Текст книги "Записки на память. Дневники. 1918-1987"

Автор книги: Евгений Мравинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 51 страниц)

После обеда, как всегда, дрема в кресле, Аля читает на «моем» диване, я – листаю книгу о С.С. Прокофьеве рядышком. К 6-ти подобрались всей колонией у сарая: Катя, Аля, Фира, Муся, Коп и я. Сидели, пока солнышко не опустилось за сосны, не наползли предвечерние тени. Поднялся ветерок, сильно посвежело… Пошли с Аленой ужинать (форшмак!!!) – было уже около 8-ми часов. После ужина оба на старых местах, любовались пожаром заката на пылающих огнем стволах сосен, быстро отгоревших и утонувших в сумеречных тенях вечера.

4 июля.

Суббота. Солнечно, но кой-где залегли тучки. Подувает свежий ветерок. После завтрака записал эти листки. Алена копошится, готовится к завтрашнему нашему отъезду в Питер… И уже утро пронеслось, и уже без десяти час дня. Аля: «Надо судачка оформить: часть поджарить, часть на уху. Поджаренного с собой возьмем». 2.30 – лежу, сердцу плохо. Последствие разговора 1 июня с Янсонсом… Голоса на кухне, появилась Таня. 3 часа, Аля готовит, ушла в магазинчик. <…>

5 июля.

Воскресенье. Еще не погасили вчера на ночь свет, как на пороге возник Юлин кот. Когда заметил, что я его вижу, – исчез, как не был. Я разбудил (очень жаль) Алену. Ее хождение по восстановлению «хозяйских» прав Кати, открывание для нее окна в кухне.

Сегодня голубое утро и тихий разговор листьев. Полеживаю в кресле, Аля готовит багаж и обед. В 3 часа 12 мин. отъезд в Ленинград. Катя, как хозяюшка, провожает до половины дорожки, где и остается: садиться в машину не в ее интересах. Едем благополучно, машин мало. В 7-м часу дома. Вопреки ожиданию, встреча с вещами и стариками приятна. Тетя Валя заботливо кормит. Ночка не отходит от Алены. Я не ощущаю своих недугов. Хорошо ложимся, засыпаю мгновенно.

6 июля.

Понедельник. В 7 часов нечаянно бужу Алю. В 10.40 она уезжает в Консерваторию. Сегодня, к сожалению, мокрота и очень чувствую сердце… Ну да что, ничего не поправить: пора уже не замечать… но легко сказать…

Почитал свои стихи: очередной раз подивился – ведь есть по-настоящему неплохие!

То сверху, то снизу несутся удары молотков, то грызущая стенку дрель, но, как ни странно, переносится это довольно легко и даже вызывает ощущение некой домовитости. В 3 часа (до обеда), как всегда, с потрясенным сердцем перечел страницы воспоминаний Ксении Георгиевны о последних дня Стравинского… В 7-м часу Алена: все благополучно. Но без приключений мы все же не можем: отказал телефон. Тетя Валя все же добилась починки. Долго все вместе на кухне, беседа о том о сем. Дядя Юра выглядит неважно. Смотрели Шагала. Легли хорошо.

7 июля.

Вторник. Утром все мирно, я не торопясь встаю, моюсь и пр. День солнечный, теплый. Тетя Валя сервирует традиционную кашу. Записываю эти строчки. Получаю кофеек. Листаю монографию о Венецианове. В 4 часа обед. В 4.15 Алин звонок: свободна от экзаменов, но едет в аптеку. <…> В 8 часов фильм по Агате Кристи и позже китайский фильм. Мои все в него так и впились!

8 июля.

Среда. Сердце с утра колотится вовсю: соблюдаю все же «элементы» мытья. В 1.30 приход Лопатникова. Появление имени Азовской (?!) <…> Около 5-ти отъехали от бензоколонки. Прибыли в 7.30. День мутный, в машине жарко, но Алена – герой.

9 июля.

Четверг. День тусклый. Восстав, занялся переносом записей дней в этот блокнотик. Алена – в беседе с Ирой Шипулиной на веранде.

Пока суд да дело, 2 часа. Проглядывает бледное солнце. После обеда я на диване (неважно мне все-таки…). Аля – к сараю. Потом нашел ее у Фиры. В 7 часов поехали навестить матушку. Она – усталая, бледненькая, опять долго полола картошку; сдала, родименькая. В 8 часов домой. Катя провожала и встречала. Вечер тихий, ясный, пустынный. В густеющих сумерках Аля включила приемник: «Голос Америки». Легли вскоре спать.

10 июля.

