Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц)

Глава 3: Хрупкий мир. (5)

Прошел день, потом второй, и вот наконец истекла почти неделя с тех пор, как вернулся Джозеф. В Крэмби-Холле установился новый, странный и непривычный по началу порядок.

Эмили с удивлением обнаружила, что утро больше не начинается с первыми лучами солнца в нервной лихорадке. Что больше нет счетов, которые необходимо сверить, бесконечного списка дел, которые необходимо успеть сделать за один день. Что управляющий больше не караулит под дверью ее спальни со срочными вопросами, которые требуют немедленного решения. Возможно, в иное время она почувствовала бы себя забытой и ненужной, но сейчас радовалась этой внезапной передышке.

Теперь, отдав распоряжения мистеру Дэниэлсу, она могла позволить себе роскошь запереться в спальне с книгой. Иногда даже с легкомысленным, фривольным романом – ее тайной страстью, которой прежде не было времени предаваться и которой она стыдилась, чувствуя себя словно маленькая девочка, которая совершает что-то неблаговидное и вот-вот будет застигнута на месте преступления чопорной гувернанткой.

Теперь, когда ей было необязательно вскакивать при первых признаках рассвета, она могла задержаться в постели на лишние полчаса, слушая, как за окном щебечут птицы или шелестит листва на ветру.

Из ее жестов ушла суетливая нервозность женщины, пытающейся ничего не забыть и везде успеть. И появилась новая, непривычная плавность. Расслабленность, которая раньше была ей не ведома.

Джозеф сдержал слово. Он и не думал лезть в ее дела, предоставив ей самостоятельно управляться с домом, прислугой и лесопилкой. Все остальное – поля, сады, отары овец, дороги, переговоры с поставщиками и взыскание ренты с арендаторов – он взял на себя с той же неутомимой энергией, которая пугала и одновременно восхищала ее еще в Лондоне.

Лишенный помощи Томаса, прежде следовавшего за своим хозяином тенью, а ныне оставленный в Глазго, он занимался всеми делами сам. И теперь, казалось, спал еще меньше. По крайней мере несколько раз, внезапно проснувшаяся посреди ночи, Эмили видела, как в библиотеке ярко горит свет. Однажды она уж было собралась предложить ему помощь, и, накинув на ажурную сорочку плотный халат, уже нажимала на дверную ручку библиотеки, но так и не набралась смелости войти.

Как он все успевал и не сходил с ума от истощения – оставалось только гадать, ведь ему приходилось разрываться между Шотландией, Кентом, Лондоном и Йоркширом. Любой другой человек уже давным-давно свалился бы от усталости, у него же лишь показалась мелкая сеточка морщин возле глаз, которая хоть и придавала его облику суровость, но нельз сказать, чтоб портила его.

Управляющий Лоутон теперь ежедневно докладывал сначала супругу, который, по-видимому, просматривал его отчеты и вносил свои коррективы, и уж только потом приносил бумаги Эмили, испещренные памятками, написанные уверенным, размашистым почерком. Она поначалу ревниво проверяла каждую цифру, искала подвох, ошибку, признак того, что Джозеф что-то утаивает, делает назло или что еще хуже – беззастенчиво обманывает.

Но не находила ничего подобного. Обсудив на второй день свои идеи, он медленно, но планомерно претворял их в жизнь, почти не трогая доходы с поместья, но предпочитая вкладывать свои собственные средства. Он вызвал топографа из Лондона, написал письмо знакомому в Нормандию, заказал первые партии саженцев для тех самых груш, предназначенных для пуаре.

Эта тихая, упорядоченная жизнь начала ей нравиться. Было непривычно, но приятно чувствовать его молчаливую, твердую поддержку. Знать, что крупные проблемы может решить кто-то другой, обладающий для этого и железной волей, и опытом, и толстым кошельком.

