Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 42 страниц)
Глава 6: Под одной крышей. (2)
Удовлетворившись этим, мистер Эттвуд вернулся к столу, его тень легла на белую скатерть.
– Прошу, Эмили, не стесняйтесь, – произнес он, занимая место напротив. – Я не был уверен в ваших нынешних предпочтениях, поэтому распорядился подать все, что могло бы вам понравиться. Уверен, что-то из этого обязательно придется вам по вкусу.
С этими словами он развернул льняную салфетку и принялся за овсянку. В точности такое же блюдо стояло и перед Эмили. Присмотревшись, она разглядела в белоснежной массе разварившиеся ломтики яблок и темный изюм.
Лин никогда не одобрила бы подобного расточительства. Все, на что можно было рассчитывать по утрам – тарелка сваренной на воде пресной сероватой каши, которая, по ее словам, улучшала пищеварение. Такая мелочь, как то, что Эмили частенько не притрагивалась к своей порции, ее не волновала. Все в доме должно было жить по правилам, придуманным Лин, и не мешать ей.
Эмили медленно зачерпнула ложкой кремово-белую массу, источавшую тонкий аромат сливок и меда, и поднесла ко рту. Нежность тающей на языке каши, сладость идеально приготовленных яблок – все было безупречно. От этого одного глотка аппетит не проснулся, но на душе стало чуть светлее. Хотя бы в еде Джозеф оставался верен себе – он никогда не позволял экономить на качестве.
Она украдкой глянула на мужа, который наблюдал за ней и ждал хоть какой-то реакции.
– Благодарю вас, каша действительно превосходна, – тихо произнесла Эмили, пытаясь улыбнуться, – Не ела ничего вкуснее с тех пор, как покинула Лондон.
Она внимательно следила за Джозефом. На его бесстрастном лице, казалось, мелькнула тень улыбки, когда она похвалила завтрак, но сразу же появилась едва заметная складка у губ, когда она упомянула об отъезде из Лондона. Запоздало Эмили подумала, что последнюю фразу он мог истолковать превратно, сочтя ее упреком, но поделать уже ничего не могла.
Между ними было слишком много недосказанности, но как выйти из этого порочного круга, она не понимала.
Воцарилось гнетущее молчание, прерываемое лишь стуком ложек о тарелки. Джозеф справившись со своей порцией овсянки, принялся собственноручно разливать чай из пузатого фарфорового чайника. Теперь уже пришел черед Эмили почувствовать невысказанный упрек, ведь это считалось обязанностью хозяйки дома, жены.
Она с досадой наблюдала, как его изящные, как у музыканта руки, с длинными тонкими пальцами разливают чай по чашкам, и ругала себя за то, что не сообразила сделать это прежде.
Боже, ну почему все было так просто в Лондоне и стало таким невыносимо сложным теперь?
Наконец Джозеф закончил свою неторопливую церемонию и поставил перед женой чашку, откуда поднимался тонкий аромат дорогого чая, точь-в-точь такого, как в его Лондонском доме.
Лин никогда не позволила бы себе подобной роскоши, да и достать эти редкие сорта в местной глуши было практически невозможно.
Неужели Джозеф действительно отправил посыльного в Лондон ради мешочка с чайными листьями? Мысль показалась одновременно и нелепой, и вполне вероятной. Это было бы очень в характере супруга: не останавливаться ни перед какими расходами ради собственного комфорта.
Она медленно поднесла чашку к губам, вдыхая знакомый аромат, который внезапно вызвал в памяти совсем другую жизнь – ту, где они сидели вдвоем в уютной гостиной, а не молчали за столом, словно два чужих друг другу человека.
Девушка посмотрела на мужа. Тот сидел напротив, меланхолично вертя в руках свою чашку, и о чем-то думал.
– Вы, должно быть, задаетесь вопросом о том, где ваш отец, – отрываясь от своих мыслей, наконец проговорил он, нарушая гнетущую тишину.
