Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц)

Выхожу на набережную. На фоне светлого вечернего неба – шпили, башни города. Гулко бьет колокол большой кирки на той стороне. Широкая, зеленоватая гладь реки. Мосты в развевающихся флагах. Потоки машин, трамваи, толпы веселых, нарядных людей. Тут же – на воде – лебеди. Стая лебедей на свободе. Над рекой с кряканьем проносятся дикие утки. Парочка диких кряковых (в любом другом месте не подпускающих на выстрел) доверчиво подплывают к набережной, поглядывают глазком, ждут привычной подачки (!!). У одного из мостов большие сетчатые вольеры, где содержится коллекция всяких пород уток, простых, больших, маленьких, диковинных… Бетонными стрелками, параллельно набережной, тянутся пристани с массой причаленных наемных и «собственных» лодок, накрытых брезентом, разнообразнейших красавиц, блистающих лаком и моторами. Не переходя, пересекаю последний мост и выхожу на набережную Цюрихского озера, засаженную тенистыми (четырьмя рядами) каштанами. На воде озера в лодках, и тут же на набережной стоят любители уженья в белоснежных воротничках; белеют паруса яхт, бегут моторки.

На противоположном берегу в зелени садов, среди зеленых свечей пирамидальных тополей, по холмам часто рассыпаны домики. За ними в вечерней дымке высятся смутные Альпы, со стелющимися по ним полосами тумана. Вдоль набережной – скамейки. Пары молодежи – откровенно влюбленных, пары седых, чинных старичков. Поднимаюсь в город. Узкие, темноватые, в садовых оградах, улицы. Видимо, район особняков. Почти безлюдно. Пахнет вечерней травой, влажной листвой, немного хвоей. Сумеречно и тихо. Совсем темнеет. Еще выше, в густеющих сумерках загорается свет в окнах, зажигаются рекламы отелей, начинают сиять богато-скромные огромные витрины «бьюиков», «шевроле» и др. Ярко освещенное здание «Neue Zürich Zeitung». Вновь выхожу к набережной. Темнеет. Разноцветно горят надписи, витрины; молча, не сигналя, скользят машины: на перекрестках почти нигде нет регулировщиков или светофоров. Стремительные машины, как вежливые люди, выжидают, уступают дорогу… никаких пробок, никаких заторов. В воде зыблются и отражаются разноцветные рекламы; на противоположной стороне – дома и огромная кирка ярко голубеют, освещенные прожектором. К 9-ти движение стихло: площади и улицы уставлены сотнями машин, ожидающих хозяев, где-то нашедших свой вечер. Высоко в небе, за тонкой облачностью, висит кажущийся мохнатым серп месяца. Такой был над Непрядвой, наверное… Перехожу мост. Попадаю в сеть старинных, извилистых и крутых, с трудом пропускающих машину, улочек. Здесь малолюдно, но витрины также ярко освещены. В верхних, темных этажах сумеречно поблескивают стекла маленьких окон, белеют занавески. Очень тихо.

Удивительный город. Город естественного достоинства, уважительности, благородства, ни разу не поколебленных устоев. Ничего общего с кичливым Гамбургом, ни тем более с «временщиком» – Западным Берлином. В 10 часов вечера с сильной болью в желудке, которой все время старался не замечать, пришел к себе в гостиницу. Проглотил лекарство, принял хвойную ванну, лег в постель с Томсоном. За окном шарканье шагов, голоса, смех, восклицания, иногда пение: точно гриновский Гель-Гью. В 11 час. – телефон: Жай. Скоро приехали. Концерт прошел блестяще. Был Хейфец, Клемперер, успех, играли хорошо. В 12 часов заснул как мертвый.

15 июня.

Проснулись около 9-ти. Слабость, боли. <…> Забегали навестить Пономарев, Курт, потом Толстая и Левант с лекарствами. Лежу в постели… Как будет завтра?? Л. ушла. Остался один. Записал вчерашний вечер. С 12 до 2 занялся партитурами. Приходил доктор. В 3 час. оделся, собрался. Внизу оркестр грузится в как-то проникшие через щелки улиц автобусы. На вокзал едем в отдельном маленьком автобусе. Солнечно. Светлый, многолюдный, с цветами и киосками, огромный вокзал. В 3 час. 35 мин. – поезд на Женеву. Едем долиной, почти сплошными уютными селениями, за ними плывут поросшие зеленой щетиной горы; проносятся нежно-голубые озера, виноградники, опоясанные низкими каменными оградами. По склонам стада бежевых коров.