Она же могла сосредоточиться на том, что получалось у нее лучше всего и что самое главное – приносило удовольствие. На тонком искусстве взаимодействия с прислугой, на управлении лесопилкой. Теперь, не занятая ничем другим, она могла позволить себе тщательнее вникать в управлении ею. И радовалась как ребенок каждому новому заказу. Особенное удовольствие ей доставляло делиться своими успехами с Джозефом и видеть одобрение в его глазах, скрываемое за маской деловитой холодности.

Но этот покой был отравлен.

Каждое утро, проснувшись, она со стыдом вспоминала сэра Альберта Лассела. Его спокойное, благородное лицо, его бархатистый, уверенный голос, сделавший ей предложение в лунном саду. Она так и не дала ему ответа. И не написала ни строчки с объяснениями. Ее молчание было хуже любого отказа – оно было трусливым, неблагородным, недостойным леди. Мысль о неизбежной встрече с ним на каком-нибудь деревенском собрании или в церкви в воскресенье заставляла ее сердце сжиматься от паники. Как она посмотрит ему в глаза? Что скажет?

«Простите, сэр Альберт, но мой муж, неожиданно вернулся, и я… я не набралась смелости заручиться его согласием на развод. Когда он вернулся? Ах, да уже неделя прошла».

Боже, даже в ее голове это звучало пошло, жалко и трусливо. Следовало бы еще глупо хихикнуть в конце, чтобы окончательно выставить себя дурой.

По этой же причине она упорно избегала любого случая, чтобы представить Джозефа местному обществу. Она отклонила два приглашения на чай, сославшись на мигрень, и отговорилась срочными делами, когда миссис Энслоу, главная сплетница округи, намекнула, что слышала о возвращении мистера Эттвуда и горит желанием с ним познакомиться.

Эмили понимала, что это лишь отсрочка. Скоро новость облетит весь Кент, и тогда вопросы посыплются, как из рога изобилия. Но каждый день отсрочки казался ей подарком. Она не хотела дурачить сэра Альберта, понимая, что выглядит как глупая кокетка или не дай Бог – падшая женщина, водящая за нос двоих мужчин, но подойти к Джозефу и начать мучительный разговор, чтоб настоять на своем, – было выше ее сил.

А еще была и другая проблема.

Джозеф оказался удивительно-приятным соседом по дому. Не просто не мешающим, а – и это было самым неожиданным – интересным собеседником. За завтраком, ленчем или обедом, которые они, по негласной, интуитивно заведенной привычке, теперь часто проводили вместе, он мог завести беседу. И не только о делах. О книге, которую они оба читали и могли обсудить – он выискивал ее на полках библиотеки, и его мнение было всегда резким, неожиданным, лишенным светских банальностей как глоток свежего воздуха.

Он мог, к ее изумлению, пошутить. Не изящно, не светски-галантно, а резко, иногда почти грубо, но всегда метко, находя абсурд в какой-нибудь истории с поставщиком или подмечая глупость в парламентской речи, о которой читал в Таймс, когда проезжал Лондон. Его юмор был отражением его самого – прямолинейный, лишенный светских оборотов, но от этого не менее остроумный.

К ее изумлению, он мог похвалить ее выбор платья, прически, одобрить какое-нибудь решение или идею, связанную с лесопилкой. Но делал это так, что комплимент не казался глупой попыткой купить расположение. От этого его замечания значили вдесятеро больше чужих, сладких, льстивых речей.

Он мог рассказать что-то и о Шотландии – не о трудностях, выпавших на его долю там, а о диком, суровом пейзаже, врезающемся в память; о странных, почти языческих обычаях горцев, которые он наблюдал с холодным интересом; о том, как выглядит Глазго на рассвете, когда сотни фабричных труб начинают изрыгать дым, и весь город кажется огромным, выкованным из чугуна и стали медленно просыпающимся зверем. В этих рассказах, лишенных сантиментов, была своя жесткая, промышленная поэзия, и Эмили, всегда скептично относившаяся к этим варварам с севера, ловила себя на том, что слушает, затаив дыхание.

Сложись все иначе, она бы провела эти полтора года рядом с ним в Глазго. Своими глазами видела бы дикие вересковые пустоши, слышала бы шум промышленного городка, прониклась бы варварским очарованием края.

