, я – на диван. Проснувшись, записал день до сих пор. Сейчас 11.30 утра. Тихий день. Плывут высокие размытые тучки. С моря наносит влажным холодком.

Читал газеты. Закончил Уэллса. Посидел на Кисанином пеньке у ворот; Копель «бреет» газон. Мгла с моря. Сосны в туманной дымке. Обед и сон до 4.30. Посидел «подкидышем» у Волчонков на веранде. Чашка кофе.

В 6-м часу втроем с Копелем и Муськой – к Анне Максимовне, у которой Копель обнаружил перелом мениска; для А.М. это трагедия, но выдержка ее при сем удивительна. Коп и Муська устремились по местам бывших усадеб и покинутых участков выискивать кусты для будущих пересадок их к «нам». По мне, так это то же самое, что переносить к себе растения с кладбища… Не говоря уж о том, что, беря от погибшего, известного тебе, ты тем самым даешь осознанную гарантию стать самому пустырем, и стать им, учитывая советскую «устойчивость» в ближайшем же будущем. <…>

Я их ждал и с горы любовался синевой Наровы, бледной далью заречья и яркими пятнами тральщиков, подернутыми нежной дымкой, плывущей с моря.

Все скорбно наполнено отсутствием Алены, и пусто, и в то же время все наполнено горячим ощущением ее невидимого присутствия. Где-то. На шоссе встретился идущий домой С. Кротов. Поехали с ним посмотреть «форелевые садки» на Нарове. Говорить о них нечего: все форели поражены грибком поголовно, плавают с объеденными плавниками… ужасное и символическое зрелище. Дома: Т.М. изволит быть на телевизоре. Съел простоквашу и сидел, дышал на крыльце. Перед сном взял полистать «Войну и мир». Ночь благополучна. Алена сегодня не позвонила.