Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 51 страниц)

14 августа.

Четверг. 10.30 – в Большом зале Консерватории (пропуск на машине; милиция). Вдвоем с Алей идем через весь зал к «близким и родным». Черный гроб. (Сначала нос Мити: птичка подбитая; потом подбородок и руки – руки деревянных распятий; в конце – Величие Предстояния и Растворения.)

Шестая симфония: мы с Алей вместе звучим; Восьмая симфония, 4-я часть. Вынос около 3-х. Шествие автобусов и машин. Прощание. Гвозди в крышку, могильщик – красавец-убийца. «Убранная» яма. Издевательство над венками. Холод. Либерман – листки. Неотлучный Андрей. Гимн… Часов в 5.30 у Ирины на даче. Все промерзли, голодны. Обилие еды, водки. Мы с Холодилиным. Моя «выдача» Петрову (в состоянии беспамятства…) С Левитиными домой.

15 августа.

Пятница. Поздно встали. К 2-м часам к Левитиным на обед. Наташа (!), Левитин, рыдающий, просит сыграть симфониетту! В 5 часов – дома. В 5.30 – Андрей. Он и Володя провожают. Поезд на Таллин, в 7.20. Небо светлеет, но все еще очень холодно. Международный вагон, цветы, чашечки, проводница эстонка.

16 августа.

Суббота. Ночью в купе мороз. Прибыли в Нарву около 6-ти. Неожиданно трогательная встреча Копа «на Сергее Кротове». Небо светлое. Благость воздуха. Дома – почивающая на диване «Диана в ситцах». Темно. Спертый дух… Кисаня здоровается. Завтрак. Сон. Аля засела за шитье очередных Мишкиных штанов. Проглянуло солнце. Почитываю Солоухина. Холодно. Аля вечером затопила.

17 августа.

Воскресенье. Вдвоем к Анне Максимовне. На углу навстречу Ирина, вместе к ним. С юго-запада – чернота. Дождь. Отвесный ливень. Сидим на веранде. Арбуз, шампанское. Сосны в ливне. Безмолвие. Домой с зонтиками по лужам, намокли по пояс.

18 августа.

Понедельник. Нездоровится: полупростужен (сердце – бурдюк, налитый слезами). С усилием читаю Солоухина (кроме всего – призраки партитур). Около 6-ти Коп с Виктором Ивановичем. Сидим на веранде: болтовня, коньяк, зябну. У Али в это время Ирина и Анна Максимовна за чаем на кухне. Появляется Эстрин (?!) Изнемогаю от напряжения «участвовать». Анна Макс, «потребовала» музыки. Слушаем Серенаду и Восьмую Брукнера. Поздно ушли. Ложная порча проигрывателя. Очень взволновались.

19 августа.

Вторник. Золотой день, но в тени холодно. Все нездоров. Почитываю, дремлю. Часов в 6 вышел на главное крыльцо погреться на солнышке. Аля с кисами и фотоаппаратом снимает их и меня. Аля все утро до обеда долго занималась.

Появление Олега и Анат. Ив. ненадолго. Олег тоже поснимал нас. Вечером, только сели пить с Алей чай, пришли Коршуновы. Его рассказы о физической утренней тренировке и купании, которые он совершает «не от хорошей жизни». <…> Алена монтирует пленку. Марианна сидит около нее.

20 августа.

Среда. Проснулся, думал, совсем слягу: голова, дыхание… После завтрака сидели с Алей на лужайке. День опять золотой, но очень свежо, хотя солнце сильно греет. Алена штопает свою кофту, кисы погуливают вокруг. Стаська спит в тени клена. Там. Мих. убирает комнаты. С 1 до 2.30 вкратце записал дни с 9.VIII по сегодня. Аля занимается на блок-флейте.

Только пообедали – появление Б. Никитина, Безрученко и Норки с корзинкой фруктов и на 1/3 выросшей Лили. Несколько менее мучительно, чем прошлый раз. Кисанино «сверху вниз» на Лили, но зато Тиша – в страхе под кроватью.) На ужин – две сковороды салаки, утром принесенной Виктором Ивановичем, «по-рыбацки». Уехали в 9.30.

Вечером на моем диване Аля демонстрирует свои «блоки» Копу, который захлебывается интересом, я – растроган, как старая мама, дочкой и ее достижениями… Из-за чернеющего замка, с юга, выходит полный месяц.

21 августа.

Четверг. Ночью лунный свет пробивает шторы. Проснулся в тревоге. Поменялись с Алей местами. В ее укутке сладко заснул.