Он был умен. Иногда даже почти обаятелен в своей странной, неотесанной прямоте. В нем не было и тени той слащавой, удушающей деликатности, что царила в ее привычном деревенском кругу. Те никогда не перебивали, никогда горячо не спорили, всегда подбирали слова так, чтобы никого не задеть.

Джозефу были неведомы эти условности. Он мог задеть, но теперь делал это беззлобно, скорей, чтоб раздразнить. Эмили помнила, как еще полтора года назад его слова были пропитаны неумолимой жестокостью, но, по-видимому, он не кривил душой, говоря, что изменился.

Мог в споре вскрыть слабость ее аргументов одним точным, как удар хлыста, вопросом. И это бодрило. Заставляло кровь бежать быстрее, ум – работать острее. После разговора с сэром Альбертом она чувствовала себя умиротворенной, как послушный ребенок, которого похвалили за хорошее поведение. После словесной дуэли с Джозефом, даже самой безобидной, она чувствовала себя живой и словно проснувшейся после долгого сна.

И это пугало ее больше всего. Потому что это тепло, эта странная интеллектуальная близость, этот комфорт в его присутствии – все это было чудовищно несправедливо по отношению к сэру Альберту. Будучи женой Джозефа, она абсурдно чувствовала, будто изменяет именно сэру Альберту. Это открытие повергло ее в замешательство и привносило что-то едкое в ее общем-то спокойную, размеренную, но при этом насыщенную и полную огня жизнь в Крэмби-Холле.

Однажды после ужина, когда слуги убрали со стола, а они остались вдвоем при свечах, Джозеф, разглядывая пламя, вдруг спросил, не переводя взгляда на Эмили:

– Томас писал, что ты ведешь насыщенную светскую жизнь. Частые визиты, вечера, ярмарки, даже, кажется, книжный клуб или что-то в этом роде. А с некоторых пор – тишина. Из-за меня?

Вопрос был задан ровным, деловым тоном. Но Эмили почувствовала, как у нее перехватило дыхание, а пальцы непроизвольно впились в складки белой скатерти.

Он понимал. Конечно, он все видел и все понимал. Глупо было надеяться, что этот человек что-то упустит.

– Вовсе нет, – выдавила она, надеясь, что голос не выдаст паники, – С чего ты взял?

– Эмили, – он глубоко вздохнул и откинулся на спинку стула, допивая свой бренди, – Ты так и не научилась хоть сколько-нибудь прилично лгать. Хотя причины твоего затворничества мне, в общем-то, понятны.

– Местное общество бывает утомительно, – пробормотала она, сама понимая, насколько жалко и неубедительно это звучит.

– Да, – неожиданно согласился он, и его губы тронула та самая знакомая, насмешливая полуулыбка. – Оно может вымотать кого угодно. Но тебе придется с этим что-то поделать.

Он поставил бокал на стол, рассматривая, как бликует стекло в свете свечей.

– Завтра воскресенье. Нас будут ждать в церкви. Держу пари, всем давно не терпится взглянуть на вернувшегося хозяина Крэмби-Холла.

Глава 4: На службе.

Утро воскресенья выдалось на редкость ясным и тихим. Солнце золотило крышу Крэмби-Холла, а в воздухе витала та особая, торжественная и одновременно волнительная тишина, которая бывает только перед тем событием, которое неизбежно окажет влияние на дальнейшую жизнь. По крайней мере так думала Эмили.

Она стояла у зеркала в своей спальне, в десятый раз поправляя складки голубого батистового платья. Несмотря на скромный покрой, сегодняшний наряд был для нее маленьким бунтом. Вместо привычного темного сукна – нежный цвет утреннего неба. Вместо строгой отделки – полоска тончайшего кружева на вороте и манжетах, да мелкая вышивка на лифе: синие васильки и желтые лютики, словно сорванные с ее собственного луга. Чопорной Эмили, предпочитавшей сливаться с обстановкой, сегодня по какой-то необъяснимой, тревожащей ее самой причине захотелось выглядеть чуть заметнее, чем обычно. Но ее смелости хватило лишь на платье. Напрасно Сара предлагала надеть новую шляпку, идеально подходящую в тон к платью, которую Эмили в каком-то приступе безумного легкомыслия купила в Лондоне еще прошлым летом, но так и не набралась смелости надеть, или сделать более изящную прическу, вместо обычного простого пучка, придававшего ей вместе с именно этим платьем чуть простоватый вид.

