Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 51 страниц)

22 января.

С Наташей и фотоаппаратом у дома. Потом со Щербачевым по «аллее» через шоссе к озеру, назад тропкой. Гудящие в небе истребители; крепкий мороз и солнце; липовые почки; вырубленная череда зелено-серебристых кусков льда на озере; снегири, со своим нежно-сипловатым пересвистом-разговором; красные грудки у травинок в снегу; синички-белощечки; окопы с сорочьими следами-цепочками.

На заходе солнца один по первой тропке, потом влево без дороги. Розовый на выпуклостях, как бы просвечивающий изнутри румянцем – снег на скате холма (под голыми прутьями кустарника), обращенного к западу, на закат. Вершинки снежных неровностей багряны. На пне – проводы солнца; миг… и дивная встреча со звездой, еще первой и единственной в небе. <…> Синеющие и заворачивающие петлей глубокие следы моих шагов в рыхлом снегу. Прибывающий полумесяц, уже горящий и серебряный, в зеленеющем небе. Восклицание к нему: о желании вечном вечно «их» лицезреть… а не только «быть» как-то. Лиловатая мгла сумерек между ветвями кустов. Миг ощущения молодости тела. Дома дрема, нехороший час (физически). <…> На ночь чтение Лескова «Час воли Божией». Решил даже записать отдельные «слова» – уж больно хороши.

24 января.

8.30 пробуждение, как почти всегда, без всякой свежести. Но лучше вчерашнего. Сладкая дрема до завтрака (до 1.30) и после очень бодро – на улицу. В сторону Песочной почти 2 км. Затем направо по утоптанной тропке. Часок на пеньке: 1) баба с дровами на саночках; 2) осенило «совершение», вчера не уловленное. Оно, как и всегда, – в молчании. Вчера за внешним «неуютом» – ветром и сумеречной мглой, вьюжкой – не расслышал его. Не прав был и во вчерашнем представлении вечных льдов и прочего «застылого»; ведь и в них тот же путь движения, в видимой застылости мига, также как и в «живом» (в ветвях). Там начертание – в нагромождениях, здесь – в ветвях и пр., что хорошо знаю. Сегодня помог все это схватить момент тишины и безветрия (своей наглядностью). Что до «затаенности» сугубой – в зиме – всего сущего, то это верно само по себе: стихия все закрывает; 3) тетеревиное (?!) бормотание в березовом перелеске. Прошлогодняя брусника на «дне» рыхлого снега под пеньком. Голос сосенок – в связи с «осененьем», как «безвестное»; 4) срезал почки (букетик).

Пришел прямо на обед. Наташа со своей проблемой «Быть» и всем… («только бы Лешку женить»).

Отъезд Щербачева, свежего с лица, но с раздутыми на висках венами, с бодростью в осанке и полной бедой в душе. Появление Певзнера Григория Абрамовича и пронзительная человеческая между нами разрядка. О разрыве между мудростью и специальностями (партитуры и невропатология: и тут и там метод вживания); его неожиданное упоминание католицизма и фанатизма (зерна этого во мне); <…> его экскурс о монастыре, как об изоляции для него самого; о гениальности – как потенции (!) Мое подтверждение правильности тезиса о фанатических зернах во мне, с оговоркой… Ибо глаза его, а также дар и опыт его специальности, заставили меня допустить в нем «диавола» и «знания от древа добра и зла», направленного на меня как на «кролика». На прощание просил его принять чувство уважения, в ответ на что имел молчаливый наклон головы, «с почтеньем». Беседа шла настолько по самой трепетной сущности, что по уходе его проступили в душе острые слезы и готовы были пролиться из глаз (горючая сокровенность). Анна Максимовна потом у Наташи свидетельствовала, что в беседе он участвовал, во многом, своей сущностью.

Да, еще говорил ему о жизни моей без руки наставника, без «старца»; а ведь это тема непролитых слез; сказалось это из желания поверить в его «большое» и «магическое»… Потому так и «слезно» потом стало. Но увы, как всегда, самообман, и по разговорам Анны Максимовны он не «наставник», но лишь «брат»… Тогда ясно стало, что смеющийся огонек в глазах на самом деле не диавольский, но ищущий… высматривающий (может даже – похвалу). Устал сегодня мозгами, не надо сейчас даже думать и «решать» о снеге, о «совершении». Буду лишь дышать морозным воздухом и радоваться мне доступной радостью – не в бедном смысле. А там само придет, что должно быть.