К своему ужасу Эмили и думать забыла о маркизе. Последние два года ее дочерняя привязанность к отцу истлевала, чтобы в конце-концов смениться отчуждением. Меньше всего ей хотелось бы, чтобы он внезапно нарушил их с мужем уединение, пускай и мучительно-неловкое для них обоих.
Эмили не нашла в себе духа признаться. Она сделала большой глоток чая, отрезала себе и мужу кусок яблочного пирога и лишь затем произнесла.
– Признаться, я полагала, что он в своих покоях. В последнее время он редко покидал их. Его нет в поместье? – она надеялась, что голос звучит достаточно убедительно, чтобы скрыть ее ложь.
– Маркиз отбыл в Уитморскую лечебницу три дня назад, – ответил Джозеф, – Доктор Мэтьюз считает, что горный воздух и... подходящее общество пойдут ему на пользу.
– Лечебницу? – Эмили почувствовала, как холодеют ее пальцы, – Сколько же он там пробудет?
Она понимала, что должна возмутиться самоуправством супруга. Но на самом деле почувствовала облегчение. Видит Бог, что-то подобное следовало предпринять уже очень давно.
– Столько, сколько потребуется, – уклончиво ответил Джозеф с таким равнодушным видом, что становилось жутко, – Доктор Мэтьюз считает, что случай достаточно сложный, и, возможно, ему потребуется несколько месяцев, чтобы прийти в себя.
Говоря о ее отце, Джозеф непроизвольно скривился, а его глаза на мгновение вспыхнули таким неприкрытым отвращением, что Эмили стало не по себе. По-видимому, пока Эмили восстанавливалась обитатели Крэмби-Холла становились свидетелями не одной отвратительной сцены между ее мужем и отцом. Вероятно, именно эти унизительные столкновения и стали последней каплей, переполнившей чашу терпения Джозефа.
– Ну, а теперь, – произнес он почти без перехода, отодвигая от себя пустую чашку, – Я полагаю, нам стоит обсудить наши отношения.
Глава 6: Под одной крышей. (3)
Рука, подносившая чашку ко рту, на мгновение замерла в воздухе. И лишь усилием воли Эмили завершила начатое движение. Тон ее мужа был равнодушен и отстранен, как будто он зачитывал положения очередного контракта. Должно быть именно c таким нейтрально-деловым видом Джозеф отдавал приказ, чтобы устроить ее отца в лечебницу.
Что же он приготовил для нее?
– Я слушаю вас, – вторя ему, точно также равнодушно ответила Эмили, хотя внутри все сжалось от волнения.
– Прежде всего я должен извиниться, – неожиданно ответил ее муж, вертя в длинных пальцах изящный фарфор, – Мое поведение на свадьбе было недостойным. А решение отправить вас сюда одну – опрометчивым и жестоким. Мне следовало сохранить самообладание и придерживаться первоначального плана. – с горечью заключил он.
– Какого плана? – выдохнула потрясенная Эмили.
– Теперь это уже не имеет никакого значения, – он отвел глаза, рассматривая зимний пейзаж за окном.
– И все-таки?
Джозеф откинулся на спинку стула и посмотрел на жену. Его взгляд встретился с ее.
– Я предполагал задержаться в Лондоне до Рождества, чтобы уладить неотложные дела. А потом отправиться в Ричмонд в мой загородный дом. Вы как-то говорили, что не выносите Лондон, а там свежий воздух. Я думал, перемены развлекут вас. А весной, в апреле или в мае, мы должны были уехать в Эдинбург, – он тяжело вздохнул, – Но все обернулось прахом. И я несу ответственность за это. Поэтому прошу у вас прощения.
Эмили в молчании смотрела на мужа, не находя нужных слов. Сколько раз, она проклинала себя за те необдуманные слова, что сказала ему после стычки с Рейчел. А в другое время ей отчаянно хотелось высказать все, что она думает о его мнимых обидах. Но сейчас, когда разговор в самом деле зашел об этом, все слова как будто испарились из головы. Все, что она могла, – это смотреть на Джозефа и слушать, что он говорит.