Пятница. Ночью переполох: Аля вставала, ходила, я решил, что ей плохо, тоже встал. <…> С плохим сердцем брился, полоскался. Завтракали около 1 часа дня. Аля предложила пойти на горку. Придя туда, я был возмущен и обижен: весь мой травяной склон вкруг горки был истоптан, измят и в углу у забора торчала какая-то ветка. От обиды меня «аж» трясло… Тем временем наползли тучи, дохнуло холодком, быстро стемнело, громыхнуло, полил частый дождь, и мы с Катей вместе скрылись в домушке. Было около 2-х. Около 3-х обедали, после чего Аля на веранду, а я сначала подремал в кресле, после чего переписал в блокнот эти первые странички. Сейчас уже 5 часов 10 мин. День так и остался зловеще затихшим и затученным. Вечером втроем на диване у приемника. С сердцем моим скверно: даже занавесить окна и сделать постель не могу…

11 июля.

Суббота. Несмотря на «больное» самочувствие и продолжающую спать Алену, встал. Легонько ополоснулся и лежал в кресле в большой комнате, пока Катя и Аля не вышли. После завтрака (гречневая кашка!) улегся в кресле в спальной: плоховато…

За окном голубое утро с нежно-лиловой глубиной, как бывает на юге. Бегут рваные тучки, вершины сосен клубятся на сильном ветру, лапчатые листья винограда трепещут вдоль стен и стволов деревьев. Поспал крепко, немного полегчало. Вышел на веранду к Але и Кате: обе сидят затопленные пляской солнечных бликов. А на часах уже 11.30! И все говорят, что очень, очень холодно!

К 2-м часам небо окончательно закуталось тучами и хлынул дождь с градом. В 3.30, как всегда, обед и как всегда – вкуснейший. Прибрав посуду, Аля – в магазинчик. В 5 дома. Выглянуло солнце. Но потом полвечера ползут тяжкие серые облака, роняют холодные космы дождей. Целый час смотрели у Волчонков «Вокруг смеха». Хороший один: Александр Иванов (ведь он «возник» у наших с Алей старушек…).

12 июля.

Воскресенье. Сегодня день Петра и Павла: у матушки в 6 часов вечера – пирог. А помнишь ли ты, старик, этот же день в 1924 году в Киеве? <…> Небо опять белесое, слепое. Опять серые облака роняют короткие дождики. Обоим нездоровится: тогда и гляди «придет конец»… И вновь омовение свежей водицей помогло и оздоровило. После завтрака, как всегда, дрема тоже помогла. Катя – дома. Аля обрабатывает утку к обеду. Небо расчистилось, стало светлее. В Нарве – выставка кошек (!). Соседи хотели ехать, но помешала погода. Копель зато заходил за журналом к Але. Я записал деньки. А на часах уже третий час!! В 3.30 – обед без супа: утка! (с кашей), экономим аппетит на матушкин пирог. В 4 часа у «Волчат» на телепередаче обо мне, Казальсе, Рейзене и Горовице. Мое пребывание в этой компании до сих пор воспринимаю как «не в сериоз». В 6 часов приехали к матушке: столик накрыт на троих. Мы одни, избранные, в этом священном углу. «Доктор»-Алена разрешила водочку, по полторы рюмки. Всегдашние беседы о Никодимчике, о «грядущем»…

В 9 час. солнце низко, вечер золотой, тихий, благостный… благостно озаренный. Дома пусто: только Катя встречает. Вечер на диване у приемника. Заметно потемнели и раньше опускаются сумерки. Матушка сегодня значительно бодрее, моложе, не надрывалась, видимо, на прополке. Легли мирно, тихо.

13 июля.

Понедельник. Проснулся, как это часто бывает, с ощущением смертного часа. Алене, чувствую, тоже никак не шевельнуться. Все же вылезли, ополоснулись (это всегда живительно). <…> После завтрака появились две старшие бабки Молчадские, заверещали с Алей… Я смылся к себе, записал дни.

День облачный, но тихий, и дождя пока нет. (12 часов дня.)

Аля проводила «бабок», вернувшись, затопила печку, теперь перестилает постели, после чего поедет в лавку. Я иду в 2 часа в «солнечную ложбинку» у горки. Цветет вдовий цвет, красный клевер, наготове дикий левкой. Поставил складушку на край соснового «борика» частых полуметровых сосенок. Катя улеглась неподалеку. В 2 часа 45 минут – Аля с авоськами.

Катя ей навстречу. Потом Аля со стульчиком, журналом, в беленькой кепочке – ко мне. Вплотную за нашим забором «гуляют» три тетки. Одна идет за гаражами, видимо по нужде.

Поют пьяными голосами.