Около 9-ти – Женева. С нами высаживаются 14 человек из оркестра. Остальные уехали в Вёве. Уже в темноте пригородных парков подъезжаем к отелю. Возникает недоразумение с часом завтрашней репетиции, часом приезда из Вёве оркестрантов и часом их обеда. В соседнем домике, построенном наподобие шале (где помещается ресторан гостиницы), долго утрясаю эти вопросы с импресарио. Номер нам дается маленький, бедноватый. Ванн при номерах нет вообще. Ужинаем в «шале». Два смазливых официанта, слегка фамильярных. Крепкий сон.

16 июня.

9 часов – завтрак. Подает хорошенькая француженка. Долго не может меня понять в вопросе каши. После завтрака Курт и Л. по инициативе и настоянию Ойстраха исчезают на какой-то прием, у какого-то нашего дипломатического работника. После завтрака позанимался и пошел один в город. Его красота, праздничность, воздух, водный холодок озерной глади. Все же это не Цюрих: формальнее, холоднее, меньше «души», глубины. Проглядывает солнце. Фотографирую лебедей, улицы, голубей, набережную. На скамейке отдохнул, впитывал живительный воздух, прохладу… окружающее. В 1.40 – дома. Обед со всеми. Слабость. Поэтому стараюсь «питаться» и ем по-настоящему: очень опасный предстоит вечер. Репетиция перед самым концертом, в 6.30.

С 3 до 5 дремал. В 5 часов внизу, в коридоре из вестибюля, ванна, о чем своевременно оговорила «Mädchen» [девушка].

Странно, но чувствую себя довольно хорошо, оживленно (!?) и даже нетерпеливо: скорей приступить. Задержка в утюжке фрака. Переговоры о нем, о чае и пр. с «бюро» гостиницы. В 6.15 – машина, ведомая самим импресарио. В 6.30 репетиция: дважды прогнал «Фигаро»; Шестую Чайковского: ответственные куски; 2-я ч. и кусочки Шостаковича с Ойстрахом.

В 7.15 кончили. Звучит тускловато. Зал уютный, с нависшими балконом и ложами, уголками, но… места для публики не только сзади, а и вокруг и позади оркестра… В темной дирижерской, отделенной от общей оркестровой комнаты лишь стеклянной перегородкой, переоделся во фрак, умылся, попил чаю. (Л. принесла «Альберти»).

В 8.40 – концерт. Все прошло удачно. 1-е отделение даже как-то чересчур спокойно. Только в антракте расшалилось сердце. Симфония прошла на редкость правдиво и легко. Овации с криком и топотом.

Запомнилась в одной из лож немолодая дама вся в белом, белых мехах и искрах бриллиантов, и стройная молоденькая блондинка, до предела декольтированная, – в партере. Да еще две старушки, водрузившиеся прямо на стульях в самом оркестре, мешавшие мне выходить и уходить и отчаянно хлопавшие мне навстречу. После концерта Курт предложил завтра переехать в Вёве – побыть на Женевском озере. С нами в отель поехал некий Арутюнян (тот самый, который с Ойстрахом утащил утром Л. и Курта). Мы переоделись, после чего этот самый Арутюнян повез нас в старый город, в старый кабачок <…> Было очень мило и славно, но до последней степени непосильно… вернулись в 2.30 ночи, а бедная Жай не могла еще лечь спать, т.к. опять надо было укладывать чемоданы к завтрашнему переезду. Потом, когда легли, заснуть все равно не сумели… В середине ночи изнеможение мое дошло до предела: лежал и стонал.

17 июня.

В 9.15 – завтрак. Пасмурно. Капли дождя. Прохладно. Вызвали такси и втроем, с Куртом, на вокзал. В 10.50 – поезд на Вёве. Едем почти вдоль самого озера. Между нами и водой – вьется шоссе. Мелькают машины. Горы за озером укутаны туманом, обложены тучами. Едем со скоростью более 100 км (тут все дороги электрические). Около 12-ти Лозанна. Маневрируем. Почтенный «обер» проходит с колокольчиком: «Le déjeuner est prêt!» [«Завтрак готов!»] Компания американцев встает и следует в вагон-ресторан. В 12 отбываем из Лозанны. Поезд идет над самой водой. Испуганные гагары ныряют. Тучи чаек поднимаются из-под берега. В 12.20 – Вёве. Встречают Боря и Кертлинг. Вновь пленительно чистыми улочками идем в отель «Три Короля». Довольно пустынно: воскресенье. Получаем блещущую новизной и лаконизмом бледно-фисташковую комнатку с окнами в зеленый дворик с неизменными дроздами. Втроем обедаем внизу в нарядном немноголюдном ресторане, от Саркисова получаем необходимые инструкции, от Бори – гонорары и идем к озеру.

