Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 51 страниц)

Все также ярко, солнечно, но стал подувать холодный северо-восточный ветерок. Дома записал день. Вечер с Машкой и с Фунтиком. Маша ходила кормить поросенка, собаку; побыли с ней на дворе. Опять морозит; небо заволокло. Потом пили чай со свежими булочками и запеченной ветчиной. Фунтик на коленях, мурлычет, подъедает сальце… Завелась беседа о литературе; Машка выволокла мешок триумфовских книг, выложила на стол, вспоминала прочитанное: «Тараса Бульбу», Хаггарда и пр. Заговорились допоздна. Спохватилась: «Корова, верно, спать легла» – побежала доить. Стемнело. Выходили оба, послушать, не идет ли Иван. Полегли спать.

6 апреля.

Утром прибыл Иван вдребезги пьяный. Машка ругается на чем свет стоит. Я с 10.30 до 2 был у домика. Сегодня тепло с утра. Легкий западный ветерок. Протопил плиту. Долго капризничала, дымила. Потом наладилась, загудела. Попилил немного дровец в сарае. Посидел на опушке «дедушкиной рощи». Теплынь, благорастворение… не хватает только песенки скворушки, нежно-ликующей, как синее небо весны, как само весеннее солнышко… Удивительная вещь: при таких снегах можно бы ждать бурной многоводной весны! Ничуть не бывало, снег испаряется и оседает, а ночью прихватывают его крепкие морозы – не дают раскисать – до следующего дня. Вместе с тем уровень снегов заметно понижается. Этому способствует и то, что снег насквозь, до самой земли, – рыхлый. Земля почти не замерзла и впитывает без остатка всю снежную влагу. Потому и проталин почти нет, снега оседают равномерно – всем уровнем. И скворушки не прилетели сюда, т.к. негде им еще кормиться, несмотря на тепло, солнышко… голубую весеннюю благодать…

Домой пришел в 3-м часу. Машка в горестях, Иван отсыпается… Записал денек, подремал. С 5 до 6.30 вдоль прибрежных перелесков обошел весь черкасовский полуостров на лыжах. Вышел к Ипатьевскому дому. Зашел на крыльцо. Дрогнула душа, затопилось сердце, больно ожили воспоминания, «воспоминания воспоминаний». Но когда подошел, заглянул в заколоченное окно, увидел неподвижную сумеречную пустоту комнат, плотно настрого запертые двери, охраняющие ушедшее и застывшие в ожидании часа, – смолкло, склонилось все и во мне… Перекрестился… и пошел себе.

7 апреля.

День встал серый, угрюмый, ветряный. Скоро завилась поземка, пошел густой, косой снег; ветер усилился, поднялась метель, и в свисте ветра разыгралась снежная буря, завыл буран. Окрестности потонули в неприглядной, крутящейся снежной мути. Озабоченный Иван запряг лошадь – поехал в Нойторму выручать Машу, ушедшую туда еще рано утром со сметаной и творогом. Я тоже хотел было ехать на телеграф – отменить завтрашний приезд Л. с Леночкой, но, обдумав все, решил выждать, в крайности, свезу им завтра 2 полушубка, платки, как-нибудь доберемся.

Остался один в доме; сел в кухне с книгой; у меня в комнате, обращенной на север, холодюга, гуляет ветер, и сидеть невозможно. Скоро и в кухне стало холодно, выдувало последнее тепло. Принес дров, наколол растолок и затопил плиту, а в комнате Маши и Ивана – времянку. Поставил чайник и чугун с водой, чтоб не пропадал зря огонь. Очень скоро стало жарко, как в бане, чайник и чугун закипели, а снять их было нельзя, т.к. нет камфорок; и вот я, под свист и вой ветра в трубе, как Робинзон, терпящий бедствие на корабле, метался от одной печки к другой, мешал, подбавлял дрова, ронял на пол головешки, доливал холодной водой чайник, пытался задержать его неистовое кипение, промок, вспотел, как мышь. Пришлось переодеваться. В самый разгар туалета – ввалилась Горошиха, но, к счастью, не задержалась, опять убралась куда-то дальше в метель.

