Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц)
Глава 4: На службе. (2)
Джозеф сидел в холле и нервно перебирал длинными тонкими пальцами по подлокотнику кресла, обтянутому светлой обивкой. Взгляд его скользил по знакомым предметам обстановки – милой, хоть и чуть наивной акварели на стене, небольшому столику, портьере, цветом повторяющей ткань, которой были обтянуты кресла, приоткрывающей вид на розарий, – и постоянно возвращался к каминной полке, где бронзовые стрелки часов отсчитывали секунды. Медленно, нарочито лениво, растягивая время, словно дразня его.
Эмили не появлялась.
Прошло уже почти три четверти часа, как она закрылась в своей комнате, и полчаса, как прислала свою горничную к Рэндольфу с необычной просьбой сменить его шейный платок со светло-серого на небесно-голубой. В цвет ее платья. И заколоть его простой жемчужной булавкой, если таковая найдется среди его вещей.
Рэндольф, разумеется, нашел. Теперь на шее Джозефа был завязан шелк цвета летнего неба. Теперь его украшала изящная булавка с грушевидной жемчужиной – простая, но безупречно элегантная. Бог знает, каким образом она оказалась в его гардеробе, ведь он-то предпочитал раньше громоздкие украшения с огромными бриллиантами, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его богатстве. С некоторых пор его вкусы изменились, и он вовсе перестал использовать их, что не нашло поддержки у Рэндольфа.
Сегодня же он хорошо запомнил едва уловимую тень одобрения на обычно бесстрастном лице камердинера, когда тот завязывал узел и заколол его этим неброским украшением.
Джозеф сидел в холле и размышлял, что же кроется за этой странной просьбой. Цвет платка перекликался цветом с ее платьем, которое было на ней. Но когда он оставил жену, она выглядела так, будто собирается закутаться в одно из своих обезличенных темных платьев, которые он терпеть не мог. И сейчас был уверен, что назло ему или желая стать невидимкой, она сейчас наденет что-то мрачное и бесформенное. В таких нарядах она выглядела как старая дева, несмотря на свой замужний статус, и казалась совсем уж серой мышкой. Хотя Джозеф знал, что она может быть другой: искренней, полной огня и страсти.
«Интересно, – подумал он, – сэр Альберт Лассел тоже видел ее другой?» – ревность снова запустила в него свои когти.
Это для него предназначался этот наряд? Он вдруг живо представил, как она тщательно выбирала этот оттенок, как, может быть, даже улыбалась в предвкушении его взгляда. Как любовно поглаживала тонкое кружево и мелкую вышивку на корсаже. Для мужа же оставались лишь унылые серые и коричневые тона, символ холодного долга и взаимного разочарования.
Ему вдруг дико захотелось сорвать с себя этот голубой шелк – эту немую насмешку, этот знак ее внимания к другому – и швырнуть его в холодный камин.
Он знал, что непременно сделал бы так полтора года назад. Тогда он был слишком вспыльчив, и не считал нужным сдерживать свой нрав. Но с тех пор прошло слишком много времени, и он не собирался вести себя столь опрометчиво и потому лишь сжал пальцы на подлокотнике, пока костяшки не побелели, и усилием воли заставил себя дышать ровно.
Зачем она это сделала? Этот вопрос вертелся в голове, не находя ответа. Была ли это утонченная форма издевки? Или что-то иное? Какую роль она ему уготовила: глупого болвана или все-таки счастливого мужа?
Эмили все не спускалась, а время, которое Джозеф отвел ей на сборы, давно закончилось. Он уже сбирался поторопить ее и заодно развеять тягостную неизвестность, когда на площадке второго этажа перед парадной лестницей послышался легкий, уверенный стук каблучков.
Джозеф замер и обернулся.
И мир на мгновение сузился до одной точки – до нее.
Эмили стояла на площадке, освещенная мягким утренним солнцем из высокого окна. Разглядывая ее, он на мгновение забыл, как дышать. Вся его досада, подозрения развеялись, как дым. Он мог просто смотреть.
Следовало отдать ее горничной, этой молоденькой, пугливой, как олененок, девочке, должное. Он сомневался в ее умениях с первого же дня, как появился в поместье. Даже думал намекнуть жене найти кого-то более толкового. И как выходит – напрасно.