Выходим на просторную площадь среди свободно стоящих старинных домиков под черепицей и башней с часами. Идем по набережной среди вековых подстриженных платанов. На фоне дымно-сизых гор нежно зеленеет вода озера. Накрапывает тихий дождик. Бегут белые пароходики, покачиваются на воде белоснежные лебеди. Дождь усиливается. Заходим в один из отелей, переждать. В вестибюле компания помещенных здесь оркестрантов.

Вернувшись «домой», ложимся поспать. Прохладно; довольно тихо, хотя и тут издали доносится рычание мотоциклов и прочих голосов цивилизации. Все время вспоминаются Софиано: дядя Петя с его страстью к путешествиям, властная тетя Шура, тихая, замкнутая маленькая Таня… Ясно представляются они здесь в далеких, ушедших днях… Заснуть не удается. В 5 часов встаю разобрать и привести в порядок портфель, рецензии. Л. отправляется в душевую (ванн здесь нет) мыться, полоскаться.

На дворе все еще дождь. Курт в фойе с каким-то встретившимся ему здесь приятелем детства. Не дожидаясь, ужинаем без него. Кельнерша, ритуал сервировки, грелки под кушанья, вода с куском лимона. «М-г! Спаржу едят пальцами, после чего их обыкновенно ополаскивают», – сказала мне кельнерша в ответ на вопрос о назначении этой воды; чувствую себя дикарем…

Перед сном Курт и Л. пошли прогуляться. Я – домой, заряжал кассеты. В 12 часов легли, прослушали по радио прелестно кем-то сыгранную «Розамунду» – и крепко заснули.

18 июня.

9 час. встали. Птичьи голоса. Шорох дождя. Со стенок глядят картинки из балетной жизни: «В школе», «За кулисами». В pandan [соответствие] – по радио уж совсем нежданные глазуновские «Времена года». После завтрака с пресловутым «poritch’eм» в 10.30 втроем пешком в Монтрё (!) и Шильонский замок. Идем по шоссе над озером, иногда набережной у самой воды.

Дождь перестал. Тихо. Кругом виллы, цветущие розы, запах влажных деревьев, каких-то пряно пахнувших кустов, газонов. Со всех сторон щебетание птиц, зябликов, дроздов. Кой-где по мелкому гравию дорожек проходит садовник. Пробегают машины по шоссе. Но очень малолюдно: еще не сезон. Наконец входим в Монтрё; знакомые с детства, оживают забытые впечатления: островок с пирамидальным тополем и светлым особнячком, высоко на склоне – знакомый отель… Вот здесь я был 42 года назад… Здесь шел папа…

Идти хорошо: даже спазмы молчат. Только раз пришлось посидеть. Зеленоватая гладь озера, запах воды, укутанные туманами Альпы, невесомый воздух, благостность, благородство всего окружающего – вызывает чувство довольства, покоя, легкости и немного грусти воспоминаний. <…> Идем долго. К Шильонскому замку добираемся в 1.15. Заглядываем в ларек с шильонскими сувенирами к чете очаровательных старичков. Бегло осматриваем дворы, дворики, залы, лестницы замка – времени мало. Идем поблизости в «Taverne de Chillon». Уютный ресторанчик, молоденькая француженка-кельнерша, блистающая сервировка, вкусная еда (зажженный фитилек под кастрюлькой с растопленным маслом); рядом компания веселых швейцарцев за пивом и картами. В 3 час. идем на пристань. Через полчаса подходит колесный пароходик; на палубе ветерок; пенится у носа голубовато-зеленая прозрачная вода, проплывают темные платаны набережной с белеющими под ними пятнышками лебедей, уходят темные леса и горы, Шильонский замок постепенно сливается с ними, наконец, за поворотом исчезает тесная группа домов, отелей Монтрё, издали похожая на вафельки.