26 января.

Утром долго морили голодом. Наконец, допущение до завтрака. Приезд Щербачева. Наташа с киской. Процедура массажа и «электропалочки». Крепкий сон до обеда с киской, обедавшей со мной. Она же ворчит крупными басовыми ворчинками, понимает свою желанность и безопасность, заваленная и исчезнувшая в складках одеяла. Иногда только удивленно что-то высматривает в воздухе широко округленными, зелеными, но еще ребячьими глазами. Долго не мог понять, что это ей папиросный дым вчуже: непривычен, удивителен и не совсем еще достоин доверия. Проснулись оба вместе, опять ели на краю кровати – на стуле. Затем небольшая прогулка (по пути самой первой прогулки в первый день). Покорное и какое-то мудрое (?) покачивание в ветерке на снегу прошлогодних редких стебельков злаков. Тропкой домой. Часок на пеньке. Полная тишина. За мной, сквозь ветки двух черных силуэтов елок, горящая, почти полная луна уже золотистая; на снегу загораются отдельные искорки сегодня выпавших крупных кристаллов пороши (от чего при свете весь снег казался чешуйчатым, а ветви как бы припудренными). Сиплые и грустно-нежные голоса снегирей где-то поблизости.

Отдаленные раскаты арт-учебы упорно и тупо стараются разламывать молчание; но каждый раз поглощаются и бесследно тонут в беззвучии морозных сумерек и зеленого на юге, мглисто-лилового на севере небосклона, с зажигающимися иголочками. (Кстати, думаю, даже в самом сильном шуме, где-то можно услышать таящееся в нем молчание). <…> Ну, вот с 8 по сейчас (т. е. до 10.30) писал эти строчки.

Спокойной ночи всем… Схожу к Наташе. Между прочим, вошел к ней как-то, а она лежит в темноте. Я присел, а она вдруг вслух задекламировала, видимо, что-то болит в сердце и голове:

 
Ты жарко целуешь чьи-то губы, —
Что ж, целуй! – я рада за тебя… —
 

и оборвала… Да, перед ней задача вырастает и надвигается неразрешимая… никем, вернее не решимая. Почти?..

Благодарю судьбу за то, что дает мне. За все. И за эту встречу, очередную и неожиданную, с самим собой, и за то, что еще, оказывается, способен в ней участвовать…

27 января.

Проснулся со страхом в 5 часов утра. На стене лунный блик. Зажег свет, читал, курил. 9 часов. Разбудили с градусником. Решил встать. Долгое ожидание завтрака, еще дольше – топки (очень холодно) и еще дольше – массажа и электропроцедур.

Наташа с температурой 34 с чем-то (?!). Щербачева внимание: принес котенка, когда я сидел читал после завтрака Пришвина. Котенок сытый, не стал есть даже сыр, уснул на руках. Затопили печь. После процедур – краткая проминка [прогулка] по маршруту «№1» в обратном направлении (с 2.30 до 3). Хмурый, тихий день; дали в туманной мгле; сильный мороз (-19°). Деревья покрыты тонким инеем, как бы в легкой седине; обычно резкие, прозрачные очертания оголенных берез на фоне чернеющих елей выступают закругленными, точно покрытыми седым пухом кронами. Несмотря на пасмурность – все странно пронизано ярким, точно предвесенним светом; с высокого снежного холмика у шоссе понял причину: на юге, между горизонтом и краем пелены, закрывающей небо, полоса бледно-зеленого и светозарного чистого небосклона, медленно растущая; видно будет солнце.

Дома долгое ожидание обеда сквозь клонящие в сон «вливания». Разбросанное, дерганое состояние, вероятно, от всех ожиданий и отчасти от утомления (?) вчерашней записью. <…>

После «вливания» с 5.30 до 7 сон. Долго лежал с «тяжкой» кровью, смутными томлениями (между прочим, с точки зрения общего состояния добрый знак), и темными, и светлыми. После ужина сел писать отзыв Генслеру и письмо Пономареву. Щербачев вторично со вниманием притащил котенка… Наташе плохо, [температура] 37,2 и очень трудно дышит. Текут слезы: «Не могу всю жизнь болеть…»

Писал, включая «сегодняшнее», до 12 часов ночи. С глубокой радостью вновь жду завтра Жайку.