С Алей по Карья, мимо лагерей, мимо Бортниковского (встретилась Гордзевич с внуком), Люси, мимо Розановых – к Межколхозному санаторию, к Лутусу (у Али болит зуб). На море – безоблачный купол неба. Море голубое, нежное, уходящее в марево без горизонта… легкий свежий ветерок. Встретились с кланом Дервизов. Аля – застряла (по мнению Веры Евгеньевны, Солоухин «не без способностей» в стихах…). А Олег отнес Солженицына к гениям… Я сидел рядом, молчал… С Гликманом под маяком, потом у них – у новой на камине «фрески Гамлета». <…> Утешительный приход Олега [Богданова] с чудесными снимками (мы все на крыльце). Потом с ним допоздна у проигрывателя – Восьмая Брукнера и Десятая Шостаковича.

На восходе солнца сосновый бор стоит в брызгах золота.

Смерть – есть присутствие при собственном ее исчезновении.

22 августа.

Пятница. …После завтрака спал. Дремал и после обеда. Аля после завтрака за швейной машинкой, отрезает рукава у старой кофточки. Я и Тиша тут же. После обеда Аля занималась. После обеденной дремы сижу на веранде с Солоухиным. Потом с Копелем. Подгребла Ирина. Аля тем временем ушла и застряла у Миши и Норы (как потом выяснилось, «выдавала» Мишке за «все»). Пришли Гликманы. Чаепитие с пирогом и булочками. Ирина подпухшая. Ушла в 9 часов. Аля демонстрирует Гликманам мой проигрыватель. Темно. Проводы с фонарем. Около 11-ти наведение порядка всюду, водворение кошек. Муська утащила Алю и Фиру в баню. Вернулись в 11.30. Аля, как всегда, на седьмом небе.

23 августа.

Суббота. Решил попытаться наладиться; оставил Алю и один – на море. Попытался пойти до заставы, но очень сильный юго-западный ветер явился слишком большим препятствием, особенно с учетом одышки. <…> Отмели кипят частыми гребешками, набегающими наискось на песок. Свернул обратно к маяку. День очень жаркий, но плотный, попутный нажим ветра помог идти легко. Сидели с Гликманами под маяком. (Тая вдали купается.) Затем вместе через «Русалку» – в парк, к прудику. Здесь почти нет ветра. Сидели приятно и просто. Вместе до аптеки, оттуда я – домой, они – к себе. Дома в 3.30. Аля свистит, я подремал. К сожалению, за обедом стычка с А., опять она «одернула» меня, а я не успел смолчать. Ну, да это-то пустяки… Записал дни с 20-го до сих пор. Пока записывал, сидя на веранде, Аля, сначала вдвоем с Тишей, а потом с Фирой, у Стаськи, близ его раскладушки у клена. Очень тепло, но ветер шумит, дергает крючки на окнах, завевает занавески… Пока не курил сегодня, но, видимо, закурю сегодня (??!). «Покаянное» письмо от Юры Левитина; вдвойне жалко, перед кем извиняется?! Вот как настоящие люди относятся к своим прорывам и слабостям… не то что аз грешный.

6 часов вечера. Аля на велосипеде уехала в овощной магазин за картошкой. Заезжала к церкви. Через дверь послушала службу, пение и голос матушки. Ветер стих. Настает погожий, благостный вечер. После 8-ми прогнал Вторую симфонию Чайковского. Бездарно делает ее Мазур. Потом «Классическую» Прокофьева. Подгреб послушать Копел.

24 августа.

Вторник. С утра Алена заготовляет харчи: решилась ехать с нами и с Викт. Ивановичем на Россонь, к Олегу. В 11 отчалили на 2-х моторках от пристани Тралфлота. Солнце. Ветерок. Веселая рябь. Алена сияет, снимает берега киноаппаратом. Олега не застали. У него на крыльце теплейшая встреча с черным котенком и приветливой женщиной, эстонкой, постоянно живущей в доме Олега. Обратный путь: неожиданный пикник с рыбным начальством («шефом») – Виктором Ивановичем. В тени старого дуба, на лужайке против «моего» хутора. Часок за высоким обрывом над рекой, в молчании осенних сосняков, зеленеющих ковров толокнянки, в чаше безмолвно перепархивающих птичек. «Поцелуй земли»… Давно, давно уже не ощущал губами шершавой нежности сосновой коры. Небо затягивается холодистой мглой. Очередная авария с мотором. Покидаем Виктора Ивановича и едем домой на лодке какого-то попутного дяденьки.