Аля пересказывает мне рассказ, прочитанный только что, о выкопанной сыном могиле отца (причина: найти выигрышный билет!). В послеобеденном сне слышу некое шебаршение; окликнул – никого, еще раз – никого. Привстал, – передо мной новая помощница нашего домика – Таня, как раз такая, какой я ее себе представлял: складненькая, с искорками в глазах, с пушистой, стриженой головкой, горячей улыбкой… Аля у сарая; пошел к ней. Вскоре подошли Фира и Мура. Состоялся долгий дамский политдиспут…

Вскоре он кончился и Аля повезла Таню и белье к ней домой. Я дописал свою «летопись» до сих пор; на часах – 7 вечера.

Вечер солнечный, тихий, теплый… Были у Волчонков на новой серии «Шерлока Холмса». Дома в 11 часов вечера. Вечер застыл, густеют сумерки.

14 июля.

Вторник. Около 9-ти проснулся. Самочувствие – хуже не бывает: и не описать его, и не рассказать. Но помаленьку все пошло своим чередом, и в 11 сели завтракать. Поели, Аля прибрала посуду, и поехали на рынок: нет дома огурцов и помидор. Их, увы, не оказалось и на рынке. Поехали в Нарву. Тут обрели все и даже ягоды (землянику садовую и лесную). И то и другое – о чем мечтает уже несколько дней Аля. На пути две горестные заметы: зацветает рябинник и видел алый островок уже цветущего иван-чая – неизбежно близится уже конец лета. Вспомнил, что пишет Солоухин о зацветании дикой рябинки… И у меня тоже екнуло сердце… Дома – кофеек, бутерброд и… дрема.

Обедали в 4: молодая картошка с салакой, супчик с цветной капусткой. Какие-то дядьки привезли с Чудского озера судаков и лещей. Наши дамы налетели на них с азартом.

Небо затянуто высокой светлой облачностью, с бледными голубыми просветами; все вместе озаряет землю большим и сильным светом. Сижу, пишу; подошла Алена, обняла, поцеловала… хорошо это было. <…> Зашел в кухню; Аля разделывает судака; я получил кусок – волшебно изготовленный, без единой косточки и чешуйки, а Катя кусочек печенки. Ждем «Шерлока Холмса», но «Время» и Горбачев задержали начало. Дождались-таки и все трое (Катя активно присутствует) проглядели вторую серию.

А вечера все темнее, сумерки все гуще, все раньше…

15 июля.

Среда. 9 часов – встал. 10.15 кончили завтрак (Копелей нет: оба на службе). 10.45 Аля топит печку. Лес – весь в оседающем от сырости дыму: дождик. Лег спать: Аля закрыла. 12.30 – голоса, «бряк»: чинят газовую колонку две бабки. А газовщики все не везут баллоны, а уже 2-й час. Аля читает в спальной в кресле. Еще тетка по страховке имущества. Дрема. В 2 часа 5 мин. – Фира.

Серо, очень свежо. Дрема в кресле против окошка, за которым ветер треплет и гнет ветки граба. В 3.30 Аля – готовить, отобедали в 4 час. 20 мин. (слабость, слабость поперек живота…). В 4.30 привезли газ (Аля с Фирой на угреве у сараюшки). Сходил, посидел с ними. Потом сделал первый нынче кружок вкруг дома, через калитку у гаражей. Благополучно.

День золотой, свежий: в глубокой синеве с севера медленно плывут редкие облачка. В 6 часов с Алей домой. Письмо от Никитина: невероятно!!! <…>

Звонок тети Вали. В 7 часов Аля надумала к матушке (договориться о поездке в Пюхтицу завтра). Дома были в 9 часов. У «Волчат» смотрели третью серию «Холмса».

16 июля.

Четверг. Невзирая на ужасное сердцебиение, вызванное мытьем, постелил свою и Аленькину постели. Она в это время кормила Катю, топила печку, готовила завтрак и заготовляла провизию на поездку в Куремяэ; заготовила целый баульчик.

Погода подозрительная, но тем не менее тронулись от матушки в 3.45. Поехали через Нарву: надо заправиться. Поехал и появившийся из Таллина Мотя. Светлым благом – появление одного за другим: родных домиков, ржаных полей, хуторов, знакомых магазинчиков… и наконец, над дальним лесом глав и куполов монастырских храмов. К сожалению, раскис в пути, с трудом добрался до своего угла в церкви, где мы с матушкой и Алей пробыли всю службу. Лучезарные люстры, убранные каплями зеленого хрусталя лампад, золото солнечных пятен на ризах икон… Тихое серебристое звучание женских голосов маленького хора… Убогие, бедственные люди, детская свобода шагов, как дома… Немногочисленные черные силуэты бдящих чин монахинь. И еще каждый раз, как надо было вставать, я чувствовал под левым локтем неженскую силу матушкиной руки, мощно помогающую мне подняться… Вот и дожил и я…

Вечер очень холодный. Небо в тучах, но обошлось без дождя и без грозы. Дома были в 10 часов, скоро легли. Кати – нет, пришла, когда мы уже спали.