Наконец, около 3-х на дороге замаячили сани: приехали заснеженные, промокшие Маша и Иван. Скоро поспел молочный суп и гречневая каша, пообедали. Но опять в избе стало заметно холодать; ветер такой, что худенький, щелистый домишко ходит ходуном. Сидим. Бродим, как древние люди, поближе к очагу, в валенках, ватниках. Как подальше отойдешь, сразу становится зябко. Для довершения пейзажа Иван принес громадную лосевую голову (того самого лося, что вытаял из-под снега в перелеске), стал ее тут же рубить и разделывать на корм собаке. Маша затопила на сей раз русскую печку. От ее жарко полыхающего желтодымного зева – в комнате опять поплыло благостное тепло.

Так мы все и провели остаток дня в кухне; Маша закрыла трубу, забралась на теплую печь, Иван входил, выходил по каким-то своим делам. Пахло из печки теплом, распаренным крошевом, щами; капали редкие капли из рукомойника, тикали ходики…

Я с Фунтиком, свернувшимся на коленях, сидел, клевал носом, с надеждой поглядывая на окна, за которыми в сумерках по-прежнему трепалась на ветру береза и проносилась снежная муть.

После чая быстро разделся и забрался в постель, укрылся потеплей двумя толстыми одеялами и полушубком. Протопленная печь мало помогала: от окон тянет ветерком и морозцем… Долго не спал, слушал завывающие натиски ветра, шорох снега за стенами, постукивание антенны об угол крыши… С тревогой думал о завтрашнем путешествии, предстоящем Л., и болело и томилось за нее сердце…

 Гастроли в Европе

20 мая.

Ночью с 19 на 20 писал ответы на накопившиеся письма. Сидел до 3-х ночи. В 9.20 вечера поезд на Москву. В купе вчетвером, с Куртом и Ежиком [Ежи Семковым]. В поезде очень холодно, одеяла тонкие. Ночью промерзли.

21 мая.

9.30 утра – Москва. На перроне никого. Позже – Галантер, Векслер, с машиной. Солнечно. Весна здесь много опередила Ленинград. Там еще не выклюнули листочки, тополя только-только выпускают сережки, а под Москвой изумрудная трава и зацветающие березы, бледно-палевые билибинские осинки, множество нежных желтых глазков примулы в траве. Проехали с Л. и Б. Шальманом в гостиницу. Оттуда я – к Пришвиной. К 1 час. на инструктаж и в министерство (к Михайлову) с Пономаревым, Куртом и Вильницем. Торжественные лица «коллекции марабу» и кисло-беспомощное «напутствие» министром Михайловым. «Бегом» на обед в гостиницу. Мусичка с Лютькой – хозяйки.

Спешно на вокзал. Оркестр толпой у входа в вокзал. Автобусы с вещами на площади. Цветы Т. Соболевой, Пономарев у микрофона. Ненастно, дождь. Погрузка и в 5.30 – отбытие на Берлин. Купе на 4-х. Договорились с проводниками и с Куртом и Ежом перебрались в международный вагон. Сразу полегчало, и стало легче дышать. Пономарев остался с Синицыной вдвоем в купе. <…> Перед сном пофилософствовали с Ежом в коридоре (о Есенине, природе, вылуплении стрекозы-«скачки» и сомнениях вокруг этой проблемы).

22 мая.

Около 1 час. дня – Брест. Тут уже сирень в цвету, каштаны, отцветает береза. В полях шагают аисты. Прилетели чибисы, стрижи, ласточки. Л. кормит нас всех неиссякаемыми запасами. Оркестранты на такси разъехались осматривать места. Мы – тоже. Но смотреть нечего: жалкие кучки домов, рассеянных по зеленеющей, сырой низине, уставленной вековыми ветлами. Много воды, какие-то протоки, озерки. В воздухе и на всем – дух и «слеза» минувших и грядущих бедствий. Даже природа за долгие годы не скрыла их. Ничто не скрыто наслоениями нового, все выглядит каким-то «расслоенным».

У одной кирки, мимо которой мы проезжали, толпа. Идет служба. Празднично одетые девушки. Оказывается, сегодня (в день переезда нами границы!) – Николин день. Тоскливо, несмотря на солнечный день. Через 3 часа тронулись дальше. Мы с Ежом пошли объясняться к Пономареву о формах участия Ежи в нашей поездке. Потом Еж развлекал нас замысловатыми загадками. В интервале между 4 и 7 час. я и Курт занимались партитурами.