Ранние сумерки. Сплошная облачность. Побрызгивает дождь. Аля занимается. Зашла Иришка с вязанием, одна: Анна Максимовна нездорова.

25 августа.

Понедельник. Неприятная ночь: и физически, и в смысле ощущения присутствия чего-то от Д.Д. [Шостаковича]. Утро и день тишайший, в глубинном дыхании холодка… Аля занимается. Сижу на веранде, читаю Солоухина, смотрю на благодатную зелень вокруг, залитую тихим неярким солнцем, а сердце, душа, все тело ломится в неодолимой, всецельной, рыдающей слезной печали, отторгающей меня от всего сегодняшнего в неизбежное, совсем близкое, более реальное, чем сама сегодняшняя РЕАЛЬНОСТЬ… старческие мои руки… мамины… Сил нет…

Письмо от Кабалевского, негодяй какой!!.

После обеда долго вдвоем с Алей и кисами у гамака, «в соснах». Недолгое вторжение Мишки и Норки. Аля с друзьями обходит границы наших владений. Позднее возвращение Копеля с работы. Поделился с ним своими «состояниями» (с Алей, к сожалению, окончательно не могу этого делать). Конечно, утешил он меня по-своему: рюмкой водки. Под вечер слушали с ним 1, 3, 4 и 5-ю части Восьмой симфонии Шостаковича. Кошмарная запись. Да и то, что делаю я, тоже достаточно посредственно… приемлема только 3-я часть… Не знаю, одолею ли эту симфонию нынче??? Да и не только ее… даже Шестая симфония Чайковского и та встает проблемой. Вечером у Волчонков Шапиро принес мне блесну. Я «отдарил» его тройниками… Боже, какая белиберда?!

27 августа.

Среда. Хмуро. Очень холодно. По-осеннему все двери закрыты. Топится масляный «камин». 12–3 прослушиваю Десятую Шостаковича и Вторую Чайковского. В это время Аля долго у Фиры и Муси (судачат о Мишке и Норке), потом пасет в сосняке Кисаню (Кисаня нездорова опять: все время рвотные движения). Придя домой, затопила печку и вешала с Муськой за времянкой веревки для белья. После обеденного сна обнаружил ее на лужайке, забавляющей Стаську.

Небо расчистилось: солнце. Пошел на главное крыльцо погреться в его предвечерних, но еще теплых и ярких лучах. Пришла Аля с кошками и Тамара. По траве протянулись длинные тени. Тянет от них холодком. Зелень «диких огурцов». В 6 часов – светлая, спокойная фигура Л.А. Гордзевич с Наташкой и Емелькой. Ее букетик мне. Осмотр нашего жилья. С добром одобрила все. В 7 часов ушли.

Аля в спальной села заниматься. Вечером Фира пригласила ужинать: Коп привез миноги.

28 августа.

Четверг. Ночью обнаружил Кисаню в плохом состоянии. Аля не проснулась. Долго лежал в темноте с болью и заботой… Утро пасмурное. Сильный ветер. Серые стеганые тучи с голубыми заплатами. Побрызгивает дождик. Обсуждение Кисаниной проблемы. Тамара Михайловна отбыла в Нарву. Алена чистит кухню. Пошел в сосняк прогулять Кисаню. Подгребла и Алена. С полудня разведрило. Устроились на стульчиках в «зауви» под защитой сосновой горки. Проплывают тучки, то пригревает, то прячется солнце. Сидели долго и хорошо, Алена никуда не торопилась. (Сосновые шишки; Кисаня и муравьи.) Кисаня ест «крабий» суп. Ей вроде получше. Зашла Ирина, выкладывала свои огорчения, связанные с трудностями характера Анны Максимовны. Вскоре убежала в «Маяк» обедать. Незаметно наползла, накрыла нас тень сосен, стал пробирать зябкий ветерок. После обеда – Восьмая симфония Шостаковича через наушники: с ними очень чисто и хорошо слышна вся партитура. Появление Антса, а вслед за ним и Копеля с Олегом. Пришлось свернуть занятия. В доме – никого: ни Фиры, ни Муськи, ни Али, уехавшей куда-то на велосипеде. Скоро появилась с бутылкой коньяка!! Коп обедает у нас. Конечно, откупорили коньяк и подаренный Виктором Ивановичем бальзам для кофе. Изрядно я опять клюкнул… Вечер, 8 часов. Как короток стал день, уж и заря гаснет. Холодно. Закутался в плед. Сижу на крыльце. Тут же Аля и Т.М. Коп вычерпывает «бассейн». Ловля плавунца (Базаровского!). Алена бодрая и добрая. Приезд к Копу двух молодых людей с картошкой. Ужинаю с ними у Копа на веранде. Черная ночь. Звезды.