17 июля.

Пятница. Пробуждение тяжелое, но утро светлое. Аля, как всегда, – на пять фронтов: и Катя, и печка, и завтрак. После него я сел, записал 15, 16 и частичку сегодняшнего дня, до сих пор. От часа до двух сделал полтора кружка вокруг дома и через горку (не блестяще шлось… увы). До четвертого часа сидел на веранде. Обедали, как всегда, вкусно и долго. Звонил какой-то московский болван по вопросу «мелентьевского произвола» в назначении Минина. Часов после 5-ти Алена пошла на яркий свет и в припек, к сараюшке. Пришла туда Фира, после подгребли я и Копель. Беседы уютные, о мало известных блюдах, как, например, Wienerwurstchen [сосиски по-венски], Sprotskuchen, Mozart Kugel и кнедлики, окончившиеся поэмой, посвященной Аленой Норкиному холодильнику.

Но вчера в храме озарило новое: не «избави от смерти» и не «повремени с концом моим», но: «Господи! Прими меня в лоно Твое!» Правда, озарение длилось недолго…

Небо сегодня – как у Ливеровского вещало синице: «синий день, синий день»; воздух чистый, хрустальный и бездонный, и плывут в нем малые тучки, и конца ему нет! Звонила Т. Самутина: желает приехать завтра. Разошлись около 8-ми. Вечером большой сбор у Волчонков. Собрался весь наш околоток: и Колкер с М. Пахоменко, и семья Яши, и Борька с Мусей приехали. Поднесен был рыбный стол (фаршированный Фирой лещ) и седло барашка (шашлык), организованный Колкером. Было и шампанское, и хорошие вина, и, конечно, водка. Алена – прелестна со своими «изречениями» и хохмами. Колкер приятен и очень не глуп. Пахоменко грустная (в газетах обхамили ее дочку). Уже смерклось, когда мы ушли к себе.

18 июля.

Суббота. Утро светлое, с солнышком. Оба лежим в своих уголках, изучаем, в каком состоянии каждый… У соседей уже сутолока, «молодшие» уже куда-то едут. Пришла Гордзевич – показаться Копелю: что-то плохо с глотанием (?).

Алена в первом часу – к сараюшке, я записал дни и тоже сейчас пойду к Алене. Сел в тени яблони. Очень высоко простерлись тонкие слоистые тучки. Пионы развесили мощные белые шары цветов, напоминающие помпоны на костюме Пьеро.

Сегодня сделал два кружка через горку с посадкой на симборовской скамейке (цветут: толокнянка, восковичка, богородицына травка, много клеверу белого и красного, зацвел поповник. Борькин щенок перед крыльцом предается радости жизни: приветствует всех и каждого… Ввиду ожидания прихода Самутиной, велено «через 15 минут» приходить обедать, что я и выполнил, после чего предался в любимом кресле в спальной очередной дреме.

Проснувшись, увидел Алену под яблоней поедаемой Самутиной и еще кем-то… День выстоял золотой, но пролетел так же быстро, как и ненастные до него… уже шестой час вечера. А в 6 часов вечера наконец взорвалась бомба попрания моей заветной лужайки… очень было сложно, болезненно и почему-то стыдно… В 7.30 Аля дома, и имела место жалкая попытка моя объяснить ей возникновение «взрыва». В 8.20 Аля пошла мыться.

19 июля.

Воскресенье. Поездка в Нарву на рынок: приедет Левит. Оттуда к матушке: предупредить, что не приедем сегодня. Я – очень плохой: вставая, действительно казалось – умру, что лопнет сердце. Левит вскоре прибыл. Весь день были за столом и за поезд очными темами (Толыпин, планы на будущее). Уехал он в седьмом часу. Его сообщение о Товстоногове: лежит в больнице, ноги не работают… Я записал эту пару страничек. Аля: «Воздух так чист, что иголочки видны на соснах». Трогательное появление «Волчков» с приемником. Сначала появилась Фира с письмом от Стасика, в котором был привет мне. Передача о святом Сергие; в 9 часов они же (Фира) принесли два блюдечка с муссом. Алино резюме: «Ну вот, все хорошо» (имела в виду «взрыв»).