28 января.

После массажа и гальванизации внизу. Со Щербачевыми пошли встречать Колю [Черкасова] и Лютика.

Метель, сильный мороз, резкий ветер. Все кругом во мгле крутящегося мелкого, сухого снега. Снегирек на обочине шоссе, со своим голоском… Прошло несколько машин, дровней с лошадками. Наших – нет. Вернулись. После обеда кино! Часок между обедом и кино у Наташи, которой очень плохо. У себя неприкаянно и беспокойно (из-за неприезда). Как-то изнутри уцепился за кино. Кроме того, обрадовала именно «Серенада солнечной долины», т.к. уже знал, какое «удовольствие» и от чего получу.

Сочетание аудитории и действия на экране. Наташа на носилках, с пронзающе огромными глазами и сломленностью раненого зверька, маленькая, просветленная страданием… На секунду представил себе Лютика на ее месте… мысленно скорей отогнал. Избави, сохрани Господь… Да благо ей будет и да долголетна будет на земле…

Как всегда в этих зарубежных картинах – манящее неизведанное; навстречу ему неистраченные, неиспользованные грани существа тянутся, как в Мечту, вырастая до соревнования с главным и даже застилая его сомнением. Уж больно разителен контраст хотя бы уже указанной аудитории и изображений, да еще субъективная текущая ситуация вообще и в частности (убогость внешняя заставляет предположить и такую же внутреннюю). По размышлении <…> объективным остается только! возраст и физически непоправимые изменения тела (волосы, зубы и пр.). Такие, которые даже при неожиданной возможности воспользоваться, даже при полном сознании истинного соотношения всех ценностей… уже «не дадут пить из чаши той», так как из нее пить было бы можно и надлежало бы в минувшем.

И оттого стало глубоко грустно, а на фоне неприезда Лютика – и томительно. Оделся – и вышел после ужина в снег и метель. <…>

30 января.

В полной мере растительный день: лежание с дремами и пробуждениями (градусник, лекарства, завтрак, затопление печки). Мокрые дрова нипочем не горят, топил сам до обеда, украл несколько полешек и все-таки добился хоть небольшой кучки переливающихся, струящихся, звонких, шуршащих жаром угольков. Дочитал Пришвина. Коля [приехавший Черкасов] – на свои заветные темы, когда еще лежал. После обеда прогревание; за окном все еще снегопад. У себя массаж. Потом чтение «Юдоли» Лескова; приход Коли. Марианна была тогда, в 25-м году, на 4 года моложе (!) нас, теперешних: Коли, меня, Лютика. Разговор в связи с периодом «зверя» и вообще моего вторжения и разрушения мной, хотя и абсолютно без «зла», скорей наоборот, ибо все шло во мне от правды и непосредственности, без учета чего-либо привходящего. Что и получилось, как зло для них: всей жизни ее [Марианны], М<аксимилиана>, Г<алочки>…

После ужина втроем налево по шоссе, до выхода тропки и обратно. Темно; видно завеса туч толще, чем в предыдущие ночи; все идет снег; ложные тени; фары машин в идущем снеге, точно бледное зарево.

Об обликах деревьев: горделивая осанка лип (вознесенные, стройные, с аккуратной густой кроной деревья придорожной аллеи); ель – хранительница тайны земли; склоненная, прислушивающаяся завороженность больших берез; воздетость сосен и т.д. Причем общий образ дерева, его графика совпадает, по-видимому, с реальным соотношением дерева с окружающим; например ель, которая никак не воспринимается как устремленная, а как бы «установленная» и которая действительно служит укрытием в своих распростертых шатром ветвях для потаенной ночной жизни существ земных. Кроме того, схема: ↑ – копьевидная, охраняющая, наименее «возносится», по сравнению с сосной, обычно имеющей схему обратную: Y. Конечно, это не правило, и очень много смешанных обликов деревьев, и одни и те же породы часто «выражают» разное, но все же можно о них что-то сказать в этом смысле «персональное». Как лесник о них говорил по поводу их «голосов», нечто о «выразительности» дерева и о совпадающих с этой выразительностью реальных соотношениях ночного мира.