За три четверти часа ей удалось совершить настоящее чудо. Она чуть подкрасила хозяйку. Бледность, придававшая ей изможденный, болезненный вид в тот момент, когда он ее оставил, ушла, уступив место легкому, нежному румянцу на щеках. Полноватые губы, подкрашенные нежной краской цвета кармина, казались мягкими и выразительными. Огромные синие глаза были чуть подведены черным. Все вместе составляло образ не вульгарный, как это иногда бывает, а чрезвычайно притягательной.
На смену неуместному сегодня простоватому пучку пришла элегантная, но не вычурная прическа: часть иссиня-черных волос была заплетена в косы и затейливо уложена у висков. На голове красовалась шляпка-капор, отделанная молочно-белым кружевом и украшенная голубыми и бледно-желтыми лентами, прямо как васильки и лютики на ее платье.
Особенное удовольствие ему доставило, когда он увидел свой давний подарок – маленькие, изящные жемчужные сережки, которые он подарил ей еще в Лондоне, удивительно точно перекликающиеся с его булавкой, как будто они были созданы в пару друг другу. Он-то думал, она давным-давно от них избавилась.
Его взгляд скользнул вниз, к ее рукам. На левой руке, на безымянном пальце, прямо поверх белого атласа красовалось обручальное кольцо, которое она не стала прятать под тонкой перчаткой.
Можно было бы поступить, как прежде. Сделав вид, что поправляет манжет, начисто проигнорировать ее старания, и молча дождаться, когда Эмили спустится вниз. Или пойти иным путем и сказать что-то насмешливое, пряча за сарказмом смущение. Признаться, он делал так всегда. Но ведь пришло время взрослеть, не так ли? Хотя бы попытаться повзрослеть.
Эмили все еще стояла наверху, не двигаясь. Она была похожа на прекрасную, но пугливую птицу, готовую в любой момент сорваться с места и скрыться. Она стояла прямо, гордо, как и полагается будущей маркизе, но он-то видел, что в каждом жесте сквозит нерешительность – в том, как она почти незаметно переминается с ноги на ногу, в том, как чуть наклоняет голову, даже в том, как касается перил. Джозеф боялся, что ее хрупкая отвага вот-вот иссякнет.
Он быстро взбежал по ступеням наверх, остановившись на шаг ниже, чтобы заглянуть ей в лицо. Теперь ему было хорошо видно, как дрожат ресницы и чуть подкрашенные умелой рукой нежные губы.
Внезапная волна благодарности, острая и неожиданная, стерла последние остатки раздражения. Он понял, каких невероятных душевных сил стоило ей это преображение. Для любой другой светской дамы это был бы лишь утренний туалет. Для Эмили, для его застенчивой, вечно сомневающейся в своей привлекательности жены, это был подвиг.
Она могла уверенно вести дела, общаться с арендаторами, безупречно вести дом, спорить с ним, но так и не избавилась от ощущения, что дурнушка. И потому нет вовсе ничего удивительного, что первый же проявивший к ней внимание мужчина, смог с такой легкостью заинтересовать ее. Особенно, если учесть, что сам он – Джозеф – выкинул ее из своей жизни. Конечно, это было совсем не так, он часто вспоминал о ней, но Эмили, конечно же, это было не известно.
Он во многом виноват. Но сейчас нет смысла посыпать голову пеплом. Как муж он был обязан, и это перекликалось с его желаниями, дать ей ту уверенность, которой ей так не хватало.
– Джозеф… – начала Эмили робко и умолкла.
Медленно он склонился и поднес ее руку к своим губам. Его поцелуй сквозь тонкую ткань был скорее обещанием поддержки, чем чем-то иным, но даже этот невинный, целомудренный жест вселил в нее немного его стойкости.
Он почувствовал, как ее пальцы чуть сжали его ладонь в ответ, как дрожь в них начала утихать. Он увидел, как паника в ее глазах стала отступать, уступая место изумлению, а затем – и это было ценнее всего – крошечной, робкой искорке доверия. Уголки ее губ дрогнули и медленно поползли вверх, складываясь в несмелую улыбку.
В этот миг ему захотелось ощутить тепло ее кожи, осыпать поцелуями эти губы, лицо, спуститься к шее. Но столь бесцеремонно мог бы вести себя Джон Блейк с Мэри на лесной дороге, скрытый от глаз. Как поведет себя Эмили, он не знал. А потому не решился претворить в жизнь свои желания. Не сейчас. Внезапно возникшее доверие, которое он только что прочитал в ее глазах, было дороже вспыхнувшей страсти.