Несколько раз она спрашивала саму себя, зачем ей это. Но не смогла ответить. В последние дни она чувствовала себя такой расслабленной, как никогда прежде, чаще отдыхала, больше гуляла. Возможно, и при этой мысли щеки покрывал розоватый румянец, ей даже хотелось произвести впечатление. Вот только, для чего? Мысль была слишком опасной, чтоб углубляться в нее.

Ее пальцы сейчас чуть подрагивали, с трудом справляясь с крошечными жемчужными пуговицами на манжетах. Можно было позвать горничную, но сейчас она отчаянно нуждалась в одиночестве – чтобы собрать в кулак разбегающиеся мысли, подготовиться к неизбежному.

Она окинула себя в зеркале придирчивым взглядом. Отражение казалось ей бледным и напряженным. Она словно наяву слышала приглушенный шепот соседей, чувствовала на себе десятки любопытных глаз. И хуже всего – представляла себе взгляд сэра Альберта: полный немого вопроса и укоризны. Она все еще не дала ему ответа. Мысль о том, чтобы встретить его сегодня, заставляла сердце сжиматься от стыда и паники.

Хорошо, что они никогда не демонстрировали своих симпатий друг другу и вели себя скорей как добрые друзья. Для нее самой стало полной неожиданностью его предложение. Да и сэр Альберт скорей искал не страсть, а спокойную гавань. А раз так, она была уверена, что их отношения не стали достоянием общественности и можно было бы не бояться злых языков.

Легкий скрип двери заставил ее вздрогнуть. В зеркале, позади своего отражения, она разглядела Джозефа.

Эмили подсознательно ждала, что он вернется к старой своей привычке и явится в чем-то кричащем, неуместно роскошном. Но он был одет с подчеркнутой, почти аскетичной элегантностью: темно-серый сюртук безупречного кроя, белоснежная сорочка, светлый платок завязан совсем по-простому. Никаких золотых цепочек, вычурных жилетов, массивных брошей с огромными камнями. Только строгость, но не суровая, отличающая Джозефа-промышленника, а та, что и приличествует доброму прихожанину. Его рыжие волосы аккуратными волнистыми прядями обрамляли лицо, ниспадая на плечи. Он привлечет внимание, но впервые на ее памяти – не вульгарностью, а хорошим вкусом.

Секунду он молча стоял. Его взгляд скользнул по ее фигуре, оценивая от прически до узких манжет. Эмили замерла, ожидая его реакцию, и на мгновение ей показалось, что в отражении в его глазах мелькнуло одобрение.

Но уже через миг его лицо по какой-то неведомой причине исказилось ненавистью. Она уж и забыла, что он способен на такие эмоции. За прошедшую неделю он ни разу не позволял себе ничего подобного.

Эмили испуганно обернулась, но гримаса уже исчезла, словно ее и не было, оставив вместо себя холодное равнодушие. Хотя видение было настолько ярким, что по ее спине пробежал холодок.

– Я смотрю, ты уже готова, – произнес он.

Его голос звучал ровно, но в нем была странная, приглушенная горечь, будто он говорил о чем-то крайне неприятным, словно ее вид мог оскорбить его.

Эмили кивнула, сбитая с толку. Что могло вызвать такую реакцию? Платье? Прическа?

– Похвально, – ядовито усмехнулся он, предаваясь каким-то своим мыслям. – Ты тщательно подготовилась. Новое платье. Кружево. Цветочки. Мило. Я был бы крайне тронут, если бы не понимал, для кого предназначен этот наряд.

Он сделал шаг в комнату, претворив дверь, и пространство между ними вдруг наполнилось напряжением.