23 мая.

Среди ночи проснулся от тишины. Нежный, волнующий женский голос диспетчера в гулком пустом молчании вокзала. Познань. 8 часов утра (6 час. утра по-местному) – Франкфурт-на-Одере. Яркий день. Множество фруктовых садов в полном цвету. Молодой тевтон со стальным перстнем на пальце взял паспорта. Еж и Курт, с их контрастной реакцией на окружающее. Типичный, знакомый по детству вид вокзала: чисто, пустовато, маленькие вагончики пригородных составов с пухлыми немками и поджарыми, но добрыми немцами.

Появление городской депутации с приветствием и неизбежными тюльпанами. Мы вышли к ним на перрон, но немедленно были водворены обратно фигурами в зеленых мундирах: не полагается ступать на перрон до возвращения паспортов.

На подступах к Берлину в солнечных смешанных, сосновых и дубовых, лесах светятся изумрудом копья ландышников. Кой-где опрятные старичок или старушка рвут ландыши, стоят с белыми букетиками в руке.

К 11-ти – Берлин. Довольно много встречающих с букетами и рукопожатиями. Среди них моложавая и сдержанная мать Курта. Появление Лии, прикреплена к нам переводчицей. Одни с ней в гостиницу. Через уставленную руинами, но начисто прибранную и асфальтированную пустыню разбитого берлинского центра едем в гостиницу.

Кой-где на уцелевших улицах видны веселенькие витрины, редкие машины и многочисленные мотоциклисты и велосипедисты. В номере пахнет дымом (на улице очень свежо) – топится углем печь. Горничная, с извинениями, спешит закончить уборку. Пара комнат, уставленных случайной мебелью, окнами во двор. Кой-что поломано, кой-где облуплено. Внизу в ресторане завтрак втроем. Телефонный звонок Ойстраха (помещен над нами), сообщающего ворох недоразумений, связанных с гастрольным планом.

В 3 часа едем в гостиницу, где помещены Пономарев, Саркисов, Курт, – обедать. Встреча со множеством деятелей Министерства культуры ГДР и антрепренерами, закупившими нас с потрохами и вмешивающимися во все решительно. После обеда, в отдельной жаркой и душной комнате и дыму сигар совещание со всеми ними. Много неприятного: у Ойстраха выплывает в Западном Берлине сольный концерт, у меня 28-го там же намечается непредвиденный симфонический. Гамбургская филармония якобы не желает Шостаковича; к 28-му есть только одна репетиция, акустика, говорят, скверная и т.д. и т.д. Корпели до 6-ти, после чего я был отвезен, измученный и разбитый, к себе, а Л. с Куртом и Ежом пошли слушать «Дон-Жуана» Моцарта в Городской театр, где будет мой концерт 25-го. На минуту поднялся к Ойстрахам. Потом хотел утешиться C.-Томсоном («Джеком – Боевым Коньком») и отдохнуть в тишине.

Но не тут-то было. Заиграл наверху Ойстрах. Слышимость абсолютная. Играл долго и неумолимо. К счастью, забежал Пономарев. Решили, что перееду завтра в их гостиницу. Рано, совсем расклеванный, лег в постель, ослепительную, но, конечно, короткую и очень неудобную. Только задремал, вернулась Л.

24 мая.

Сразу после завтрака переехали в гостиницу «Адлон», помещающуюся вблизи Бранденбургских ворот, которые отделяют нас от загадочного мира «запада». Номер светлый, солнечный, обширный, комфортабельный, напоминающий Карловы Вары; с балкона вид на большой пустырь, где под развалинами открываются этажи подземной резиденции Гитлера; ныне развалины зеленеют густой травой и зарослями молодых деревьев. Из свежей, весенней чащи их льются песни черных дроздов. Тут же вблизи участок с уцелевшим массивным фундаментом, где стоял дворец Риббентроппа.

Сел на удобный диван, перелистал партитуры, наметил план репетиции.