Но сама Аля очень огорчена «аварией» со студентом Шевченко, проваленном на устном экзамене. Не совсем понятно, на что она рассчитывала в известной ей обстановке <…> но горько и больно за нее очень, очень.

20 июля.

Понедельник. Долго лежим, я – «жду» Алену, она в «раковине»; молчим оба. А день безоблачный, ликующий. Постепенно включились в него и мы. В 12 час. 45 мин. сижу пишу эти строчки. Алена у Фиры на кухне чинит зажигание в газовой колонке (не в колонке, а в плите!). Начало 2-го – пошли «под горку». В небе ни пушинки. Зацвело несколько колокольчиков. Стрижи сегодня охотятся над нашими головами: перелетели с заречья. Мы пересели на солнышко: Божья благодать!! Мальва обещает близкое цветение. Порхает пара бычьих глаз [бабочек].

Вспомнилась поездка с Феддером через Швейцарию в ФРГ… Обед в дороге, волшебное ледяное белое вино… Как быстро ушли они – все они такие Большие и такие Родные, вопреки коротким срокам встреч… Феддер, Рудольф, Клецки, Ломбар, Шолти и все, все… А Ансерме и Селл, и их отзывы о «моем» Бартоке! Швейцария живет в сердце и в душе Алены. <…>

Дома в 4 часа. Аля и Фира обсуждают поломку газовой плиты у Фиры. 4.30 – отобедали. Пришла Таня – убирать. Сейчас 6.30. В доме тишина.

21 июля.

Вторник. Праздник КАЗАНСКОЙ БОЖИЕЙ МАТЕРИ. Перемена погоды: жарко, печет. И сердцу плохо, душит, слабость… Всё же – в церковь. Полно даже на паперти. Аля вовнутрь, я – в соснячке на скамеечке с Мотей. Аля приходит посмотреть, «как я», поглядывает и с паперти. Когда тронулся крестный ход, махнула мне рукой. Холодные брызги окропления.

К сожалению, еле иду. Но живительная благодать осеняет. Сворачиваю к дому матушки – присесть, отдохнуть. Вот и Аля, за ней и Мотя. Суетня выводка дроздов. Дома я под кленом, в тени, Аля – в лавку. Обед; самочувствие отчаянное. Прошу Копа о кардиограмме. Он мгновенно организует ее: Аля едет за сестрой с аппаратом; сам на речку, но не может купаться, столь холодная вода. Аля с сестрой. Съемка и увоз сестры. Появление успокоительной Фиры. <…> Я в это время за чтением Короленко и… ягодами. Ужин: колбаса и спагетти. Долго сумерничали на веранде втроем с Копом, до 11 часов вечера!

22 июля.

Среда. Мытье сегодня прошло полегче. Катя завтракает вторично: блюдце овсяной кашки. Около 12 втроем под яблони. Наливается красная и белая смородина. Звонок по телефону к матушке о вчерашнем нашем неприходе. Аля, выйдя на веранду: «курортный воздух». Я: «Трава еще пахнет ночью» (роса, тень, приход солнца). Аля пересказывает мне то, что читает. <…> От Толстого до Короленко – как о звеньях прогресса. Аля, откинувшись в креслице: «Как хорошо! Как хорошо!» В 1.30 появление Фиры. Монтеверди, как ублажение душ «роботов» (на путях стерилизации). Эйнштейн и скрипочка; вспомнили и Шерлока Холмса! О спинках и донышках облачных цепочек; утренний запах травы – запах ночи.

После обеда недолгая дрема в спальной, в кресле. Потом запись дней, до сих пор. 5 часов 40 мин. К 7-ми поехали к матушке, чтоб искупить свою неявку к вчерашнему праздничному пирогу. Она с двумя другими тетками убирала церковь. (Несметное число машин купальщиков). Милая ее веранда, насквозь пронизанная вечерним солнцем. Алины рассказы о «зарубеже», о японской кастрюле… 9.30 домой, оставил у матушки кепку и палочку. Мне чего-то уже у дома стало плохо, так что не смог повидать Лидию Александровну, пришедшую с букетиком маков к нам.

Вечер досидели опять с Копом, его диагностикой; и вновь пришлось мне услышать термин «легочное сердце». Балет сороченят у нашего окошка.

23 июля.

Четверг. Утро безмятежное, сияющее. Встали около 11-ти. После завтрака втроем с Катей пробыли на веранде, Аля – размышляя (видимо) о педагогике и ее теперешней непереносимости, я – подремывая, Катя – растянувшись в глубоких снах, подрагивая лапками в сонном беге. Обедали рано, до 3-х. Немного подремал и пошел к Але, сидящей под яблоней с журналом. Пока шел, изрядно прихватило сердце… Господи!.. Неужели?! Неужели всё?!.