После прогулки немного чтения и в 12.30 – сон.

31 января.

Наконец-то (на десятый день) наступило расторможение и вступила в свои права способность спать, сколько хочет и как хочет организм. После побудок и после завтрака спал еще два часа крепчайшим сном; стало сразу «бодрее и радостно». Воистину, качество сна решает физическое благополучие организма, у меня так особенно. <…> С 2 час. до 3.30 втроем направо, в сторону Песочной. Перлы Щербачева: вчера – «брамсы и бетховены» (по поводу французской музыки); сегодня – «стиранье в порошок» Европы и т.п. Вероятно, мы ныне ничтожностью данных, скажем, об ассиро-вавилонской культуре обязаны неким персам, которые в свое время (в те времена) рассуждали à la Щербачев… И видимо, такая его «отечественная» платформа не есть только его нынешний загиб – это явствует из некоторых рассуждений его из времен юности 1914 года и т.п. После обеда электромассаж. Появление Коли [Черкасова] и недоумение [его] по поводу трещащей печки (1) Появление Щербачева с котенком – его кормление. Увы, бедняжка киска, видимо, подвергался эти дни «сильным впечатлениям» от кого-то из «хрестиян», т.к. боится ног, сжимается при виде приближающейся руки, отбегает даже от блюдца с молоком и пр. Это вызывает тем большую жалость и сочувствие, что он очень смышленый и видно, как на протяжении малого времени он поддается на убеждения и усваивает обретенную безопасность и как бы даже проявляет некую благодарность; да и мал больно: весь-то граммов на 200; лапки крохотные, черепушка со спичечную головку и глаза совсем ребячьи, хотя весьма и весьма наблюдающие и на все любопытствующие. Можно было бы из него воспитать хорошего «вумника», но, вероятно, судьба его дичковая, воровская и неприютная: опыт жизни предвидится сугубо односторонний… жаль очень малыша. Весь-то как комок и косточки как у курицы…

Ну, словом, улеглись мы с ним и спали с 5 до 7 час. (!), когда разбужены были Анной Максимовной. До 8 записывал «вчера» и «сегодня». Кончился уже и январь: надо подумывать о партитурах… 8.45, пока писал – у Щербачева был сердечный припадок. Трагичная все же судьба… и неразрешимая проблема его «итогов» – надо отдать ему должное – переносится им в меру возможного по-патрициански (не стал лежать – встал, закурил…). А котенок после совместного ужина торчит и играет на постели с резинкой и обрывочком веревки, со всей невинной доверчивостью забывший горький свой маленький опыт (не вошедший еще в плоть и кровь). Вечером совместное мытье с Колей: он – в ванной, я – под душем. Попытка раньше лечь спать. Но сглазил способность «засыпания»: то ли переспал, то ли от горячего душа, но долго не мог заснуть. К тому же котенку понадобилось «за маленькое»; сажал его на газету с золой. Потушил [лампу] около двух.

В 4 часа ночи (с простуженностью в одной ноздре) – кис опять разбудил. Посадил его писать в печку, где он немедленно уселся и напрудил лужицу. Долго курил, читал, маялся – жарко, наконец заснул часов в 5. В 10 часов разбудили «градусником».

1 февраля.

<…> Записочка (торопливая) от Лютика. Весь день прошел как-то незаметно, но довольно уютно и безмятежно, в разговорах. <…> После ужина с Колей взяли по стулу и вышли сидеть на площадке, разметенной от снега перед домом.

Темная, темная ночь; освещенные от окон деревья; ствол старой ели; отметенный у поворота дорожки снеговой вал; за ним пелена искристого сугроба; несколько оснеженных еловых лап, протянутых из мрака аллеи; легкий морозный ветерок. Уселись. Невольно, вдохнув всей грудью, сказал: «Как прекрасен мир, Боже ты мой, как прекрасен!..»