Ее муж замолчал, его взгляд пристально изучал ее лицо, словно он ждал – надеялся – увидеть хоть какую-то реакцию. Но Эмили оставалась недвижима, ее черты застыли в бесстрастном выражении.
«Как было бы проще, выражай она свои эмоции хоть сколь-нибудь свободнее,» – в который уже раз подумал Джозеф.
Разочарованно сжав губы, так ничего и не дождавшись, он продолжил:
– Я совершил ошибку, доверив вас заботам мисс Хитклиф, – и не удостоверился в надежности этой женщины. Заброшенный дом, изгнание, унижение, которое я заставил вас пережить на свадьбе. Все это – моя вина, – подчеркнул он последние слова.
Воцарилось тяжелое молчание. Джозеф продолжал покручивать в тонких пальцах чашку, а Эмили ждала продолжения, интуитивно понимая, что его речь далека от завершения.
– Но знаете, Эмили, – как будто в задумчивости продолжил Джозеф, – Я не могу понять одной вещи, – он вдруг наклонился вперед, и его взгляд, из равнодушного в миг стал полон мучительного недоумения, – Почему вы не написали мне о самоуправстве экономки? Почему не написали ни строчки о том, что вообще здесь происходит? Ни жалобы на холод, запустение и одиночество?
Он снова умолк, давая время ей ответить, но Эмили лишь сжала губы, чувствуя, как жгучий стыд поднимается к ее щекам.
– Допустим, вам показалось унизительным написать собственному мужу, который обошелся с вами столь жестоко. Но, видит Бог, я ждал! – внезапно вырвалось у него, и в голосе вновь зазвучали сдерживаемые чувства, – Каждый чертов день я скрупулезно проверял бесконечную гору почты сам, как последний клерк, в надежде увидеть ваше письмо. Любого слова было бы достаточно – гнева, упрека, просьбы о помощи. Да хоть пространных рассуждений о погоде! Лишь бы знать, что вы живы и помните о моем существовании!
После этой вспышки он снова откинулся на спинку стула, провел рукой по лицу, и внезапно показался невероятно уставшим. Прошедший месяц, очевидно, был для него не менее мучительным, чем для нее.
– Но даже если вы сочли за лучшее молчать... почему, Эмили, ради всего святого, вы не положили конец этому безумию самостоятельно? Вы – хозяйка этого дома! Вы – дочь маркиза, будущая леди Крэмби! Где потерялась та гордая, несгибаемая женщина, которую я встретил в Лондоне. Та, что даже в самой унизительной ситуации сумела сохранить достоинство? Я думал, мы станем партнерами, а вы предпочли роль жертвы. – он оборвал себя на полуслове, и в его глазах вновь прочитался гнев.
Она вдруг с пронзительной ясностью поняла, что он страдал. Страдал от разлуки, от неопределенности, от собственной гордыни. Он прислал деньги, горничную, экономку, затеял ремонт – это были его неумелые попытки извиниться за собственное поведение и замять скандал. А она могла бы сделать шаг навстречу, но предпочла жалеть себя и топить горе в бутылке.
Как будто прочитав ее мысли, Джозеф продолжил.
– Я ожидал от вас большего. Гораздо большего. Я видел в вас силу. Умение держать удар. Тот самый стержень, что не сломали ни бедность, ни пьянчуга-отец. А вы нашли утешение в портвейне и позволили какой-то экономке взять над собою верх.
Он не смотрел на нее с упреком, но в его словах была тихая грусть.
– Я не осуждаю вас, Эмили. Упасть может каждый. Но я надеялся, – он запнулся, – что вы не тот человек, который позволит обстоятельствам и людям сломать вашу волю. Мне не хотелось бы думать, что я обманулся.
Эмили почувствовала, как горит лицо. Стыд был таким острым, что перехватывало дыхание.