В 4.30 – Вёве. Л. и Курт отправляются покупать шоколад, я – домой. В 6 часов все встречаемся внизу в вестибюле: через полчаса отходит поезд на Цюрих. В 6 час. 36 мин. отъезжаем из Вёве. На выходе из Вёве – прощально распахивается нежная гладь Женевского озера с туманными, молчащими громадами Альп. Вечер светлеет: проглядывает солнышко, тепло озаряет воду, леса, домики. Все… Прощай, Швейцария.

Наш поезд должен прибыть в Цюрих за полчаса до отъезда поезда на Вену. Но к вечеру выясняется: опаздываем. Общее беспокойство; на пересадку остается едва 10 минут, за которые надо успеть перебежать на другую платформу, получить и раздать билеты оркестру, погрузиться. Даже наш импресарио Броун, и тот нервничает.

В 12-м часу – Цюрих. Несемся на посадку. Но… судьба милостива: поезд на Вену тоже опаздывает, все всё успевают и в 12 часов, погрузившись в тесные двухместные довольно поношенные, но удобные купе 1-го класса, трогаемся на Вену.

Поезд неистово мчится, качает, но с устатку засыпаем в, кстати, действительно прекрасных, длинных, широких, настоящих постелях под большими простынями и хорошими одеялами. Удивительное дело: наши вагоны шире, а купе короче и постели напоминают узкие лежанки, будто нарочно снабженные всеми возможными неудобствами… Ночью таможня, сквозь сон слышу голос Курта, ведущего переговоры.

19 июня.

Встали поздно. Моемся в купе у маленьких, но удобных умывальников, пьем жидкий кофе из бумажных стаканов. По стеклам косые потоки дождя (на рассвете просыпался, выходил в коридор: отроги Альп, дожди, бедная земля, черные заборы, побитые дождем хлеба и травы; неуютно, убого). С 12 до 2 час. занимался партитурами: симфония Моцарта B-dur, Пятая Чайковского. Начинает болеть голова.

У Л. тоже измученный вид: сильно устала вчера на прогулке и от вагонной качки. С нетерпением ждем Вену, где пробудем долго. Мечтается о хорошем отеле, ванне, комфорте, покое. Увы, неожиданности и разочарования были велики. Усталые, будничные, мы вышли в 4-м часу дня на перрон Вены и собрались, как всегда, без всякой помпы «распределяться», как вдруг появляется венский наш «хозяин» – антрепренер Гамсъегер с букетами цветов в сопровождении местного «отца города», представителей посольства, и тучи фотографов. Начались вспышки магния, торжественные рукопожатия, заиграл военный оркестр, выстроенный на перроне, и среди множества любопытствующих, аплодирующих венцев нас повели по перрону. Подскочил кто-то с микрофоном, и не успел я оглянуться, как уже говорил в этот микрофон какие-то слова, пожимал капельмейстеру в белом кителе руку и т.д. и т.д.

Посадили нас с Л. и Куртом в посольскую машину и повезли. Тут-то и начались злоключения: после всей помпы нас привезли в маленькую комнату, выходящую на шумный перекресток, с унитазом, отделенным от комнаты лишь занавеской, с какой-то коротенькой «сидячей» ванной и без ресторана… Оказалось – гостиница только что переоборудована из санатория, в Вене переполнение (конгресс, фестиваль) и получить что-либо приличное почти невозможно.

Смущенные «посольские» тем не менее отправились на розыски, а мы остались втроем и с Ежом (встретившим нас на вокзале) без шиллингов, инструкций и без багажа, в неизвестности, где кого искать, т.к. оркестр размещен будто бы в 10-ти различных гостиницах… Усталые, разочарованные, голодные (с одним утренним поездным кофе в животах) и злые мы сидели и ждали, пока не появился Саркисов, Пономарев, деньги и пока местная администрация не проявила доброй воли и, хоть и не очень охотно, предложила на выбор другие комнаты, такие же «лаконичные», но тихие, во двор. Этажом ниже была обнаружена ванная комната с большой ванной, возможность завтракать, глаженья фрака и белья и пр. и пр.

Пока, в ожидании устройства, пошли пообедать в ресторанчик, находящийся в доме, где и наша гостиница. Ресторанчик по первому разу тоже произвел неприятное, захолустное впечатление запахом жареного, темнотой, неприглядностью.

После обеда пошли пройтись. Ужинали где-то в кабачке, в дыму, чаду и гомоне. У меня разболелся живот, схватили спазмы; Л. тоже совсем как-то утратила равновесие, чего в такой мере еще с ней не случалось. Ночевали мы с ней в тихой комнате Пономарева, среди груды привезенных чемоданов (наших, Курта, Пономарева). Так как постель была одна, то бедному Жаю пришлось спать на диванчике…

20 июня.