Немедленно стали разворачиваться мысли: 1) через неизбывный конфликт между наслаждением быть, жадностью к жизни и конкретно и реально близким концом (41 год и пр.), уже исключающим «обобщенное и творческое» его [мира] приятие… 2) через приметы старости, усталости жить, исключающие восприятие мира и жизни как прекрасных и часто даже как желанных; восклицание мое стало мне понятно уж не как мир представляющее, а как определяющее мое с миром соотношение в данное время и выявляющее мои тайные тяготения в мире; 3) возникло и вспомнилось соображение, что конкретно разрешима эта проблема, вероятно, только в момент непосредственной встречи с концом (уж чего конкретнее); причем разрешение в ту или иную сторону («ужаса» или «приятия») в зависимости от текущих данных жизни и состояния психофизики в момент «встречи»… Следует стремиться создать максимум предпосылок для подготовки приятия в миг неизвестно когда состоящейся «встречи» (конечно, при предпосылках протеста в «я»); 4) кроме того, конец отрицает и поглотит само приятие его, равно как и неприятие, как бы ты его «не решил»; 5) <…> 6) откуда же этот сегодняшний конфликт? А по-видимому, от выросшего за последнее время стремления к «своей среде», как к средству избавиться от «настоящих» текущих бед (дирижирования и пр.), и через это врастание превращаю эту «свою среду» в самоцель, чтобы достигнуть «желанного блага вообще» и во что бы то ни стало; 7) в связи с этим отдельные мысли-намерения (давно уж возникшие) через правильное отношение превратить дирижерство, «вынашиваемость» и раскрытие партитур – в акты Пути; 8) попутно со всем этим констатировал в себе давно не бывшую спокойную наполненность, «несение» себя в правильном; видимо, краткие эти дни отдыха, возникшие размышления и встречи с природой и омыли, как бы обнаружили главное; 9) Вспомнил намерение, возникшее при разборке новосибирских материалов (дирижирование в Москве и пр.), выяснить внутреннюю линию последних этих трех лет. Что ж, бегло суммируя, я должен констатировать заметное установление некой повседневной умудренности, если допустимо сказать, практически осуществляемой в деятельности, ощущениях и в общем «упокоении»; некое пронизание всей жизни, подчеркиваю, не только творческой (умозрительной), но всего самочувствия — Бытием. Бегло суммируя также причины такого «очищения», перечислю: травму эвакуации; освобождение дирижерства и «дела» от ложного, «сравнительного»; пронизания его, следовательно, чистым «музицированием»; и особенно, соприкосновение с содомом Москвы, окончательно отвратившего (перед лицом истинных

наглядных ценностей и горя) меня от суетного, «конкурентного», устремленного во вне; а все это, как через призму, концентрировалось, стало органичным и суммировалось благодаря остро пережитому рубикону сорока лет – поставившему во всей неумолимости вопрос уже не о предстоящих вообще, а о близящихся и очень сравнительно малых «сроках»… когда надо просто отобрать и выбросить ненужное. Просто говоря, не тратить жизнь зря…

Очень было все это сбито во всех отношениях спецификой последних четырех месяцев (реэвакуация, новое становление филармонии и мое, оркестр, полное истощение всех сил и пр.). Ныне вновь возникает надежда на чистое, ровное, мудрое и немалое (боюсь сказать «большое», т.к. опасаюсь за наличие достаточных сил).

2 февраля.

Сон был хороший… Массаж. Затем решение хорошенько подышать. Налево по шоссе (через тропку «№1») мимо повертки, рыжей сосны до мостика; на пеньке; и кругом через главный вход домой. Хотя до таяния далеко (-6°), но деревья и перелески не в седой, а в голубой, туманной, как при лесных пожарах, дымке; снег при шагах слипается, тяжелеет, и в воздухе чувствуется некая влажность. Очень тихо; а мне – очень смутно и грустно; вчерашние недоведенные мысли о «должном» или «данном», о единстве, тождественности и различии того и другого… как всегда бывает при неясности – беспокойство и неприятие окружающего… Долго сидел на пеньке против колка в овражке: мысли разбросаны; в одном из бросков – полемика (как, между прочим, часто бывает с И.И. [Соллертинским]) о вчерашнем моем «прекрасен мир». <…> Общая дымность мысли. Тихое, долгое пребывание в «своей среде» и на сей раз, как всегда, угомонило… Пошел, не торопясь, домой. Поразила интенсивная краснота молодой березовой поросли и ее контраст с пастельной, матовой зеленью стоящих за ней сосен с округлыми кронами. Яркая почти желтизна, на фоне других ветвей, густого куста козьей ивы.