– Я... – начала она, но голос дрогнул.
– Не оправдывайтесь, – мягко, но твердо остановил он ее. – Это не обязательно. Я говорил со слугами и все видел своими глазами. Мне было больно узнать, что вы выбрали именно легкий путь. Тот самый, что ведет в пропасть. Если бы вы знали, сколько раз в моем детстве жизнь заставляла меня делать подобный выбор. Сколько раз я мог пойти по пути отца и найти забвение в бутылке. Но каждый раз мне все-таки удавалось взять себя в руки и продолжать бороться. Я-то думал, мы одного поля ягоды. Оба упрямые, оба несломленные. А оказалось, я ошибся.
В его тоне не было пустого бахвальства, как можно было бы подумать, зная этого человека. Он не гордился тем, что смог противостоять тяготам судьбы. Сейчас он говорил равнодушно, просто делясь переживаниями прошлого.
Эмили продолжала скорбно молчать, обдумывая его слова. Все, что он сказал, было лишь прелюдией для чего-то другого. И это было не свойственно ее мужу. Не в его манере было плести словесные кружева для того, чтобы сообщить о каком-то решении.
И тут она поняла, что решение было принято задолго до того, как она переступила порог этой комнаты. Возможно, в один из тех дней, когда она восстанавливалась после своей болезни. А может быть и в Сочельник, когда он нашел ее в кабинете отца. И он лишь просто подводит ее к этому, готовит для того, чтоб сообщить о чем-то.
Она видела, что слова даются ему чрезвычайно тяжело. Снова вспыхнула ревность. Может, он уже нашел ей замену. Какую-нибудь решительную аристократку без гроша в кармане, но с железной хваткой. Ту, что не станет плакать в кабинете и заливать горе портвейном, а возьмет бразды правления в свои руки. Ту, что оправдает его надежды. Это объяснило бы изящный фарфор и обставленную с претензией на вкус малую гостиную.
Джозеф тем временем изучал лицо своей жены. Нельзя было сказать наверняка, о чем она думает. В какой-то миг ему показалось, что он уловил ее мысли, но нет – странное выражение, которое он не успел прочитать, сменилось непроницаемым.
Как бы ему хотелось, чтобы Эмили бросилась ему в объятия, дала бы волю слезам, зашлась в крике, гневе, ярости, бросила бы ему в голову чашку, сделала бы хоть что-то, чтобы не напоминать больше это каменное изваяние. Чтобы она сказала, что все, что было сказано в ту ночь, что она больше не любит его, было лишь досадной ошибкой, эмоциями воспаленного разума.
Но нет…
Она продолжала сидеть статуей, лишь слегка подрагивали руки, сжимая чашку с уже остывшим чаем. Она сохраняла выражение лица таким, как будто речь шла о совершенно посторонних вещах. В то время, как ему, Джозефу, с трудом удавалось сохранять бесстрастность.
– Нам нужно время, – вздохнув, наконец произнес он, и в его голосе прозвучала решимость. – Я уезжаю в Эдинбург завтра утром. Томас сообщит вам мой новый адрес, если вам потребуется связаться со мной. Ремонт будет продолжен, я буду исправно высылать деньги – это мой долг как мужа. С большим трудом мне удалось найти управляющего, но вы можете отказаться от его услуг и найти другого. Можете вообще вести дела самостоятельно. Помнится, в Лондоне вы проявляли к этому интерес. Если захотите, можете вообще все переделать в доме по своему вкусу, – он посмотрел на нее устало, – Решайте сами, Эмили, будете ли гостьей здесь или хозяйкой. Я не могу решить это за вас.
Он встал, ощетинился, подобрался и сейчас напоминал торговца, что разговаривает с кредитором:
– Но запомните одно, – его голос стал тихим, но в нем зазвучала та самая сталь, что заставляла трепетать его деловых партнеров. – Я не потерплю еще одной подобной выходки. Никогда.