Утром, высланным, нам все показалось отраднее, лучше. Кроме того, появилась возможность тихой светлой комнаты, просторной, с окнами в зеленеющий травкой и виноградными листьями по стенам дворик.

Решили никуда не уезжать, отказаться от посольских предложений, от «шикарных» и наверняка шумных гостиниц; здесь же оказалось на редкость тихо. И вообще, все оказалось приятным: и предупредительные горничные, и уютная кельнерша в столовой («…о, Шаляпин!»), и утюжка фрака, и возможность ванны, и хозяин соседнего ресторанчика, скоро включивший нас в число почитаемых и постоянных посетителей и сменивший холодность на приветливость, и кормивший нас очень хорошо и по-домашнему. Л. все еще не пришла в себя: никогда не забуду ее мученического лица, когда вновь возилась с чемоданами при переезде в другую комнату. Утром она и все куда-то ушли. Я остался один в пономаревской комнате и занялся аккомпанементом Моцарта (скрипичный концерт, A-dur). В 1 час дня вторично заказал себе овсяную кашу, а в 2 часа поехали на репетицию. Ехал с тягчайшим волнением, старался ничего не видеть. С 3 до 5.30 репетировал (4-ю ч. Пятой Чайковского, 2-ю ч., середину вальса, вступление к 1-й ч.; всю симфонию Моцарта и куски аккомпанемента). Акустика для репетиции трудная: все гудит как в бочке. Но, как всегда, инстинктивно оркестр быстро освоился, и уже вальс звучал вполне понятно. Вернулись – чемоданы уже в новой комнате. Я сел за партитуры, а Л. взялась за мытье и устройство. Вечером без нее (с Пономаревым и Куртом) поужинали у «хозяйчика» и прошлись немного по старинным улицам, тихим и безлюдным. Дома застали уже прибранную комнату, успокоившуюся Л., а цветы в вазах – на столиках и комоде.

В 11 час. легли в чистые, прохладные постели под «веские», но недушные одеяла и мягкие, пухлые перины, точно такие, как нарисованы у Буша в «Макс и Морице». Спали в тишине и покое сладко и долго: до 10-го часа утра.

21 июня.

Страшный день: концерт в Вене… встреча с совершенно особенной, прихотливо-старомодной, избалованной публикой… а играем Моцарта. На душе тяжко и заботливо.

Завтрак с неизменным, спасительным овсяным «poritch’eм» (живот все не в порядке), бритье и в 12 часов машина.

В дирижерской комнате мне предстоит встреча с Бруно Вальтером, репетирующим вплотную до меня. Недолго пришлось ждать: открылась дверь и вошел Вальтер, одетый в наглухо застегнутую черную курточку с белой полоской круглого воротничка. Те же черные, мягко светящиеся, глубокие глаза. Но 80 лет сказались: сутулина, под глазами мешки, желтая, восковая, будто неживая сухонькая рука.

«Maéstro! Вам надо отдохнуть». – «О, я не устал!» (Репетировал Реквием Моцарта). Встреча наша прошла тепло, с добрым флюидом с его стороны. Вспоминал свои приезды в Ленинград. Забыл, сколько раз там был: «О, в 80 лет уже трудно вспоминать, где побывал».

В ответ на мои страхи перед выступлением в Вене указал в открытое окно на Собор: «Вас ждет публика такая же, как этот город: лучшая, сердечнейшая во всем мире!» Очень одобрил программу. Сказал, что любит Четвертую и Шестую симфонии Чайковского (о Шестой сказал «бессмертная»), но Пятую меньше, «в финале – влияние Листа» (??!). На прощание пожелал счастья.

С 12.45 до 2 час. я репетировал: 1-ю ч. Пятой, полвальса, кусочки финала; 1-ю ч. Моцарта, кусочки финала и весь Концерт с Ойстрахом. Тревога души и тела усилились: остается очень малый интервал до концерта, который начинается в 7.30.

В 2.30 пообедали свежими и великолепными (вчера за ужином нам сосватанными) цыплятами. С 3.30 до 5.30 дремал. Л. уходила. В 5.30 постучала горничная: ванна. Еще немного полежал после нее, и в 6.45 – машина.