Половина шестого; пошел записал день. Аля привезла мою кепку и палку, но матушку не видела: она кого-то отпевает в церкви. В отсутствии Али приходили два дядьки по вызову Али (?) взять в ремонт пляжные складные стулья. Аля их еще застала и договорилась с ними, как и что делать.

24 июля.

Пятница. 10.50 в Нарву. 11.10 – прибыли. Стеклянная гладь реки. 11.30–11.50 помаленьку заносит. 12.15 – наш рынок; 12.30 – дома. Аля на кухне трудится над курой. Я попил молока – и под клен к «Шишу». Тишина. Все затаилось. В воздухе влажная пыль. Все на кухне. Пришел и намокший «михрют» [Катя]. Фира принесла мясо, печенье. Отобедали. Я – в кресле в спальной. Аля – на веранде. В 4 часа появился в калитке Коп. У меня сильный, долгий приступ кашля. Попросил у Али кофейку с печеньем.

Каплют редкие дождинки. Безветрие. Дым у соседей плывет в небо отвесным столбом (в седьмом часу). Полог туч все темнее, ниже… Коп героически бреет газон. Листья жасмина вздрагивают все чаще, капли сливаются в струйки, и вот уже шумит дружный ливень. Аля у Фиры: снесла долг и, конечно, застряла. До этого долго, почти час, мыла и прибирала посуду.

Подгреб к ним и я. В итоге гостевали у «Волчат» долго, смотрели «Время» и пили чай, смотрели и очередного «Ш. Холмса», к себе вернулись поздно вечером, почти по темноте. Явилась и мокренькая Катерина (между прочим, тоже гостевавшая по всем правилам у Копелей).

25 июля.

Суббота. Сыро, зябко. Небо мохнатое, облачное. Встали ладно. Алена на своем «верандном» посту. Я записал дни. (После завтрака не удержался от дремы.) Уже 12 час. 25 мин., пошел «в кружок». Сделал только один, как Аля позвала в дом: будет передача (Вагнер) из Дрездена. Очень хорошо немцы спели ряд фрагментов опер: и профессионально, и с любовью к делу.

Аля затопила печку, и было бы совсем хорошо, если б не аварийное состояние сердца: боли, перебои, одышка и т.д. и т.д. Около 3-х Аля позвала к обеду. Еда, как всегда, у нее вкусная-превкусная. А за окошком опять струйки дождя и густая облачность, серая и молчаливая. Подремал. Вновь Алин зов: в кухне на полу лежит лососиха весом в 14 килограммов (!). Рассказ Али, как Катя ее сопровождала до лавки, переждала в кустиках и привела домой. Это они (!) ходили за солью. Разделывать помогает Фира. Я – довольно долго в прострации на веранде. В 7 часов – первая проба проигрывателя и пластинки «Литургическая симфония» Оннегера.

Вечер у Копелей: «Здравствуйте, я ваша тетя!» с Калягиным. Я не выдержал, скоро ушел «домой».

26 июля.

Воскресенье. Холодное утро. Ветер. Частая смена облачной тени и яркого солнца. Копель спозаранку «косит» травку. <…> Поспал после завтрака, иду к сараю: там на солнышке греется Аля (1 час дня). Сидел с ней долго, до самого обеда. За это время сделал два кружка вкруг дома. <…> Около 3-х обед: свежесоленая лососевая игра, бульон с зеленью, тающая во рту пареная лососина и клубника в сбитых сливках. После обеда Аля ложится на мой диван, т.к. тахта на веранде занята «михрютом».

Ветер стих, плывут низкие белоснежные облака. Аля умудрилась услышать звучащую где-то вдалеке передачу Шестой симфонии Шостаковича. В 8 часов второй прогон симфонии Оннегера. Трудно воспринимается: все «ключи» где-то растеряны. <…> Издали погромыхивает, лениво темнеет, и в 9 часов вечера – гроза и дождь. На крыльце очередное предупреждение Копеля о моей легочной уязвимости.

27 июля.

Понедельник. Утро холодное, серое, безмолвное. После завтрака сон в кресле в спальной. Аля готовит чемодан с бельем – отдать Тане в стирку. В 2 часа будит меня: идет в лавку за покупками. На смену ей, когда пришла, пошел «в кружок». Но так мне плохо идти, так плохо, хоть плачь.

На горке цветет белая ромашка, зацвели «гномики». Проглядывает бледное солнце. Аля навстречу: несет угощение птахам. Дома, «на парадном крыльце» увидел ее уже с Мурой.