В 12 часов сели в машину, отправились в Городской театр, где предстояло «работать». Нежный, розовато-желтый, нарядный зал. Прекрасная акустика. Удобная рассадка оркестра. Прогнал для освоения акустики «Франческу». Проработал Моцарта с повторением отдельных мест и, конечно, 2-й части; проиграли с Ойстрахом Шостаковича. Волнение мое на сей раз выразилось в замедленности каждого движения и речи. И только раз обнаружилось в выскочившей из дрогнувших пальцев палочке. Репетиция длилась с 2.15 до 4.45. Дома (примерно с 6 до 8) обстоятельно опять прошел партитуры. В сумерках после чая с Л., Лией и Куртом поехали навестить ее новую неправдоподобно игрушечную, чистенькую квартирку. На обратном пути заезжали в какой-то парк, где всей компанией, с шофером вместе, немного погуляли. Вернулись в темноте, легли и уснули как убитые.

25 мая.

Репетиция с 10.15 до 12. На «разминку» сыграли сюиту из «Раймонды», которая, кстати, включена в программу неизбежного, к сожалению, и опасного концерта 28-го в Западном Берлине.

Починил, на основании вчерашнего прогона, кусочки «Франчески», местечками поиграл Моцарта и сделал генеральную Шостаковича. Вначале чувствовал себя довольно спокойно, но постепенно захватило знакомое дрожащее, расслабляющее волнение, до отчаяния.

В 3-м часу лег спать. Подремал, но заснуть не мог. Началось частое сердцебиение, длившееся до выхода на эстраду. К тому же где-то внизу непрерывно гудела какая-то машина, сотрясавшая кровать и барабанные перепонки. Немного стало легче, когда она стихла, а помрачневшее душное небо разродилось могучей грозой с ливнем, широкими громовыми раскатами и бурей, но не намного. Когда в театре Л. ушла в зал, я остался один с чувством полной беспомощности и сердцем, выскакивающим из горла…

Но вот пришло Чудо и этого вечера: я пошел в уборную. Было распахнуто окно. За ним простиралась высокая, покойная пелена неба. «Как спокойно… какое спокойное небо», – сказалось невольно вслух. И вдруг узнал я в покое этого неба тот покой и то небо, что открылось глазам князя Андрея, когда очнулся он, раненый, на Бородинском [Аустерлицком] поле… Дальше: по пути на сцену бросился в глаза мигающий, настойчиво повторяющийся световой сигнал: «ruhe, ruhe, ruhe, ruhe, ruhe…» [спокойно].

С этими двумя впечатлениями я и вышел за пульт в переполненный, тепло встретивший зал. Моцарт удался сверх всякого ожидания, после «Франчески» (в которой очень бдительно пришлось рассчитывать силы, иначе их не хватило бы) – зал встал, как один человек, ну а после Шостаковича были долгие, очень долгие овации и много цветов.

26 мая.

Утром, с 10 до 12 репетиция Курта. Л. с Лией в бегах по лавочкам. Курт в основном прогонял и Бетховена, и Рахманинова. Бетховена, 1-ю часть, даже дважды. Оркестр, несмотря на вчерашний вечер, приличен. С репетиции пошли с Куртом, Лией и Л. пешком. Зашли в книжный магазин, переполненный прекрасно изданными и разнообразными книгами. Соблазнился на книгу с фотографиями зверушек и насекомых. После обеда с 3.30 до 7 очень обстоятельно занялся партитурами к 28-му. На наших необъятных кроватях в это время Л. с Ежом разглядывали мою новую книгу и беседовали о нелегкой ситуации Ежи в поездке, непонятно почему созданной Пономаревым.

В 9-м часу поехал с Пономаревым за город, где размещены оркестранты. Провели общее собрание с «профилактикой», касающейся их поведения на репетиции 28-го в «мире капитала». Вернулся поздно. Очень плохо спал.

27 мая.

В 11 час. утра (!) – концерт («Matinée» [утренник]) Курта, прошедший очень хорошо. Рахманинов понравился. Я же чувствовал себя очень плохо: готовятся желудочные спазмы, предвестники коих ощущаю уже не первый день. После обеда просидел дома с 4 до 6 с партитурами и обдумывал план завтрашней, очень трудной репетиции. Репетиция дана одна, длительностью в 4 часа; надо успеть все, как успеть, не замучив себя и оркестр? Хотел было просидеть вечер дома, в покое, но как-то машинально отозвался на предложение Л. и поехал за город (к месту, где живет оркестр). Это была редкая мука: разыгрались боли, тошнота, разразились спазмы. Еле дождался дома, лег с грелкой. Мои вызвали доктора. Жай, бедняга, сама мается с желудком – и вся в испуганных глазах… Как справлюсь завтра с четырехчасовой репетицией и концертом?? Одно получилось удачно: умаянный, я крепко заснул и проспал без просыпу всю ночь.