Договорив, он резко развернулся и направился к выходу. Помедлить – значит дрогнуть. Увидеть в ее глазах хоть каплю тепла – значит отречься от своих слов и начать вымаливать прощение. А он не собирался унижаться. Сделка была предложена, все остальное – излишне. Теперь ее очередь решать.
А потому он вышел стремительно, почти выбежал из гостиной, не дав Эмили и секунды на то, чтобы обдумать ответ или остановить его.
Глава 6: Под одной крышей. (4)
Эмили осталась сидеть в гостиной, застыв, как мраморное изваяние. Последние звуки шагов Джозефа – быстрых, решительных, без тени сомнения – давно растворились в тишине коридора, но их отзвук все еще отдавался в ее голове навязчивым, мучительным ритмом.
Она не делала попыток броситься ему вслед и отговорить от нелепой затеи. Что бы ни говорил Джозеф, у нее все еще сохранялась гордость, и она не собиралась втаптывать ее в землю в бесплотных попытках уговорить мужа не уезжать.
Ее супруг, и надо отдать ему в этом должное, единожды приняв решение, редко отказывался от него так скоро. Лишь новые обстоятельства могли поколебать его решимость, но что может произойти за несколько часов? А бросившись к нему с мольбой или – не дай Бог – истерикой она лишь окончательно утвердилась бы в его глазах как слабая, несдержанная, жалкая женщина.
Ну, уж нет!
И едва это осознание пришло к ней, как всепоглощающий стыд, не отпускавший ни на секунду прежде, внезапно отступил. Оцепенение, неумолимо державшее своей ледяной хваткой последние недели, пошло трещинами. И из самых потаенных уголков ее сознания, из-под годов внушенных условностей и запретов, поднялось нечто забытое, дикое и первозданное.
Гнев.
Он вспыхнул не яростным пожаром, а холодным, медленным пламенем, постепенно заполняя ее. Она почти забыла, что это такое.
Когда в последний раз отдавалась она этому чувству? Не легкому раздражение, не досаде, а именно всепоглощающей, сметающей все на своем пути ярости?
Она не могла вспомнить точно. В глубоком детстве, должно быть. До того, как чопорные гувернантки не вбили в нее намертво: леди не гневается. Леди снисходительна. Леди всепрощающа. А благонравная леди – та и вовсе не имеет права на гнев, ибо гнев – удел плебеев и недостойных. Гнев – это уродливо, неприлично, вульгарно. Это смертный грех!
И не имело никакого значения, что та же Рейчел частенько выходила из себя из-за какого-нибудь пустяка. Это она могла вспылить из-за того, что чай был слишком горяч, а на платье появилась неопрятная складочка, заметная только ей.
Она красавица, каким прощают все. Эмили же, лишенная этого преимущества, была обязана компенсировать свои недостатки безупречным характером. Быть тихой, скромной, послушной, сдержанной. Всегда.
Какая чушь!
Сейчас, сидя в этой хоть и элегантной, но чуждой гостиной, покинутая мужем, не получив от него ни тепла, ни прощения, ни понимания, а только порцию обвинений, упреков и унизительный ультиматум, она внезапно осознала всю лживость этих правил.
Ее гнев – не грех. Это ее друг. Единственное честное чувство, поднимающее ее со дна, доказывающее, что она – не «тухлый кусок мяса», не снулая рыбина, а живой человек. После недель душевной апатии он вернул ей желание жить. И она не намерена от него отказаться, потому что кто-то когда-то говорил, что это недостойно леди.
Нет, она не кинется вслед за супругом и не запустит в него тяжелой пепельницей. Так могла бы поступить только избалованная, глупая, несдержанная девица, вроде той же Рейчел.
Она займется делами поместья, наконец-то разберет бумаги отца, что нашла в его кабинете в первый же вечер, вплотную займется обустройством в доме. Она докажет Джозефу, что он обманулся на ее счет. И гнев будет ее лучшим советчиком.