Состояние тягчайшее. Вдобавок очень болит живот. Как при всем этом начать беззаботный B-dur Моцарта? Переполненный, блестящий позолотой длинный зал; публика и ложи тоже вокруг оркестра, как было в Женеве; теплый прием. Моцарт удачно – успех. После концерта овации и, как Еж говорит, «нескончаемый вой», автографы, фотографы, цветы; «триумф» – как говорили многие.

Дома – абсолютно выпотрошенный. Пономарев с бутылкой сбегал к соседу за чаем. Посидели… Курт – спать: завтра его репетиция. Не спал до 4-го часа.

22 июня.

Встали в 9 часов. Как бы там ни было, что бы потом ни писали газетчики, – все же гора с плеч, и у публики несомненный успех. Во всяком случае, жить легче, чем вчера…

Посидел с партитурами. В 12 зашли с Л. за Куртом (он во втором этаже) и поехали на репетицию. К великому счастью, погода продолжает стоять прохладная и пасмурная. В 1.30 Курт закончил репетицию. Поехали домой. Перед обедом вверх по соседней улице прошли до часовщика, Л. отдала часики, капризничающие с 1-го дня покупки в Зап. Берлине. Обед у приветливого «хозяйчика», поздравляющего с успехом и хорошей «критикой». Газеты. Неизбежный шок, потом анализ, и убежденность восстанавливается. Но все же… неприятно.

После обеда Курт – спать, Л. – на маникюр. Я – записал дни. Скоро пришла Л. в слезах: заодно с маникюром ее убедили «причесать» голову. Потом появилась официантка, принесла чай, восторгалась концертом, который слушала по радио (!), служитель, принесший из утюжки костюм, – тоже (!).

Зашел Пономарев. Перевел ему газеты. Поговорили; он очень обозлился на «ситуации» Вены… Конечно, после вчерашнего концерта и его уровня даже мелкие укусы чувствительны… даже несправедливые… В 6.45 поехали в зал. Сидел с Куртом в дирижерской, пока его не повели «на эшафот» (беседа с ним о его неуверенности и причинах ее: «шаткость» замысла). Когда раздались первые звуки «Бенвенуто», пошел пешочком домой. С угрызением думал о своем последнем разговоре с Саркисовым по поводу напутанных им часов моей завтрашней репетиции. По пути восстановил по возможности равновесие – ощущение Правдивости на завтрашний день: «как могу» и «с верой и убеждением».

Думал о маме (как всегда, перед концертами в этой поездке). Возникла мысль ей позвонить, но почтамт был закрыт. Представил себе Бородинскую: у них там 10 часов; Пюхяярви… Тишу, верно уже ложатся или пьют чай. А вокруг – Вена. Пустоватые, уже разменявшие на вечер людей, красивые улицы. Просторно. Тихо. Чуть моросит дождик.

Дома вырезал и наклеил накопившиеся вырезки. В комнате тишина, немного грустная. Представил себе: что там Курт сейчас, все наши… зал сияющий, горячий… Спустился к «соседу» поужинать. По дороге осенило заказать телефонный разговор с мамой из гостиницы. И действительно: еще не успел поужинать, как прибежал старичок портье: Ленинград на проводе. Голос Клавы. Разбудила маму. Мама, конечно, только сама с собой и в себе: «Как проживу еще месяц без вас». Все же под конец: «Благословляю тебя». Когда уже заканчивал ужин, подошла хозяйка ресторана (она же мать «хозяйчика») с цветком в руке, подобранным рядом у подъезда отеля; это наши вернулись с цветами с концерта. Побежал к ним. Курт просветленный, освобожденный, Пономарев сияющий, довольный. Курт переоделся, после чего все отправились в ресторан.

23 июня.

Встал высланный, отдохнувший. Репетиция в 10. Кончили ее уже в первом часу (с 10 до 1.15 Шестая Чайковского; «Фигаро», которых я очень облегчил и снял по пульту в каждой группе струнных; потом с Ойстрахом, Шостакович по кусочкам).