Сердце болит и пляшет, лег поскорее в кресло, заснул. <…> Проснувшись, посидел на «семейном» крылечке, подышал чистотой. Аля готовит обед. В 4 обедаем. Фира принесла почту, в том числе зарубежные рекламы. Аля изучает их, переводит и втолковывает мне. Дело касается ежегодного «Концерта Мира» и участия в нем одного из моих скрипачей.

В 6 часов вечера по очереди все собрались у сарайчика. Сначала Фира и Аля, потом я, Катя и откуда-то на велосипеде прикатил Копель. Сидели долго, до 9 часов вечера. С опаской обсуждали грозные события по всей земле (50 градусов в Греции?!) и с опаской вспоминали деяния «меченого»… Вечером звонила тетя Валя. Я сорвался с цепи за то, что Аля «застряла» у Фиры и потом включила «Голос». Господи! Помоги мне сбросить мое негодяйство, окаянство мое и искупить преступные мои обиды Але, которой я всем, всем обязан, даже самой жизнью…

28 июля.

Вторник. День Владимира. Ненастное утро: сыро, холодно. Аля все же собирается в церковь, куда и поехала около 11-ти. Я, конечно, смалодушничал: в церкви испугался духоты, на улице дождя… Пришла ко мне Катя, на Алину постель. Скоро появилась Аля с приветами (Пигулевские, матушка, Нильсен) и просвирками, и без злопамятства за мое вчерашнее безобразие (!!). Вернувшись, Аля затопила печь и приступила к готовке обеда, предварительно оказавши мне помощь. <…> В 4 часа обед и обычная дрема (Аля на диване, я – в спальной, в кресле). К 5-ти пришла Таня, а вслед за ней небо, затянувшись бледно-серой свинцовой пеленой, обрушилось хлещущими струями свирепо грохочущего ливня и порывами шумного буйного вихря.

В 7 часов уборка кончена. В 7.20 Аля повезла Таню домой. В 8 – у матушки. Беседы: о легкомыслии Моти; о смерти (смерть Мирона во сне Али и наяву); о молитвах и их пении (Аля); о поездке в Куремяэ на днях (с Владимиром Владимировичем [Нильсен]). В 9 часов мы дома. С 9.20 до 10 – ужинали. Аля – у соседей. Катя – на большом крыльце. Очень холодно и сыро. И темно.

29 июля.

Среда. Свежо, солнечно, плывут рваные тучки. Приезжали мебельщики. 12 часов, Аля во времянке чинит штепсель. Вскоре с этим делом перешла домой, за мой стол. День продержался ясный, холодный, в кучевых облаках. До самого обеда – у сарая. Потом я – на веранде. <…> Коп косит под самым моим углом. «Объяснение» с ним: почему нет Алексея Александровича? Почему вредит своей косилкой стволику у Алиного клена? Появление Стасика в связи с окончанием «симборовского» путешествия по озерам.

В 8 часов 45 минут – ливень и несущийся под ним «розовый» кот. Вечер: портреты Шостаковича (при Десятой симфонии), подаренные мне Барским, и начало с них беседы с Копом: об убийствах 1948-го года и сегодняшних злодеяниях вокруг издания Полного собрания сочинений Шостаковича; слушание моих записей Чайковского, проникновение в них Али! и Копа, и даже Стасика! И даже потрясение самого меня творческой атмосферой их – участников творческого познания. Впервые ощутил всю мощь мной содеянного… и ныне живущего! Коп: «Как все понятно и как все просто!»

Разошлись поздно, в ночи, под шорох неугомонного дождя, унося с собой великую значительность пережитого вечера и ликов Шостаковича и Чайковского.

30 июля.

Четверг. По-прежнему хмуро, затучено и холодно. Пока пишу, на «семейном» крылечке появились и верещат Молчадские in corpore [в совокупности]. Было отчаянное самочувствие при вставании и завтраке. Аля уложила в кресло, я поспал и только тогда смог сесть за записки… В 1 час 30 минут – молния и сильный удар грома. Все на веранде. Аля угощает гостей моими записями. Задождило. Вдалеке продолжает погромыхивать. Приход семьи Молчадских всегда утешителен, особенно прабабушки, дай им Бог всякого блага.

В 3 часа Алена позвала обедать. Подремал немного после, а в 4 часа поехали в Нарву, прихватив с автобусной остановки Риту с мужем, тоже едущих в Нарву. Успех покупок оказался ничтожен: всюду очереди, а того, что надо, – нет. По небу бродят громады бледно-серых туч, сулящих ливни и грозы. Дома были в 6.10, выпили кофе, Аля – за журналы, я записал эти строчки. Вечером очень большая беседа с Копом о Евангелии и Библии.