29 августа.

Пятница. Холодно, но тихо. Высокий серый полог тучи. Накрапывает. Иногда просвечивает бледное солнце. Встали довольно поздно. К завтраку явилась T.М. из бани. После завтрака записал дни (с 26 августа). Аля долго у калитки с подошедшим Левинзоном (виолончелистом и хорошим человеком). Вернувшись в дом, забрякала полешками – затапливает печку. Хорошо! Кисане сегодня получше.

Аля: «Пойдем, покажу у сортирчика две породы сосен». Прохладно. Тихо. Путешествие по «владениям». Радость вещного (живого…) мира травинок, камней. Тишка и трясогузки; бабка с Юмбой; богородицына травка на Муськином альпинарии. Кисаня при Але.

Пришли Гликманы. Холодное веяние будущих опасностей, забот и печалей: через них – и о нашем… скоро ушли. Незаметно разошелся и тихо частит сыпучий дождик. Серое завороженное молчание – леса, неба, земли. Я после обеденной дремы в тепле домика тоже затих, как все вокруг, как небо и дождик… Пусть все предстоящее забудется. Пусть будет Покой… И все-таки в глухой глубине таится, шевелится, сжимает тупая боль и тоска…

Кисаня, не обращая внимания на мелкий, но такой мокрый, мокрый дождь, сидит столбиком на своем любимом месте – в картошке – и мокнет.

Читаю Солоухина. Аля в кухне чистит привезенного Копелем линя. В 8-м часу А.М. и Ирина. Кардиограмма Стаськи, тревожный диагноз А.М. Всеобщая волчонковская паника и разноголосица… Алена активно (внутренне) участвует. Я – в стороне. Молчу в скрытом раздражении. И очень, очень это печально – это мое раздражение и зло, зло, зло… (мое, конечно).

30 августа.

Суббота. Пробуждение глубокой ночыо. Ровный, сильный шум ливня за окном. Аля тоже проснулась. В добре и приязни вместе пьем чай. Кошки – каждая на своем окне – глядят в черноту ночи.

Утром очередное одоление бесом (да! да! бесом) на тему Тамары Мих. и ее «дефектов». К счастью, горькое раскаяние и просьба о прощении у Али. Поцеловала в лоб… 12–4 час. – углубленное и обостренное слушание 2, 3, 4, и 5-й ч. Восьмой с. Шостаковича и 1, 2, 3-й ч. Седьмой Брукнера. К сожалению, «на базе» многочисленных чашек кофе с пресловутым «русским бальзамом». Проблески горячего солнца в окно. Аля, пока работал, за чисткой маслят, в огромном количестве принесенных Муськой утром. После обеда, мирного и «прощеного» (слава Богу), глубокий сон. Пробуждение. Т. Мих. в кухне печет пирог.

На крыльце: золотой, безмолвный вечер с дрожащими искорками дождевых капель на просвеченных косым солнцем кустах и травинках. В далекой тишине – стрекотание сороки.

Подъехали на велосипедах Копель и Аля с покупками. Ездили по морю до Норуса.

Прилег на диван. Нарастание непонятного недомогания. И в сердце, и в дыхании… боль в желудке. Погружение в покой, попахивающий небытием. Неодолимая изолированность от окружающего. Сознание отторженности от сидящих рядом Али и Копеля, их беспомощность. Нарастание чувства конца при полном отсутствии протеста… Скорей наоборот, утопание в нем. Постепенно, но очень, очень медленно, улучшение А. и К. ушли ужинать (грибы). Лежу один: ясность нелепости и недоказуемости деяния в искусстве. (Ощупью всё, как кроты, темпы, например. Проблема «listesso» [сохранения темпа] хотя бы… Ковыляем как недоноски… и все-то – многие, очень многие – верят «убежденности»…). Боже мой, как смешно все это. Как смешна моя «интерпретация» той же Пятой Чайковского; а какие нелепости обнаружил я сегодня утром в «своей» Восьмой Шостаковича!! А ведь даже сам Шостакович не заметил их… (а может быть, сделал вид???). Окончательно пришел в себя, наверное, в 10-м часу. (Все то, что произошло со мной, конечно, результат курения и алкоголя… Так ужасаюсь смерти, а сам каждый миг приближаю ее…)

После ужина с Алей и Копом пробеседовали весь вечер о том о сем…

31 августа.