Дома с партитурами. Спать лег в 3-м часу. Все идет спокойно, неторопливо, легко, не в пример 21-му, когда репетиция началась только в 12.30. Хорошо дремал, даже поспал. Л. ушла. В 5 часов выхожу в коридор, и радостно она из-за поворота навстречу. Как-то легко на душе, даже больше. Подсознательно: «завтра все будет позади!» Было в этом состоянии и вредное, мешавшее целиком отдаться предстоящему вечером. Но все встало на место; в 5.45 – ванна, принесли крахмальные рубашки; и вот, скоро наступающий вечер заслонил все: и «завтрашнее», и радостное, и встал стеной между мной и миром, как оно и должно быть… В 6.45 – машина. Около 7.30 Курт и Л. ушли из дирижерской в зал, в 7.40 – я вышел на пульт. «Свадьба Фигаро» сразу очень понравилась. Шостакович прошел исключительно. В антракте перед 2-м отделением я сидел в уголке, собирался с силами. Заглянул Гамсъегер (импресарио): «Was?» – «Die Schlacht ist schon gewonnen!» [Что? Бой выигран!]. После Шестой симфонии не сразу разразившиеся, но непрерывно растущие крики, топот, вызовы и пр., и пр., и пр.

Когда мылся и переодевался в боковушке около дирижерской, Л. не удержалась и к великому восторгу находившихся тут же Курта и Ежа начала припрыгивать, приплясывать, обниматься – не удержала радости. Пономарев, Еж, Курт – все вместе с нами в ресторанчик к «хозяйчику». Достали шампанское из ящика, подаренного нам Гамсъегером.

24 июня.

Проснулись – солнце! (Впервые за все время.) Завтракали во втором этаже у «уютной» кельнерши. В 11 отправились на концерт Бруно Вальтера (закрытие Моцартовского фестиваля).

На эстраде царит домашняя атмосфера. Оркестранты и хористы приходят, уходят, настраивают инструменты, беседуют, обмениваются поклонами с кем-то в зале. Дирижерское место окружено со стороны зала маленьким заборчиком. Долго почтительные аплодисменты вышедшему Вальтеру. Кланяется дважды, но очень скромно. Симфония g-moll Моцарта прозвучала со всем своим бездонным и необъятным подтекстом, до сих пор мной только предполагавшимся и услышанным сегодня впервые.

Второе отделение – Реквием. Просто, величаво, но моментами все же как-то «машинально». Нигде никаких точек над «і», просто поют, играют музыку… Общее впечатление сложное: тут и величие 80-летнего старца, и потрясение (вероятно) «последней встречей», и немного жуткое веяние чего-то уже не здешнего, частично ушедшего (не только уходящего… маска лица с живой глубиной черных глаз, кисть руки, желтая, точно из гроба…), и трепетность ситуации – юбилей Моцарта, Реквием, приход на пульт, с которым связан расцвет жизни…

С Л. зашли к нему в антракте. Мертвенно желтая рука на кресле. Испарина чела. Бледность. При всем том ни следа «автобиографических акцентов». Охотно разговаривает: о книге, которую пишет, о власти музыки, «призванной переделать мир» (!!!), о месте Природы в жизни человеческого духа… (??). Только в лице дочери Вальтера, высокой, пожилой уже дамы с черными отцовскими глазами, когда я ей сказал: «Сегодня большой день», что-то дрогнуло, и на мгновение исчезла холодно-любезная улыбка, а в глазах блеснула влага. После окончания очень долго длились аплодисменты, множество раз выходил старик, солисты, причем всем ритуалом поклонов весьма искусно руководил сам Вальтер; под конец вышедший несколько раз один, чтоб принять приветствия зала, в которых все же явно преобладала нотка почитания над непосредственным увлечением.

В антракте, а также после концерта, во время поклонов Вальтера, ко мне подходили многие из публики с просьбой пресловутых автографов; на фоне происходившего меня это возмущало и коробило.

После обеда в какой-то пивной (наш «хозяйчик» по воскресеньям закрыт) Л., Еж и Курт пошли гулять, я же отправился поспать. В 7.30 заехали за нами Гамсъегеры и повезли после большого круга над Веной по окрестным горам, лесам и виноградникам – в старинный кабачок в Гринцинге. (Так называется район в окрестностях Вены, населенный сплошь виноделами и виноторговцами.) Приехали уже в сумерках.

Вплотную у кабачка домик, где жил Бетховен; в кабачке – стол, могучий, отполированный десятилетиями, за которым мы расположились и за которым будто бы сиживал Бетховен; рога на стенах; древний пресс для винограда над головой, сделанный из цельного, почерневшего от времени толстого ствола; нарочито суровая сервировка: на тарелках куски кур, колбасы; местное золотистое вино в толстых стаканах.

Неяркий свет фонаря… немножко чадно. Во дворике за столами и столиками веселые люди; вьющаяся над головой густая, в пятнах-отсветах фонарей листва винограда; говор, смех. Картина старой Вены… Долго сидели. Я – с Гамсъегером, Л. – с его женой, довольный Пономарев, упивающийся окружающим Курт. Когда уходили и проходили опустевший дворик – гитарист, скрипач и аккордеонист у пустого столика играли нам песни старой Вены… Полная луна в листве. Уже поздно, домой.