31 июля.

Пятница. Ясное, солнечное утро. Если погода удержится, можно ехать в Куремяэ. Перед самым выездом в Куремяэ приехал доктор Воробьев, осмотрел меня и кардиограммы; к счастью, не задержался. Поездка состоялась. В 4 – к матушке. Тут уже ждал Нильсен. Несколько минут на могиле матушки Силуаны. Служит митрополит Алексий и матушка Варвара. Много людей. С 6 до 9 сидел не вставая, очень устал (всенощная по Серафиму Саровскому). Недоброе шевельнулось в душе, пока были в храме. Посмел быть «недовольным» Алей. <…>

Но при отъезде сквозь решетку кладбища – прощальный крест матушки Силуаны. Часов в 10 – дома. Кроме того, исчезла Катя и ночь отсутствовала. Появилась, когда мы уже проснулись сами, в сопровождении кота Юлиного…

1 августа.

Суббота. Аля и Катя на веранде. Я – полусон в кресле. Выходил к ним; оказывается, сегодня совместный обед: Аля – уха, Фира – пирог. В 3.30 – обед. Дождя нет, но по всему небу бродят рыхлые, серые облака. В 7 часов пришел Эстрин, ему кусок пирога и коньяк. Аля оживленная, благодарение Богу. У меня нет-нет да мелькнут образы Куремяэ и вопрос: что это: жертва искупающая или наказующая? <…>

В 8 часов мы с Алей дома. Атака на нас Кати, и за ней кота, и конечно, стычка с Алей из-за этого. Алин рассказ о служении отца Алексия в храме и объяснение ее, почему она была в центре ВСЕГО: чтоб быть в нем (быть в глубине служения и причастной ему). 9.30 я – на большом крыльце: проводы дня и плавленого серебра захода солнца. Тишь полная. Муся и Боб в калитке.

2 августа.

Воскресенье. В 10 часов пробуждение. Аля в тягчайшем состоянии: болит сердце, страшная головная тяжесть. Еле ходит; после завтрака легла… молчит, лекарств, нужных ей, – нет… страшно. Сказал Копелю – никакой реакции: занят дровами. Пошел к Фире: она зашла к нам на минуту и тоже ушла… Аля же хочет только покоя, чтоб ее ни о чем не спрашивали… Лег сам – дремать в кресле. Гробовая тишина в доме и все неподвижно в мире, будто и вращение земли перестало… За окошками неживой сумрак. Сходил к Але; слава Богу, хоть Катя у нее на постельке… Уже половина четвертого. Аля, слышу, что-то закопошилась в кухне. После обеда – сон. Долгий и отрешенный. Навестил Алю. Что-то явного улучшения не видно. В одиночку выпил кофе. День становится светлее: легкая, прозрачная голубизна неба, тонкая белизна редких тучек. Ласковое предвечернее солнышко. Аля все лежит. Уже 8 часов! Катя – отсутствует. Пока. С утра появился выводок малых «Волчков» со щенком, пробыли, протопали, протявкали весь день и остались ночевать.

3 августа.

Понедельник. Ночью стало темнехонько: пока нашаривал штепсель, уронил и разбил стакан. Аля решительно встала, подобрала осколки. Утром проглядывают в лесу пятна солнца. Звенит где-то на участке щенячий лай: «Волчки» – здесь. Але немного лучше, пошла на обычную страду. Зато мое самочувствие отчаянное. <…> После завтрака Аля заявила, что «утопалась» и идет к сарайчику отдохнуть. <…> Я посидел тут же. Солнышко сегодня печет, и я ушел домой в свое кресло у печки – дремать. День затуманился, затих, задумался… чуть-чуть побрызгал дождик. Темнеет. Около пятого часа обедаем. Аля заметно бодрее, слава Богу. Звонила матушка, зовет на пирог. <…> Вдруг, о удивление, звуки флейты: это Аля привезла Стасику инструмент и, увидев, как он крючится, дала ему импровизированный урок постановки. Вернувшись, легла на свою постельку и предложила мне сесть у ее изголовья в кресле, сама, конечно, с книгой о Брамсе, которой очень увлечена. К 8-ми поехали к матушке, оставив Катю на главном крыльце. Пребывание у матушки было долгим и на редкость проникновенным. Аля опять передала свое потрясение и свет во время служения отца Алексия. И прямо сказала, что горела желанием задержать меня в храме до конца службы. Тут-то я и понял, что казавшееся мне назойливостью было желанием мне Блага (!) и Благодати Духовной.