Воскресенье. Встали часов в 10. Солнечно. Медленно плывут, грудятся ослепительно белые («рыловские») облака. После завтрака записал дни: с 29-го по сию строку. 12 час. 15 мин. дня. Аля в это время «сделала большой вояж» в соснике с Кисаней. Гликманы. («Оборотни», «Антон Иваныч» – вымысел отношений). Обед на веранде. Тихая беседа. Тишь вокруг, теплынь, солнце. Благо; как будто миг благостный остановился навеки (вернулся в детство…), и – затаенная грусть предвидения близких разлук и исчезновений. Ушли, и день стал гаснуть, клонится к вечеру, как и не было его… Вечером на веранде с Копом. Очень холодно (о критике, Соллертинском, моем архиве, Фейхтвангере). Аля занимается. 8-й час; близок закат. Кисаня все лежит в своем «гнездышке» на холодной влажной земле у картошки. 7.30 появление Иришки с сумочкой, вязанием (очень плоха). Аля проводила ее. Дядька за калиткой колет дрова.

1 сентября.

Понедельник. Аля к зубнику. Переменное солнце. Зябко. Нездоров (желудок, голова). Аля тоже, видимо, не знает, что с собой делать: кормила кисок, принесла дрова, посидела со мной на крыльце. (Приехали Яша и Лена.) Когда я прилег, укатила куда-то на велосипеде. Сказала утром, что забыла (?!) как играть на флейте и как заниматься.

Иногда мне кажется, что я ей стал просто невыносим (хотя, уходя к зубнику, поцеловала меня в затылок, я еще дремал). Господи… А я, убивающий ее своей атмосферой, совсем не могу без нее. Когда утром уехала, все оборвалось во мне. Представился ужас ее «отсутствий» в городе. Вообще, иногда кажется, что оба медленно погибаем и никогда уже не наладиться ни ей, ни мне. 2 часа – все нет ее. Пришел Юмба, дружески улегся около меня на солнышке под верандой. Надменная Кисаня проскользнула с шипом мимо него домой.

Алена вернулась домой Просветленная! Была у бати, на кольце автобуса, купила молоко, творог у добрых людей (встретила по пути 2-х коров). После обеда вдвоем на веранде. Потемнело. Дождь. Вечером Анна Максимовна и Ирина – обследование Стаськи. (6–9 час. пьянство с Яшей и его приятелем, приход Белоконя и т.д.)

3 сентября.

Среда. С утра очередное мое преступное нападение на Алю (из-за отепления дома на зиму). Долго вдвоем, в сосняке, выбирались из ужаса и отчаяния. Почти погибли оба… Алины слезы…

Около 6-ти заходили Евгения Павловна и жена Воробьева по поводу жизни в Л-де Ирины (дочери Воробьева).

4 сентября.

Четверг. В 12-м часу вдвоем «по улочкам»: в аптеку и к Синёвым. А.П. лежит в саду на раскладушке с разбитой ногой: попал под мотоцикл. Их заботы вокруг темы приобретения домика.

От них морем до «Чайки». Яркое солнце. Штормовой ветер с юго-запада. Косые мутные гребни. Метелица песка. Часок в парке, в тишине прудика. (Аля: «трагический образ серебристых ив, вьющихся в порыве ветра».) Круги на воде от играющих карасиков. У зеленного магазина странная старуха в валенках. Аля – ласковая, близкая, спасительная. Откуда берет она силы и ум на все это?! С 4-х тучи, громыхает, редкие капли. Вечером Анна Максимовна и Иришка. Киносеанс для них. Ушли рано: обе еле-еле ползают (вчера ночью спасали соседа инфарктника). В темноте Аля и я с фонариком в лесу ищем Кисаню. У Али начало приступа головной боли.

5 сентября.

Пятница. Ясно, солнечно. Тепло. Дремал после завтрака. Аля на велосипеде – за молоком и к Кротову. Проснулся совсем больным, но сел заниматься: 1) Серенада; 2) Вторая симфония Чайковского; 3) «своя» и караяновская Седьмая Сибелиуса. Занимался с 12 до 4. <…>

Сейчас заканчиваю запись запущенных дней. 8 часов. Аля затопила печку. Потрескивают дрова. Копошится в кухне, греет мне молоко. Вечером продолжение «Травы» Солоухина и поздний перекур с Копелем на веранде (об А. Толстом, Федине, А.К. Толстом, премьере Пятой Шостаковича в Доме писателей в 1937 году).