Гамсъегер настойчиво уговаривает меня приехать в Вену весной 1957 года, поработать 3 недели с оркестром, сделать 6 концертов при трех программах…

25 июня.

День записи на пластинки. С утра появление почтительно обаятельного г-на Метаксаса – представителя фирмы. Л. проводила меня на запись и ушла по своим делишкам (были и в соборе). Заминка с технической частью. Начали в 12 часов дня. Закончили в 9 вечера. Хотя и были «страшные» минуты (например в финале 1-й ч. вдруг потерялся у «дерева» строй), но записали всю Шестую симфонию Чайковского, к удивлению и нескрываемому восторгу тонмейстеров и обоих «хозяев»: г-на Метаксаса и «frau Professor Schiller». Последняя все восклицала: «Es war eine Heldentat» [Это был подвиг]. Домой зато пришел мертвый. При моем появлении – радостные восклицания Жая. Умылся, передохнул; и опять все: Пономарев, заботливо привезший меня домой, Еж, Курт и мы – к соседу ужинать. Вновь – черное пиво, улыбающийся хозяин… Дома – мертвый сон.

26 июня.

В ряде газет – рецензии. В большинстве хорошие. В 10 часов – запись. Но несмотря на бодрость с моей стороны, ничего не клеится: в оркестре реакция на вчерашнее переутомление. Пришлось «подкалывать», говорить резкости. Записали с трудом 2 и 1-ю ч. Пятой симфонии Чайковского. На вальсе – сели на мель. В 5 часов ввиду безнадежности – закончил запись.

К тому же сильно разболелся живот. Дома лег в постель и погрузился в полудрему, полузабытье. Л. ушла к Курту. Проснулся в сумерках; в открытых окнах тишина, прохлада, резьба вечерних виноградных листьев. Скоро пришла Л. с Ежом и Куртом. Изливался им в возмущении на оркестр, на необходимость писать, на все вместе и порознь. Накинулся на Л. (она как-то сказала, что вот теперь, когда меня узнали в Европе, она «может спокойно умереть» – «ныне отпущаеши») за непонимание главного и основного. Потом читал Л. и Ежу (переводил, вернее) рецензии. Еж пытался мне втолковывать что-то о «религии» моих достижений… Ушел в 12 часов грустный: завтра улетает в СССР.

Легли, но сон не шел. Овладел очередной кошмар, до слез (кошмар бывшего и будущего). Сидел в рубашке в кресле и не знал, как и куда деваться. Л. тоже лежала раздавленная моими «эмоциями». Тоже тихонько плакала от горести…

27 июня.

В 10 часов опять запись. До этого в «салончике» на этаже разговор с Метаксасом о его предложении организовать наши гастроли в Англии, Франции и Америке в будущем году. Я просил его не торопиться с этим, не «запускать машину» до окончательного моего согласия. В 2 часа закончили запись Пятой Чайковского. Тут же обед. После него – еще раз прослушал запись финала. Сердечное и уважительное прощание с техническим персоналом – и домой, в фургончике, в котором Пономарев и Саркисов куда-то ехали по делам. Ливень. Гроза. Дома Л. нет. Наклеил накопившиеся рецензии. Громыхает гром. В пустом дворике отвесный дождь. Когда дождь прошел, отправился в город, в фотомагазин, посмотреть радиоприемник. Вернулся, Л. все еще нет. Портье говорит: «Ваша Frau пошла в Drogerie [аптеку], сейчас вернется». На столе, в пакетиках со стружками, расставлены новые, купленные мне Жаем зверушки. В середке – символически посажен маленький плачущий зайчик. Скоро Л. пришла. Спустились в ресторан, тихий, почти пустой, к разговорчивому, источающему почтительность, не знающему, чем угодить, «хозяйчику». Дома записал дни. Л. опять окунулась в стихию укладки чемоданов; целая проблема; вещей – груда; часть идет с нами в Карловы Вары, часть отправляется в Ленинград с Борей Шальманом (в оркестровом багаже). Зашел измочаленный Курт: после меня так и не удалось ничего записать: оркестр изнеможен; поел земляники, посоветовал мне, какой брать приемник, ушел к себе. В 10 часов я закончил запись дней.