28 мая.

Будильник прозвонил в 8 часов. В 9.15 выехали в «западный мир» на шикарной, лоснящейся машине лоснящегося импресарио Цёллера: сам за рулем, желтые перчатки, «полные лады» с проверяющими пропуск полисменами.

Долго крутились по многолюдным, нарядным улицам среди хаоса цветастых реклам, блеска витрин, неисчерпаемого многообразия автомобильных марок. Солнечно. Очень тепло. Многозначительным напоминанием тут и там высятся молчащие остовы разбомбленных зданий, куски обглоданных, закоптелых стен. Как ни странно, но при взгляде на них становилось покойнее, как-то мудрее…

Прибыли. Зал – громадный цивилизованный сарай. Чувствуешь себя не то в Нью-Йорке, не то в клубе им. Капранова. Акустика плохая, ватная, освещение тусклое, теснота на эстраде. С 10 до 10.40 приспособлялись, пересаживались… С 10.40 до 1.40 (с 20-минутным перерывом) репетировали: тщательно прошли всю Пятую симфонию (прогон части, доделки, следующая часть и т.д.), проработали места «Раймонды», проиграли подряд, вспомнили отдельные куски «Франчески». Оркестр держался до 12.30. После антракта раскис. Пришлось сказать несколько резкостей. Устали очень, но, правда, в меру. Но подложечка дает себя знать. Дома, после обеда мельком перелистал партитуры (нет сил). Лег спать. Было тихо. Удалось подремать. Обычного волнения нет совсем; причина, вероятно, в программе и в отсутствии сил: «сколько можно!», а также в специфике задачи «завоевать запад» и связанной с этим опасностью и риском; особая трудность условий (акустика) и их неизбежность создали странное спокойствие, фаталистическое безразличие, с некоторой толикой даже вызова. Тревожило, главным образом, физическое состояние: хватит ли сил, не подведет ли живот. И тревожило очень. И в общем, было, конечно, не весело: предстоял некий Рубикон. В итоге все произошло так: когда вконец растерянная, с дрожащей душой ушла от меня Л., меня минут за 10 до выхода вдруг вырвало. Стало легче физически. И вот в сочетании с отсутствием волнений, сознанием великолепного состояния оркестра, а также очень моим удачным дирижированием, – вновь был полный триумф, едва ли не больший, чем 25-го. Пожалуй, даже более «веселый» и значительный: были крики, стоящий зал, долгие вызовы, цветы, вспышки магния, проводы автобусов с оркестрантами и т.д.

После концерта долго сидел у нас Пономарев и Саркисов. Но от пережитого ночь с Л. мы почти не спали: глядели на Большую Медведицу, в ночное небо, яркие огни Западного Берлина. На рассвете, когда Л. задремала, долго сидел и слушал свежие, как роса, нежные, тихие голоса пробуждающихся птиц. В 6 часов утра взял хвойную ванну, немного вздремнул; окончательно проснулся в 8 часов.

29 мая.

Утром – весть о смерти Абендрота… Отдыхаю. Жаркий летний день. После завтрака ходили с Ежом в спортмагазин. Ничего не нашли стоящего. Л. с Лией ушли в магазины. Посидели немного с Ежом у меня, беседовали: об одиночестве, его нерушимости, о женщине (на примере отца Савелия), о мещанстве – единородной основной массе любого народа, потом о детях, проблеме их и двух исходных к ней позициях: о детях как форме вечности (Жорж) и о детях, на которых ставится эгоцентрическая ставка продолжения пути «моего я».

Скоро Еж уехал в посольство, а я забрался в постель. Подремал. Потом вкратце записал истекшие (с 20-го мая) дни. Закончил в 5 часов. Яркое солнце забралось на мое одеяло. В открытую дверь балкона доносятся посвисты и щебетание дроздов и далекий, далекий шум города. В комнате, уставленной букетами красных и желтых роз, алых гвоздик, нежных тюльпанов и сирени, – тихо, просторно и немного даже празднично.