6 сентября.

Суббота. Вдвоем круг лесом. Нашими дорожками к «большому просеку». Благодать. Легкий воздух осенних сосняков, высокая, пушистая, пожухлая, соломенно-желтая трава полянок. Синева неба. Редкие облака. Маслята. К сожалению, то тут, то там голоса и огорчительные встречи с субботними машинами на лесных дорожках, недавно еще бывших тропинками. Отдых на скамеечке у просека. Среди стволов дядька-грибник в красном головном платке. У скамьи розовые сосновые бревна. Из леса вышли на местечки, где Аля эти дни ездила на велосипеде и о которых мне рассказывала. Вот и я повидал их. Асфальтированный конец Нурмэ, «мой» домик на Вабадусе, сказочный (впору и Москве) магазинчик, где закупили всячину: и шпик, и селедок, и колбасы, и корейки. Видел и огромный стог сена у домика старичков, откуда Аля привозит творог, сметану, молоко. Незаметно наползла туча. Задождило. Несмотря на это, вышли к морю. Серо, ветрено, побрызгивает. На песке расплываются рябинки дождевых капель (дядька-купальщик с велосипедом). Переждали дождь под тремя елками (смолистые раны) и под древней липой. Домой вернулись в переполненном автобусе, прошли к себе по Линде. После обеда сон. Очень холодно, пасмурно. 6–8 слушал дважды Восьмую симфонию Глазунова (1, 2 и 3-ю части). Озяб, с веранды в непритворенную дверь тянет сыростью и холодом. Вечером дочитал «Траву» Солоухина. Очень холодно дома. Несмотря на позднее время, попросил Алю затопить, что она и сделала без всякого недовольства. Осталась ждать, пока печка стопится. (Темный багрянец печного зева, трепет бликов, «пляска» на полу). А меня сморил сон: лег в 11 и мгновенно заснул. Даже не слышал, когда укладывалась Аля.

7 сентября.

Воскресенье. Еще совсем теплая печка утром. Пасмурно, затучено. Свежо. Аля уехала за молоком. Я – с 11 до 1.30 прослушал 2 раза Вторую симфонию Брамса: Клемперера и Караяна. Аля, вернувшись, – в гамаке с кисами. Позанимавшись, и я к ним.

Коп, Боб, Муська копают ров вдоль забора для посадок таволги в будущем году. <…> Уютно посидели с Алей у кошачьего соснового «гнезда»: группа маленьких сосен, в гуще которой они належали себе лежки. Внезапное появление жены Борейши (?!). Настырно потребовала показать ей дом, тараторила, галдела, долго сидела. Внезапно дождь. Темная серая стена неба за соснами. Гроза. Ливень. Сильные гулкие раскаты грома. Резкая перемена ветра с северо-востока. После обеда – сон. Проснулся – полное молчание. Куда все девались? Стал звать. Слабый голосок испуганной Али из спальной: «Я сплю». Вскоре встала, затопила печку, с 5-ти стала заниматься. Я записал дни (сейчас 6 часов). Сумрачно. Идет дождь. Ползут низкие дымные тучи, раскачиваются сосны. Холодно. На веранде даже стекла запотели. Но в доме тепло и уютно. T.М. копошится в кухне. (Заходил Коп, скоро ушел к Белоконю: Муська и Боб сегодня уехали в город. Фира плоховата; невесело у них…) В 6.30 неожиданно героические «мыши» [Анна Максимовна и Ириша] пришли по дождю проститься. В заботах об укладке и отъезде, ушли в 8. С Алей и T.М. втроем тихое чаепитие. Грусть о «мышах» и всем оканчивающемся. Аля пошла продолжать заниматься. Мы с T.М. сидим читаем (начал «Третью охоту» Солоухина). Конец вечера втроем в тепле и тишине.

8 сентября.

Понедельник. В 7 часов утра нежданная, надорвавшая душу и сердце стычка с Алей на почве заболевания Тиши. Полдня оба под впечатлением от нее и в беспокойстве за Тишу. После обеда, закутанные в пледы, сидим у времянки в лучах солнца, яркого, но почти не греющего. Тут же и T.М., и кошки, и Наталья Васильевна, дрессирующая Стаську. Подошла и Фира с покупками, и Копель с работы, голодный, худой, усталый.