Он выпрямился, все еще не отпуская ее руки, и улыбнулся, стараясь придать своему лицу как можно более мягкое выражение.
– Эмили, – голос его звучал чуть хрипловато от сдерживаемых эмоций. Он хотел сказать, что она самая прекрасная женщина, которую он когда-либо видел. Что этот наряд, эта улыбка, это мужество заставляют его сердце биться с безумной силой и восхищаться твердостью ее духа. Что он сожалеет о каждом дне, прожитом в разлуке. Но слова, с легкостью срывающиеся с его губ в момент гнева или раздражения, сейчас совсем не шли. Вместо этого, глядя прямо в ее синие, теперь такие ясные глаза, он произнес просто, почти неловко, наверное, отчаянно краснея как неопытный мальчишка, – Ты очаровательна. И… спасибо тебе.
Она смотрела на него, и в ее взгляде мелькнуло неподдельное удивление, а затем – теплый, согревающий свет. Даже этих скупых слов, сказанных искренне, оказалось достаточно. Она медленно кивнула, и ее пальцы окончательно расслабились в его руке.
Глава 4: На службе. (3)
Подъездная дорожка вывела карету на небольшую, утоптанную площадку перед церковью. Невысокая каменная постройка, увитая плющом и утопающая в тени вековых вязов, казалась идиллическим уголком покоя. Обычно Эмили чувствовала умиротворение, приезжая сюда каждое воскресенье на утреннюю службу, но сегодня все было не так.
Сердце ее забилось с такой силой, что звон в ушах заглушил даже мягкий стук копыт. Казалось невозможным, что Джозеф не слышит этого шума, и потому она, в попытке успокоиться неосознанно схватилась за его руку. Он вздрогнул и ободряюще посмотрел на нее, чуть сжав ее холодную ладонь, и вновь отвернулся к окну.
Всем своим видом он излучал невозмутимость, внимательно рассматривая проплывавший за окном пейзаж, и лишь наблюдательный зритель мог бы заметить, как сильно, так, что побелели костяшки пальцев, он вцепился в трость. Он был не менее напряжен, чем она, но годами отточенное самообладание не подводило его и сейчас.
Карета, еле уловимо вздрогнув, остановилась. Едва кучер спрыгнул с козел, чтобы опустить подножку, со стороны церковной паперти к ним устремилось несколько фигур. Их ждали. В сонной, размеренной жизни прихода возвращение хозяина Крэмби-Холла после столь долгого отсутствия было событием из ряда вон выходящим – живой спектакль, бесплатный и куда более увлекательный, чем проповедь.
Первым порывом Джозефа было громко и цинично рассмеяться этой провинциальной суете, но он подавил его. Он чувствовал себя актером, которого выталкивают на сцену перед любопытной, немилосердной публикой. Не то чтобы ему претило внимание – он научился извлекать из него пользу. Но сегодня повод был иным, не слишком приятным, а его жена, судя по ледяным пальцам, цеплявшимся за его локоть, вовсе не стремилась стать актрисой провинциального театра. Ее смущение было почти физически осязаемо. Значит, его роль сегодня – не только безупречно сыграть свою партию, но и оградить ее от чрезмерно навязчивого внимания.
Они сошли на землю, сухую и пыльную после долгой летней засухи. Последний дождь прошел здесь, кажется, еще в прошлом месяце, и от дороги легким облачком поднялась мелкая пыль.
– Мистер Эттвуд! Какая неожиданная и радостная встреча! – воскликнул какой-то коротышка, несмотря на маленький рост, опередивший остальную публику. – Мы уже начали сомневаться, что когда-нибудь увидим вас в наших скромных краях! Меня зовут Альфред Барлоу. К вашим услугам. Мы с вами соседи.
Джозеф ответил Барлоу сдержанным кивком и кратким приветствием, ровно настолько, чтобы не показаться грубым. Перемолвиться хоть парой слов он не успел – коротышка был лишь первым ручейком, за которым хлынул целый поток. Джозефа обступили со всех сторон: дамы в пастельных платьях и нарядных шляпках, джентльмены в строгих сюртуках. Каждый жаждал быть представленным, уловить его внимание, засвидетельствовать почтение или просто удовлетворить любопытство. Воздух наполнился шелестом платьев, цоканьем каблучков о камень и приглушенным гулом голосов.