А пока она продолжала сидеть в гостиной, пытаясь как можно лучше, в мельчайших деталях запомнить подробности и этого разговора, и обстановки, что ему сопутствовала.
Она будет помнить горьковато-сладкий вкус чая и аромат яблок с корицей так и не съеденного пирога, эту безупречно-белую скатерть и даже этот элегантный сервиз. Она поменяет все в этом доме, избавится от ненавистных фарфоровых путти и вульгарных пастушек, сорвет пестрые обои и уничтожит портьеры.
Но ничего она не поменяет здесь, в этой чужой комнате. И в минуты слабости, когда равнодушие и усталость будут подступать вновь, она будет возвращаться сюда, чтобы заново пережить унижение и разжечь в себе спасительную ярость.
Она никогда не простит ему этих слов. И однажды он пожалеет о них.
На ее отрешенном лице ярко вспыхнули гневом и тут же погасли голубые глаза. Больше ничего не выдавало обуревавших ее чувств.
Посидев еще несколько минут, Эмили поднялась и поспешила наверх, в кабинет отца. Она отчаянно надеялась не встретить по пути мужа. Ее била лихорадка, щеки горели, и она боялась, что его проницательный взгляд сразу заметит это странное, несвойственное ей возбуждение.
К счастью, коридоры были пусты. Воровато оглядываясь, как будто собираясь совершить преступление, она проникла внутрь помещения. Здесь все было совсем не так, как до ее болезни. Паутину смахнули с углов, изломанную мебель выкинули, а пыль тщательно стерли. Повсюду царил тот же жесткий, безликий порядок, что и в лондонском особняке Джозефа.
На миг сердце Эмили замерло, стоило ей представить, что ее тайник обнаружен. Она кинулась к укромному уголку, где устроила свое прежнее сокровище. Сюда под половицу, она сунула небольшую бутылку с портвейном. Она уже и не помнила, зачем припрятала ее, ведь необходимость скрываться отпала. В те дни она настолько опустилась, что уже не пыталась замаскировать розовой или лимонной водой скверный запах, пропитавший все ее существо.
К ее облегчению бутылка оказалась на месте. Даже удивительно, что слуги не обнаружили ее во время уборки. Ей было важно самостоятельно уничтожить связь с прежней жизнью. Девушка достала ее, откупорила и принюхалась. Тяжелый, сладковатый запах все еще манил, обещая забвение. Но тут же вмешался гнев, а вместе с ним и отвращение.
Резко распахнув окно, она выплеснула содержимое бутылки в снег. Начавшийся снегопад уже к обеду скроет рубиновое пятно, но, даже если и нет – ей теперь все равно. Она была хозяйкой в этом доме, а не гостьей!
И пора было начинать вести себя соответственно.
Мысль о том, чтобы сразу погрузиться в учетные книги и разбираться с управляющим, вызвала у нее приступ паники. Нет, не с этого. Слишком резкий переход от полной апатии к финансовой отчетности был ей не по силам.
Начнет она с малого. С инспекции кухни. Решит, что именно подадут на ленч и обед. Это показалось одновременно и простым, и символичным жестом. Еда – основа дома, а контроль над столом – первейшая обязанность хозяйки.
Затем она проконтролирует, как идут сборы в дорогу Джозефа. Меньше всего ее сейчас волновал его комфорт, но внешняя забота о муже – ее долг перед ним как жены. Она исполнит его безупречно и не позволит себя отчитать.
А завтра... Завтра, когда она наконец избавится от его давящего присутствия, она вызовет управляющего. Будет медленно, шаг за шагом, постигать тонкости управления поместьем. Возможно, со временем она найдет в себе силы и знания, чтобы вовсе отказаться от его услуг, но сейчас она отдавала себе отчет – ей не хватает ни опыта, ни уверенности, чтобы вникать в дела самостоятельно. Эту уверенность предстояло взрастить в себе самой, и начинать лучше с самого простого.