С утра дул сильный ледяной ветер, неслись рваные, низкие тучки, стлались бегучие тени, а сейчас в бледной безмятежной синеве медленно плывут белоснежными клубами редкие облака. Стихийный ветерок перебирает желтеющую листву клена. В 5.30 Аля прытко затопила печку, ушла в спальную – работать. Я – сел, записал эти строчки.

9 сентября.

Вторник. Чудесное утро. Аля готовит еду в поход. В 11 – Сережа: едем в Куремяэ. В Йыхве покупка лака для крыши. Аля весело болтает с Сережей. Быстро промелькнула дорога: на взгорье впереди маковки монастыря. На скамейке, в тени, перед входом в собор. Аля – бледная: головная боль (скрыла ее дома и в пути). Нигде ни души, только одна монашка, проходя, спросила: «Что вам? Посмотреть?» Успокоенная, ушла, переваливаясь на старых ногах. У матушки Силуаны. Ее привечание нас: «Дорогие гости!» Кисти винограда на столе, хлеб, книжки. Тут же очередная «молитвенница» с чемоданчиками. Ушла, принесла 2 котелка: обед матушке. Пока кушала, мы на скамейке под березой у домика ее.

Воздух возносящий, врачующий – как родник. Солнце, синь неба, купола, ласточки. Безбоязненно, медленно пролетевший около нас голубь. Старушка с посошком: «Рай на яви… какой еще надо юг?! – Показала вокруг: – Вот вам юг, вот юг!» Ушла за угол; и опять – ни души. Молчание. Тишь великая. Чистота Божия. Я – Але: «Пройдет боль головы – не может не пройти здесь!» Плывущий встречь тучек собор-корабль. Клонятся купола в поклоне Божиему синему небу, зеленеющей лесами до края земле родной…

Вернулись к матушке. «Без Бога, веры нельзя; самоубийств сколько!»; «Мысли о смерти – полезные мысли»; «Страх – так и надо…» По поводу моего «зла» – с соболезнованием: «Неудивительно, сколько всякого вокруг „такого человека“; все злое стремится завладеть»; «Надо искать помощи, чаще – причастие»; «Наставника надо…»; «Без помощи очень трудно». <…> У колодца с крестом надпись: «нажмите кнопку – пойдет вода». Эмалированная тарелка, в ней кружечка опрокинутая. Аля – пальчики, лоб – свежесть. Чудотворный воздух дубовой рощи. Много желудей в траве. Сжатое поле. Тропка сквозь заросли – под обрыв, к тети Фениной избушке. «Старый Волк» копошится в уголке у печки. Радость, поцелуи, благодарности… Усохло тело, лик – глаза; живые мощи; но – терпение, добро, ясность ума и даже шутка над собой… «„Старый волк“ нынче сдал: ни в лес, ни дрова – не могу: одышка…», «кабы не одышка, я еще сильная, могу сломать дерево…», «меня не обидишь, – это про пущенную жить тоже одинокую женщину, – я как топну!» Налила Але стаканчик чаю. Закурили. (Гроб заготовлен на чердаке, и могилка с крестом ожидает на кладбище.)

Время шло, надо идти; и этому часу конец… Проводила до дороги – все кланялась вслед. Было уже 3 часа. Сережа [Кротов] дремлет в машине над книжкой.

У святого источника. Монетки светятся на дне «крынычки». Домик-купальня над деревянным срубом, где водица родничка в сумерках светлая, холодная, молчаливая. Широкая скамья, деревянные ступеньки ведут в воду. Под кустиками, на камнях у края сжатого поля – завтрак. Диакон с собакой прошли мимо. Выехали на шоссе. Вновь прощание со Святой горой, главами собора. До свиданья ли? Окружной дорогой в заветные Сережины боры. Часок – по грибы. Буреют папоротники. Пресный свежий дух лесного осеннего предвечерья; увядающий багульник, темные травы. В Йыхве поиски игрушек для Стаськи – ему сегодня полтора года. В сумерках подъехали в дому Сережи. Обед. Уютный, добрый (без пьянства!). Встречают веселые псы. Чета Сережиных друзей – добрых, простых, милых людей. Михаил Федорович с красавицей дочкой. Копел, терзающий, крушащий цыплят табака, не поддавшихся огню и сильно огорчивших этим Валюшку-хозяйку. Появление за нами некоего очередного Копелева усть-нарвского вассала – мужчины красивого, умного, но несомненного хищного и сильно донжуанистого. В 11 часов вечера (по темноте) дома.

День благостный, счастливый, «Божий» (Аля). (Рассматривание игрушек Стаськиных: все в умилении, особенно от маленького поезда.)

10 сентября.