И тут толпа перед ним расступилась. Молча, без суеты, пропуская даму в глубоком, беспросветном черном. Шелковое платье, лишенное каких-либо украшений, и тяжелая шаль из тончайшего кашемира, наброшенная на плечи, – этот траурный наряд казался неуместным в погожий летний день.
Ей могло быть и шестьдесят, и семьдесят. Под давлением времени мягкость, если таковая когда-нибудь и была, начисто исчезла с ее лица, оставив только четкие, резкие властные черты – высокие скулы, прямой, чуть вздернутый нос, плотно сжатые тонкие губы. В ней чувствовалась железная воля и привычка повелевать, но капризной, зловещей или мрачной, как нередко бывает у вдов, она не казалась.
Она не пробивалась, не расталкивала других. Она просто шла, и люди инстинктивно отступали, давая дорогу, будто перед ними проходила не простая смертная, а сама неумолимая поступь старого порядка. Ее взгляд, ясный и оценивающий, скользнул по Джозефу, и в нем не было ни любопытства, ни подобострастия, как у прочих. Она оценивала его и готовилась при необходимости вынести свой вердикт.
«Старая перечница, – безошибочно определил он, разглядывая ее. Вот он – подлинный командующий всем этим тихим, провинциальным фронтом. Генерал местного дворянства.
Можно было не сомневаться, что от того, какое впечатление они произведут на нее: двух любящих супругов, счастливых воссоединиться друг с другом после вынужденной разлуки; или предстанут парой бездарных актеров, разочаровавшихся друг в друге, – зависит отношение к ним всех этих людей. Уже завтра, если не сегодня, с ее одобрения и подачи их имена будут на устах в каждой гостиной.
Следовало приложить усилия, чтобы впечатление это было благоприятным.
– Милочка, – с налетом фамильярности, на которую, очевидно, по ее мнению, имела право, обратилась старая леди к его жене, – Не представите ли меня своему спутнику?
– Конечно, миссис Энслоу, – крепче хватаясь за руку мужа, словно ища спасения, тихо проговорила Эмили, – Позвольте представить моего мужа, мистера Джозефа Эттвуда.
Тогда вдова обратила к нему свой взор. Она медленно поднесла к глазам лорнет на длинной черепаховой ручке – неторопливым, хорошо отточенным жестом, который сам по себе был демонстрацией власти, ибо заставлял всех ждать. За толстыми стеклами ее глаза стали еще пронзительнее, холоднее.
Джозефу показалось, что люди вокруг них с Эмили перестали дышать в ожидании вердикта вдовы. То, что она скажет дальше – определит не только ее, но и их отношение к ним, поколебать которое будет слишком сложно. Можно было не сомневаться, что итог этой сцены уже вечером будет передаваться из уст в уста в каждой гостиной.
Именно поэтому его улыбка была выверена. Широкая, открытая, лишенная привычной насмешки. Он заставил уголки глаз чуть прищуриться, смягчив резкость взгляда, и добавил в него легкую, почти мальчишескую растерянность – смущение неопытного юнца перед мудростью старшего наставника.
– Дорогая миссис Энслоу, – начал он уважительно, – моя супруга в своих письмах не раз с восхищением упоминала ваше имя и опыт. Для меня же большая честь наконец лично засвидетельствовать вам свое глубочайшее почтение.
Он лгал вдохновенно. Блестяще и без тени сомнения. Ни единого слова об этой женщине он от Эмили, разумеется, не слышал. Он вообще не знал о ее существовании. Но эта ложь была необходима, чтоб соблюсти все формальности и добиться ее расположения. Ему приходилось и прежде оказываться в подобных ситуациях, но в случае неудачи тогда он терял только деньги. Сейчас же на кону было что-то куда более важное.
– Осмелюсь обратиться к вам с просьбой, – продолжал он, слегка наклоняя голову, – Не удостоите ли вы нас честью и не посетите ли наше скромное жилище завтра? Без вашего опытного наставления, – он сделал паузу, – я боюсь, мои неловкие шаги обернутся сплошным промахом.
Он закончил, задержавшись в почтительном полупоклоне. Внутри же лихорадочно соображал: не перегнул ли? Не показался ли слащавым подхалимом вместо почтительного джентльмена? Одна фальшивая нота, один чрезмерно подобострастный взгляд – и весь тщательно выстроенный образ рассыпится, обнажив его настоящего – расчетливого выскочку, который готов на все, чтоб добиться хорошего впечатления.