Обедали поздно, после того как Л. и Лия пришли домой в 6-м часу. До этого заходил Пономарев. Объяснялся с ним насчет обидного зажима Ежи. Обещал прекратить.

Во время обеда пришел к 7-ми часам усталый Курт: оркестр записал 2 части Рахманинова. После обеда все срочно собрались в театр на штраусовскую «Арабеллу». Я не пошел: не в состоянии. Оставшись один, прошелся немного до Фридрихсбанхофа и посидел в сквере, но скоро стала подступать желудочная спазма, и я поспешил домой. Потный и ослабевший, лег. С мутью и болями. Урывками читал Томсона. В комнате темно, только у кровати маленькая лампа. Балкон открыт. Доносится дыхание теплой ночи, мерцают звезды. В 11 вернулась из театра Л. с Ежом (рассказ Л. о том, как ее мучила совесть, что я один). Скоро пришли и Пономарев с Оником. Все сидели до 2-х ночи, долго выясняли положение Ежи и его причины.

30 мая.

Основательно выспались. С Пономаревым и Саркисовым – прощальный визит к послу. У Оника в кармане газеты с рецензиями на 28-е. Начал их просматривать. Натолкнулся на «поносные» строки.

Никак не будучи подготовлен к «такому» гостинцу – внутренне раскрыт и благодушен, – не сумел избежать шока и очень, очень сильного. Когда на обратном пути Пономарев и Саркисов затащили меня в посольский магазин, я уже ничего не видел, сразу застило голову, схватила спазма желудок и т.д. и т.д. Дома, как на грех, ждет сотрудник посольства, ехать покупать мне электробритву в Западном Берлине. Насилу выпроводил его, Л. и Лию ехать без себя. Сам остался – очухаться. К счастью, остался Пономарев. Мы вдвоем тщательно исследовали прессу и выяснили истинную подоплеку и удельный вес неприятных мест. Очень тепло вел себя Пономарь. Пришел после ухода Пономарева – Еж. Сел заниматься партитурами, я стал приводить в порядок накопившийся здесь архив и подклеивать рецензии.

Забежал Курт, тоже утешительно трактовал ситуацию в прессе. Потом зашел один из переводчиков оркестра, сидел, сделал выписки из прессы, чтобы кой-что из нее сообщить коллективу. Когда он и Курт ушли, я рассказывал Ежу о своих встречах с Блехом и Абендротом, некрологи о котором помещены в сегодняшних и вчерашних газетах. В 5 часов, потные и усталые, нагруженные пакетами и кульками, Л. и Лия. Долго и трогательно Л. демонстрировала и примеряла свои обновки. Ненадолго заглянули уезжающие завтра в Лейпциг Пономарев и Саркисов. Условились о делах на будущее (гостинице, машине и всем прочем). К 10-ти вечера пошли на ужин. В отдельной комнате за ресторанным залом (в той, где было первое общее заседание по «неувязкам» 25-го) сидели только свои: Лия, Жай, Курт, Ежи. К Курту заходила и сидела до ужина его мать: уезжает завтра «домой», в Лондон. Прощались вновь на неизвестный срок… Из открытого окна веяние теплой ночи.

31 мая.

«Безумное утро, или отбытие филармонии в Лейпциг». Спозаранку у нас Пономарев, Саркисов с текстом, заготовленным для моего выступления по радио в связи со смертью Абендрота, Лия, переводчица Пономарева, Еж, наконец, толстый Янка из Министерства и некий Вальтер, который будет меня завтра эскортировать, когда я поеду за покупками в Зап. Берлин. Тут же веселым шариком появился говорливый портной: взять мой пиджак в переделку. В 11 вся сутолока кончилась. Пономарь и Саркисов отбыли с усталым (только вчера еще записывавшим Рахманинова) Куртом. День жаркий, душный, тяжело солнечный. Ехать им будет мучительно. На смену им появилась передвижка, записала мое выступление для радио. Наконец, долго ждали доктора (в связи с моим брюхом), который так и не пришел. Завтракать пошли лишь в 1-м часу.

С 1 до 2.30, наконец в тишине (Л. и Лия ушли в лавки), сел с Моцартом (симфония B-dur). Потом до 4 час. переносил в эту записную книжку начерно записанные в блокнот здешние «дни». Обедали вчетвером (Л., Лия, Еж и я), все остальные уехали.