Среда. Утром Сережа привез купленный вчера лак. Сидим на веранде. Безоблачный, солнечный день. Аля демонстрирует свой маленький магнитофон. Рассказы о микропередатчиках. Около 2-х появление Стрижевой с Василием Платонычем. Обедали, уехали в 6. Впечатление доброжелательства и приязни (обсуждение всякого рода проблем).

В 7 Ирина из Нарвы. Плохо себя чувствует. Я тоже «дрожу» (филармонические дела и озяб на веранде). Рассказы о Киеве, Анне… Сумерки. Ирина решается остаться ночевать. Вечер «бабьего» уюта: стелется ей постель, жарятся собранные вчера грибы, принимаются всякие лекарства на ночь.

Ходит взад-вперед Кисаня, Тихон спит у обогревателя в уголке. Пьется чай…

11 сентября.

Четверг. Ночью небольшая тревога с моим брюхом. Ирину «топтал» Тишка: ведь она заняла его место на диване. Встали в 9 часов. Все хорошо, но у Али приступ головы. Очень сильный. Легла на раскладушке на веранде. Глаза больные… Ирина с ней рядом, вяжет. Я – записал дни. 1 час дня. Тепло. Мягкий ветерок тянет откуда-то с юга. С 1 до 2 слушал Восьмую Глазунова. До обеда с Ириной под верандами. Теплынь. Аля спит, накрывши голову подушкой. Стасик изволит почивать под сиренью. Поэтому на участке тишина. После обеденного сна застал Иришу и Алю у «бассейна». Ирина рисует уголок участка. К 5-ти с Ириной, втроем, к главному крыльцу, в травку. День клонится к вечеру. В тишине на соседних хуторах перекликаются, «отпевают день петухи» (Бунин). Похолодало. На закате мохнатое солнце, дрожа лучиками, зажгло в кронах сосен золотую паутину. Над забором в косом луче «толкут мак» комары-толкуны. Подъезжал Анте. Появился, притопал в одиночестве самостоятельно, Стаська. Полез к Але. У нее на коленях вдруг превратился в нормального, нежного, сосредоточенного, тихого ребенка. Только у Али в руках могло такое статься: куда девалось захватничество, разрушительство, грубая крикливость! Даже во мне проснулась к нему теплая приязнь, за что мысленно возблагодарил Бога… даже повозил ему его цыпленка на колесиках. Подгребли и обе бабушки, расселись на крыльце. Приехал с работы Коп, умилялся, улыбался.

Вечером ужин у нас, с Копом и Ириной (кура и пр.). Звонила матушка: завтра день Александра Николаевича (батюшки). Приглашают. Как быть? Приедут завтра Янсонсы, и нужен А.Н. подарок… и Аля больна…

12 сентября.

Пятница. Тяжкий день: Алена с утра – к зубному врачу. Захватив на обратном пути такси, поехала в Нарву искать подарок для А.Н. и Синёва, отсутствовала долго. Сама сказала, что устала очень (еще не в порядке голова и давление). Мы с Ириной под верандами: она вяжет, я жду, жду Алю, с болью за нее. Вернулась к 2-м. День жаркий, ясный, в тревожном порывистом ветре. После обеда Аля закрылась в спальной – спать. Я – на диване лежу, молю Бога о тишине. Поминутно смотрю на часы; в 6-м часу должны прибыть Янсонсы… успеет ли Аля отдохнуть? Вдруг, как гром в ясном небе, Безрученки всем кланом и опять с собакой (думал, лопнет сердце). Но Бог милостив: Аля появилась, голове стало лучше, рассадила их на большом крыльце, предупредила о приезде Арвида, а Арвид с семейством, к счастью, прибыли только в 8-м часу. Безрученки отбыли. «Die Familie» [семья] пошла опосредствовать дом, исходила восторгами и восклицаниями, приветствовала «героя стройки» – Копеля. Стол был накрыт у дивана. Ужинали в тепле и простоте. Конечно, много «толкли» о том, как надо дирижировать, какой техникой, как плох Симонов, Кондрашин и пр., и пр. Не обошлось и без ауры. Но на сей раз все это не раздражало меня; ведь большой кусок жизни прожит с Арвидом, сегодня тоже уже старым и не чужим мне… Отбыли около 11 на своем красавце «мерседесе», предварительно продемонстрировав на вмонтированном в машине магнитофоне Седьмую симфонию Брукнера в записи Арвида и ослепив ночной мрак и спящие сосны, а также Мишкины окна гигантской силы прожектором.