Пошел домой, пообедал. Хотел писать и не стал из-за общей вялости, туманности. Прилег дремать. (Опаска; не теперь ли только начинается настоящая реакция организма после временного скачка ложной интенсивности, происшедшей от встречи со снегом, «своей средой», собою?) Подремал, потом все же стал записывать вчерашний и сегодняшний дни. В процессе записывания как-то кое-что выяснилось, нащупалось, прояснилось для меня самого довольно вразумительно, но еще не на 100%, чтоб быть сразу и просто кратко изложенным. И еще… просто устаю легко и, как всегда, очень все форсирую: давно ли только довольствовался простой радостью мороза и снега, только что с трудом (!) восстановил «миг» (ощущение) зимнего молчания – но уж хочу такой легкости и свободы, а главное сил, как будто по меньшей мере год целиком пребываю «во всем», а не издыхал в буквальном смысле только десять дней назад! Полегче, попроще… поестественней! как Дано! (а сколько и, главное, качество «дано»??? Вот что знать хочется…). 11 часов вечера. Сейчас котенок обнаружен в поддувале печки в кабинете Анны Максимовны, я обвинен в «наущении».

А еще небывалая потребность изложения вызвана и проверкой возможности создания «нотаток» [от NB]: вроде репетиций, хотя стиль совсем не тот, который, вероятно, там должен быть. И еще: многое намеченное, между прочим, в мыслях в «нотатки» может быть написано только на основе «немудрого», иллюзорного и любимого – от прорывов боли…

4 февраля.

Пробуждение со свинцом в душе. Сразу встал. Прогулка до спуска на «болото». После вчерашнего как-то заново – жадно и празднично – дышится. Способствует, хотя серый и тихий, но яркий день; деревья, еловые заросли – весь «лес» – насквозь припорошены прошедшими снегопадами; каждая ветка, каждый прутик оснежены, снег на стволах, во всю вышину их. Воздух прозрачен. Особый уют расчищенных от снега и окруженных снежными валами территорий у домиков (подчеркнутый «безвестный» уют очажности, ассоциации с дуплами белок, мышиными «очагами»-интимами в снегах). Забыл: вчера, когда шли на станцию – роящиеся искры из труб землянок.

Обед. Чуточная дрема. Отъезд «гостей». <…> Сидение у входа. Тяжкое качание в ветре снежных еловых лап; тяжесть чувствуется и в том, как широко и медленно пружинит обратный размах ветви.

Вечером визит к Корчагиным, прибывшим сегодня втроем.

5 февраля.

<…> Безветренный день. По-прежнему серо и очень светло. С Колей по тропке через шоссе на озерцо. Он на берегу на пне, я – к двум кускам вырубленного льда. Два мужика и баба на паре цугом вытягивают в горку зарывающееся в сугробы сосновое бревно. Настоящее молчание. Давно знакомое мреяние [мерцание] в глазах при лицезрении неподвижности мига; взор как бы ищет движение застывших ветвей; при этом ощущаешь все зримое в своей неподвижности вкупе – будто несется в неприметном и стремительном движении… Покров сугробов до того ослепительно бел, что глаз не улавливает его поверхности; снег кажется белой бездонностью (нескончаемой субстанцией). Коля сказал, что издали – на льдинах, – сгорбленный, я был «как гном».

После обеда сон и, ввиду решения заниматься… в сумерках пошел на свои пеньки «собраться с силами». <…> Пни в круглых высоких снеговых шапках, по бокам тоже облепленные снегом, со сквозящей чернеющей корой стоят как исполинские грибы молодые (без развернувшейся шляпки), больше всего напоминая красные, с их пестрой, бело-черной ножкой в заусенцах. Над моей головой широко раскинулась графика ветвей и сучьев большой березы: точно кровеносная система сосудов в живом теле резко виднелись они в небе; наглядно видно, как и почему складывался путь во времени сучьев и мельчайших веточек, своим «телом» фиксирующих его в настоящем миге.