Тишина, повисшая в воздухе после его слов, была невыносима. Люди вокруг ждали ее приговора. Вырази она хоть мимолетное недовольство Джозефом, они бы мигом покинули их, подобно тому, как вода в отлив отступает от берега.
Миссис Энслоу медленно опустила лорнет. Черепаховая оправа мягко щелкнула, складываясь на две половинки. Она слишком хорошо владела собой – ее лицо не выражало ничего. Только в уголках плотно сжатых, тонких, бескровных губ, чуть изогнувшихся в еле заметной улыбке, мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение кошки, которой почтительно поднесли отборную сметану. Этот несомненно богатый выскочка перед всем приходом признал ее власть и даже с почтением, какое редко встретишь у молодых людей, просил совета. Ее тщеславие было полностью удовлетворено.
В этот момент Джозеф понял, что выиграл, и приложил чудовищные усилия, чтоб скрыть это торжество.
– Мистер Эттвуд, – произнесла она, и ее голос, сухой и отчетливый, наконец нарушил напряженную тишину. – Вы проявляете разумную осмотрительность. Незнание местных устоев – порок, но признание этого незнания – уже начало исправления.
Она сделала едва заметную паузу, достаточную, чтобы все присутствующие смогли осознать смысл ее слов.
– Завтра, в пять, – изрекла она, не спрашивая, удобно ли это, а просто сообщая о своих планах. – Я терпеть не могу эти модные нынче поздние чаепития. Все должно совершаться в свой час.
Джозеф почувствовал, как по его спине пробегает волна странного облегчения.
– Мы будем безмерно благодарны и ожидаем вас с величайшим нетерпением, – ответил он, и его голос вновь обрел ту идеальную смесь почтительности и собственного достоинства, которую он так старательно вытачивал.
Он поймал себя на мысли, что даже сам начинает верить в эту роль почтительного ученика. Возможно, ему действительно есть, чему поучиться у этой старой, провинциальной перечницы. По крайней мере такой власти над людьми, как она, построенной не на деньгах или общественном положении, он явно не имел.
Миссис Энслоу в ответ лишь кивнула, коротко и резко, словно ставя точку в этом разговоре. На прощание она окинула Эттвудов своим внимательным, цепким взглядом. Он скользнул по голубому платью замершей Эмили, ее жемчужным серьгам, метнулся к булавке Джозефа. Чуть искривив губы в подобии улыбки, она развернулась и пошла к церкви, а толпа, будто повинуясь незримому сигналу, снова ожила, зашевелилась, загудела приглушенными голосами.
Что ж, ему есть, чем гордиться. Первое испытание пройдено, а до завтрашнего визита много времени. У них с Эмили есть время подготовиться.
Его жена, по-видимому, пришла к тем же выводам. Джозеф почувствовал, как ее рука в его слегка расслабилась. Она стала отвечать на приветствия знакомых, смущенно улыбнулась и даже попыталась вести себя оживленнее. Очевидно, для нее, хорошо знакомой с миссис Энслоу и прекрасно понимающей последствия ее отношения, эта сцена была даже более мучительной, чем для него. Сжав ее руку в ободряющем жесте, он повел ее к церкви.
– Пойдем, моя дорогая, – сказал он вслух, и его голос для посторонних ушей прозвучал нежно и ободряюще. – Нам следует занять наши места. Кажется, служба вот-вот начнется.
Он повел ее через толпу, которая теперь расступалась уже не со страхом, а с новым, жадным интересом. Шепотков стало даже больше. Джозеф улавливал обрывки: «…оказал такое почтение…», «…миссис Энслоу сама…», «…платье подобрано, вы заметили?..».
Они шли по дорожке, выложенной камнем, к открытым дубовым дверям церкви, за которыми ждала прохладная полутьма, запах воска и ладана, и ряды темных скамей. Уже у самого входа, он почувствовал, как Эмили споткнулась, и поддержал ее.
Он окинул ее быстрым взглядом, пытаясь понять причину несвойственной ей неловкости. Эмили побледнела, краски разом покинули ее лицо. И только слегка подкрашенные искусной рукой ее горничной черты не позволяли ей превратиться совсем уж в бледную тень.
Он проследил за ее взглядом.