В 6-м часу поехали по покупкам на центральную улицу, выстроенную за три года во всей своей семикилометровой длине и носящую имя: «Аллея Сталина». Здесь расположены лучшие и многочисленнейшие магазины. По общему облику она напоминает новые кварталы Москвы. Но много просторнее, шире, параднее и отмечена лучшим вкусом. Высокие – однотипные – светлые ряды фасадов, бежевые и бледно зеленоватые, производят впечатление выложенных матовым кафелем. На уровне 2-х этажей – широкие террасы. Вдоль всей улицы идут две широкие полосы аккуратно остриженных газонов, надвое делящие проезжую часть и отделяющие ее от просторных тротуаров с проложенной по ним асфальтовой дорожкой для велосипедистов. Посреди лужаек стоят автоматически вращающиеся оросительные фонтаны, извергающие стремительные струи воды. Много цветов, цветущих кустарников.

Заходили в нотный магазин. Взяли кой-какие партитуры, которые очень дешевы: 3–4 марки штука. Дамы тоже куда-то забегали. Но невыносимая, давящая жара заставила быстро свернуться. В 7 часов были дома. К общей радости загремело, пошел дождь и хоть немного, но посвежело. Я сел дописывать дни. Остальные чего-то копошились, беседовали. В 10 час. был ужин. После него втроем (с Ежом) мы прошлись до театра и обратно. Обращает на себя внимание какая-то особая мрачная выразительность зданий как уцелевших, так и разбитых. Еж верно отметил, что происходит это оттого, что дома не крашены. Все они – естественных цветов камня (то серые, то красные, то бурые) и сливаются в единую внушительно суровую и монументальную массу. Рано легли и благополучно уснули.

1 июня.

Двенадцатый день нашей эскапады… Осталось 24 дня. Третья часть намеченного пути пройдена… Серый, прохладный день. Встали в 8. Быстро сходил к послу (увязать вопрос о поездке Лии с нами в Зап. Германию). Посла еще нет. Вернулся. Позавтракали. Зашел доктор, прописал мне снодобья от брюха. Позвонили из посольства. Сходил туда опять. По возвращении сел дописал дни, до сих пор. Еж у меня с партитурой. Л. и Лия ушли в город. Теперь о двух вещах. Первая: в один из первых дней здесь я получил теплую, отеческую телеграмму от Абендрота. 28-го утром он скончался. Это была последняя телеграмма, посланная им в жизни. Я послал ему ответ. Если он еще застал Абендрота в живых, то это была последняя телеграмма, полученная им в жизни. В журнале, поместившем предварительную статью о нашем приезде сюда, 2 фотографии: одна – мой портрет работы Верейского, а другая… снимок нашего оркестра в Ленинградском зале во время концерта… (Так «вышло», что снимка со мною не могли найти или получить, и вот, поместили другой – с Абендротом). Вот… Вторая: Курт бежал из Германии в тридцатых годах. Вся его семья была разнесена по всем концам света. Мать – в Англии. И вот теперь, 27 мая 1956 года, он становится за дирижерский пульт в зале Берлинской оперы, где 20 лет назад работал концертмейстером, в городе, где прошла юность, жила семья, формировалась душа. И на концерте присутствовала его мать, приехавшая для этого из Англии. Мать – впервые увидевшая его за пультом. До этого встретившаяся с ним на короткое время (за все годы один раз) в дни своего приезда в СССР. Вчера вновь они расстались: она уехала в Англию, он вернется в Сов. Союз… Вот…

Дамы пришли с покупок. Все вместе в 4.30 пообедали. С 5.30 до 7 ездили на посольской машине с сопровождающим лицом («охрана»!) в Зап. Берлин. Кой-что купили. Вечер прошел в укладке: завтра выезжать надо по просьбе посольства в 9 утра (машина в 3 час. нужна в Берлине для «внутренней работы»). За чаем напоследок рассказал Ежу несколько сказок, он, бедный, по «полит-орг. причинам имени Пономарева» с нами не едет в Зап. Германию, а прямо в Вену.

2 июня.