Настала такая минута, когда сумеречный снег на ветвях елей сравнялся с цветом неба, и тогда стало казаться, что все деревья – сплошь в просветах. Очень издалека и еле слышно доносилась песня красноармейцев: «Белоруссия родная»; из снежной дали она прозвучала как голос Новосибирска. Живо представилась наша комнатка, с прильнувшей к окну зимней ночью. Тахта, уголок с лампой, пианино… Сообразил, что сейчас там около 10 часов вечера. И вдруг вспомнил, что сейчас, год тому назад, был антракт во время первого исполнения Восьмой симфонии Шостаковича…

Вечером, с 8 до 11 час., занимался «Фантастической». Начерно прошел 1-ю ч. Вначале – форменный припадок отчаяния и протеста. В итоге заснул около четырех часов… (Щербачев рядом тоже «плавал»…)

6 февраля.

Несмотря на невыспанность, встал рано. С 11 до 1 час. прошел 2-ю ч. «Фантастической» Берлиоза. После «Д’Арсонваля» [процедуры] вышел свободный на сегодня; долго и с непосредственным наслаждением открывал новые места: вниз на прудок, мостик, новые тропки; присматривал «кадры»; заготовил площадочку на холме для съемки чудесной, тяжко оснеженной, огромной еловой лапы и ствола. Коля в это время на лыжах, по маршруту «№1». Вдалеке – его высокая, четкая фигура сквозь кусты. Очень тепло, безветренный редкий снежок; незаметно оседание инея: сосны и березы поседели. Обед, визит тети Кати (??) Не за котенком ли, который с воплями вломился утром прямо ко мне?

Неужели же, наконец, дается счастье сделать партитуры неизбежным «трудовым часом»?! С истинной простотой и без власти их над всей жизнью?! Надо их делать всегда с утра. <…> И в них осуществить мгновение, суммируя тем самым опыт и намерения трех лет!! Вот было бы истинное счастье…

Хотел идти на пеньки проводить день, но Щербачев намеком просил помочь в проводах В.И., что я и сделал. На обратном пути вдалеке – зарево фонаря паровоза, пыхтение и погромыхивание поезда. Щербачев: «Сколько чаяний связано с ним!» Вспомнилось аналогичное с Любошом, весной 1942 года в Толмачеве; только тогда о весеннее дуновение из степных просторов, «пахнувшее несбывшимся». Любош тогда остановился, повернулся к ветерку и солнцу, понюхав, утвердительно сказал: «Пахнет»; и мы пошли дальше.

Вечером неожиданно приступ вздернутости, сердцебиения и всего прочего, знакомого по городу. Пение с Колей «Уж вечер»; собеседование у Щербачева. Краткое чтение «Очарованного странника» [Лескова]. 11.30 – сон.

7 февраля.

Встал около десяти. Разбил чашку, очень жалко… Выпущенный с вечера «Кис» явился без аппетита и, видимо, нездоровенький: сразу лег спать. С 11 до 2 час. с небольшими перерывами газета, «вламыванье» – занимался. (Пройдена в целом 2 ч. «Фантастической».) В 2 часа прояснело: засветило – хотя и очень нежно еще – солнце. Быстро снимать «лапу» и «грибы». Затем на пеньке под березой. Явные проблески весеннего веяния: после ухода солнышка за лес потрескивает слабый наст; освещенная береза роняет льдинки с обмерзших ветвей; стрекочет сорока; нежно-голубые, чуть лиловые тени в следах и на тропках (свежий след русака). Неверно говорят: «наступила» тишина, надо говорить: «выступила» (или, в крайнем случае, «возникла»). <…> Характерным в этом отношении и был ответ Коли на озере (на мое указание на тишину): «Какая же тишина: стреляют, кричат…»

Дома массаж и сразу обед, «Кис» играл и пошамал; вот пишу (5 часов). Сейчас немного прилягу (за обедом грустно и тревожно екнуло сердце, когда подумал, что надо ехать в воскресенье и осталось 4 дня…). В сумерках, круп из главного въезда налево, на озеро; часок на свае; затем на пенек (к себе) и домой. На озере мреяние и наплывы в глазах; вдали давешняя изогнуто-наклоненная береза, дзот, как курган, и две сосны.

Вечером все у Анны Максимовны в кабинете.

8 февраля.

Неуверенное и тщетное ожидание приезда Лютика. После завтрака (с 11 до 3) занятия «Фантастической» (4 и 5-й ч.; у рояля – 3-я ч. и «места»).

Прогревание; после обеда – сон. Дочитал «Очарованного странника». Вечером с Колей час сидели внизу. (О Шапорине, о старом прошлом и пр. – легкий осадок; нарушается простота с ним во мне). В постель 11.45 (до этого у Анны Максимовны на минуту). Гомон соседей.

9 февраля.

Рано, бодро навстречу [Лютику]. За ночь завал снега. Сидение в пурге на колышке; в крутящемся снеге знакомая фигурка; завтрак; маленький роздых и к Дворцу Вяземского: новый забор и старые, как из сна или Люшиных, или билибинских сказок, ворота дачи Кузнецова; березовая и липовая аллеи; рыхлый, неутоптанный снег дороги; «мои» елки – однобокие, серые, вечные, суковатые; искусственно-коренастые липы перед фасадом; скамеечка; липовые почки как крошечные румяные яблоки.

Очарование фасада старого деревянного дворца, зимнего пруда напротив, склоненной над ним березы, смешанных деревьев парка. Облик певучей задумчивости отличает подобные усадебные места, отражает свободный – «избыточный» – лирический досуг. А ведь всякое «пение», строго говоря, тоже от избытка или от «досуга». Существо прелести этого облика заключается в сочетании упорядоченной, удобной, «приветной» Природы, с ее полной свободой и неизбежным одичанием. Все, что в ней явно (за редким исключением). Ведь подлинная Природа человеку негостеприимна; она с трудом принимает, редкого. (Вспомни «благодатный лес» как исключение в дикой Природе.) Во всем сказанном есть что-то аналогичное с существом эмоции «охоты», сочетающей инстинкт первородности с «высшим» созерцанием. <…>

10 февраля.

…Разбросанность, продолжение коловращений. В итоге «из-за сроков» и на основе «дерготни» мое ослепление и бунт: «еду в город завтра». Ее горе и слезки… клубок взаимного проникновения, неудержимость инерции, очень сильная боль нервов, звонки Пономареву: заказ и отмена машины… вскрытие напряжения в добро и «кровность». Обед. Отъезд Лютика. Я – на пеньке, отгрустить и утишиться в чистоте и тихости сумерек. <…> Часок грусти, стремящейся вылиться; попытка стихов. Всего две строчки:

 
Смеркается. Лиловые снега
Ушедший день скрывают мглой былого.
 

Вечером прилаживаю лампу и фото Коли, нас с ним; появление тети Кати с дочкой. В постели – страх грядущей ночи. Коля у меня довольно поздно; он – о сроках (!!), затем о своем «первом» Медведкове. Неожиданно крепкий сон, спасло утомление и шок сегодняшнего дня. Киска ночевала.

11 февраля.

Сквозь сон чувствую переступание крохотных лапок по ногам. Долгая усидчивая работа; с 11 до 5 час. В промежутках Леша, Нина Ник.; обед; ответ на записочку Лютика. Прошел 5-ю ч. «Фантастической» и основной анализ «Болеро» (всего 5 проведений!). Проводы внизу отъезжающих; с Наташей и Щербачевым (!) до пеньков; затем один направо, до последних сосен у поля; часок на пеньке. Сумерки; неуловимые ассоциации от группы сосен на фоне бледных, туманных зубцов дальних перелесков; сумрачно; очень тепло; похоже, что во влажной дымке земли совершаются первые попытки весеннего «претворения»: с ближайшим солнышком сырость может обернуться Капелью весенней радости; и хотя ветер еще не тревожный и «не пахнет волчьей мокрой шерстью», но если мороз, все равно на солнышке сосульки на кончиках сверкнут капелями и к ночи будут вырастать.