Встали в 7.30. Машина опоздала на полчаса, как водится. Посольство, само затеявшее ранний отъезд, пыталось было переложить его на позднее время. Я запротестовал. Помахали бедняге Ежи рукой.

Полчаса быстрой езды, но все еще тянется город. Только в 10.15 выехали в поля. Фруктовые сады уже отцвели. Повсюду зато лиловые и белые пятна цветущей сирени. Долго ехали в тени каштанов. Вдоль дороги – хлеба. Просвечивает на солнце молодой зеленью уже высокая заколосившаяся рожь и пшеница. Окружающее напоминает Чехословакию: также изумрудна, кой-где холмиста земля, также выглядывает из зелени черепица крыш, также бережно обхожена и устроена земля, такие же чистенькие, саженые попадаются полоски соснового леса.

Останавливались, фотографировались. С прогретых болотец несется яростное урчание зеленых лягушек. Неожиданно, совсем близко от нашей проезжающей машины показался кроншнеп. «Сопровождающий» достал дробовик (!), шофер развернулся, раздался выстрел, – и секунду тому назад безмятежно перебегавший в траве и мирно кормившийся кроншнеп упал мертвым…

Ближе к Дрездену пошли крупные леса: сосна, дуб, береза. (Заметил кустики цветущей бузины.) Солнышко спряталось в облаках. На протяжении всей дороги часто проносятся мосты – то под нами, то над нами мелькают многочисленные разветвления, перекрестки, железнодорожные пути. И при всем этом в лесу и полях много дичи, где только возможно – бережно охраняемых уголков: кабаны, козы, леса, рощи. Вот умеют люди сожительствовать с Природой, вмонтироваться в нее, не губя, не гадя ее! В 11 час. открылась широкая долина, и в легкой дымке перед нами раскинулись крыши, башни, шпили большого города: Дрезден. Говорят, Дрезден – «город искусства». Ныне это город развалин, но и как ни странно – город садов и цветов. Ибо люди, живущие в нем, всюду, где только можно, посадили цветы, взрастили сады и парки (даже у разбитых зданий и на пустырях). Странное впечатление производит хорошо, во всяком случае пристойно и чисто одетая толпа, энергично снующая по улицам, уставленным руинами… Редкие кварталы остались нетронутыми. Они напоминают ленинградские острова: раздельно поставленными небольшими домами, стоящими среди зелени деревьев и аллей.

Поражает немецкая воля к жизни. В бивуачной своей жизни на разбитой земле они создают свой наилучший вариант ее, без всяких скидок на условия и трудности. То ли не хотят они жить, не радуясь жизни, то ли это неистребимая ничем дисциплинированность, – не знаю… Через вновь отстроенные стальные арки моста переехали через Эльбу на высокий ее берег, общим видом (виллами, стоящими по полю в зелени, мягкостью и ласковостью пейзажа) напоминающий склоны Карлсбада. «Заход» в гостиницу «Астория» был временным; скоро предложили переехать в район вилл за рекой на горе, носящий название «Белый олень». Места напоминают пражское «Старе-Место»; уютные улочки, сказочно чистые домики, пансионы и сады, сады – без конца. Машина остановилась около одной из вилл, с надписью на башенке «Felsenburg». Полный, благообразный, с седой шевелюрой, могущий быть профессором, хозяин-немец – ласков, уютен, предупредителен. Комнатки, постели, умывальник – белоснежны, сияют чистотой. Тишина. Поют в вековых липах дрозды.

Домовито пропел петух: старая немецкая сказка. Завтра в Дрездене начинается празднование 750-летия города. Весь город в флагах – национальных и городских. Поэтому на улицах особое движение, ажиотаж и приподнятость настроения.

…После обеда поехали в город, хотелось найти саксонский фарфор. Увы, в Саксонии его не оказалось. Есть нынешние изделия, ничем не похожие на старинные, какие мы знали под названием «сакс<онский> фарфор». Вечером были билеты на веберовского «Фрейшюца» [«Вольного стрелка»]. Пошли. К сожалению, у меня начались сильные боли: опять спазма. Высидели до третьей картины. Пришлось Лие искать такси, и срочно мы поехали домой. Конечно, под влиянием боли и нервов непростительно опять я разобидел Л. за то, что не отговорила меня пойти в театр и не убедила остаться дома, когда я колебался: идти или нет.