– Джозеф… – начала она, чувствуя, как краска стыда заливает ее щеки.

– Я не собираюсь с тобой ссориться, – он поднял руку в останавливающем жесте и приглушенно продолжил, очевидно, не желая делать их разговор достоянием прислуги, – Но позволь мне напомнить тебе одну простую вещь. Ты – моя жена. И мне очень хотелось бы верить, что, увидев сегодня своего мистера Как-его-там, ты не бросишься демонстрировать ему свой новый наряд, начисто забыв о приличиях.

– О чем ты говоришь? – выдохнула Эмили, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

– Я говорю о том, что мне не хочется выглядеть одураченным мужем перед всем графством, – он твердо чеканил слова. – Особенно когда моя жена сочла нужным надеть для этой встречи что-то особенное. Это оскорбительно. И не только для меня.

До нее стал доходить смысл его слов, а также причины, по которым лицо на мгновенье исказилось ненавистью, когда он только зашел. Да как он посмел думать о ней так низко?

– Вот как! – вырвалось у нее, – Тогда дай мне развод! И тебе не придется выглядеть обманутым мужем! У нас была договоренность!

Джозеф не дрогнул. Он лишь слегка изогнул рыжую бровь, и в его взгляде вспыхнули опасные огоньки.

– Договоренность? – повторил он, растягивая слово. – Эмили, дорогая, я прекрасно помню тот разговор, в котором ты – он выделил последнее слово, – упомянула развод. Я также помню, что не давал своего согласия, ничего тебе не обещал и не подписывал никаких бумаг. А между намерением и свершившимся фактом, как мне кажется, лежит пропасть. И пока она не преодолена, – он сделал театральную паузу, его взгляд скользнул по вышитым цветам на ее лифе, – ты – миссис Джозеф Эттвуд. Моя законная жена. И я буду крайне признателен, если сегодня ты об этом не позабудешь. И не выставишь нас обоих на посмешище, устроив сцену в стиле дешевого романа.

Он оттолкнулся от косяка и подошел так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, запах мыла и крахмала. Почувствовала тонкий, но не едкий аромат какой-то новой туалетной воды. Он не тронул ее, лишь заглянул в глаза, пытаясь прочесть в них подтверждение своих самых мрачных подозрений.

– На правах мужа я мог бы потребовать от тебя послушания, – уже значительно спокойнее сказал он, черты его лица смягчились, – Я мог бы приказать тебе. Никто не осудил бы меня за это, но я не хочу тебя запугивать. Я прошу тебя, не давать сегодня пищу для сплетен. Я и без того поставлен в унизительное положение, – с горечью заключил он.

Приготовившаяся к обороне Эмили вдруг застыла. Под маской холодности и колючего сарказма она с неожиданной, пронзительной ясностью вдруг увидела его боль, словно он обнажил перед ней душу. Наверное, впервые за маской дельца и грубияна, она смогла разглядеть живого уязвимого человека. Это обезоруживало, а потому она не позволила сорваться с губ тем грубым словам и упрекам, которые уже готовилась произнести.

– О каком унижении ты говоришь? – проговорила она без прежнего запала, – Никто же не знал о …, – она не нашла в себе сил закончить фразу, почувствовав стыд.

Джозеф невесело усмехнулся и покачал головой.

– Не будь столь наивна, Эмили, – проговорил он устало, – Подобные вещи в деревне скрыть невозможно. Я не знаю, при каких обстоятельствах было сделано предложение. Не знаю и не думаю, что хочу знать, что именно вас связывало. Хотя, – он сделал паузу и проницательно посмотрел на жену, – я все-таки надеюсь, что изучил тебя достаточно хорошо, чтобы верить, что ты не поощряла его и тем более не опозорила нас обоих. Но могу сказать точно: может быть, никто не знает наверняка, но определенно догадываются. И уж точно сплетничают. В деревне просто нет других занятий. И сегодня эти сплетни либо получат подтверждение, либо будут похоронены. Выбор, по большому счету, за тобой. Но только наберись смелости и скажи, какую роль уготовила мне: обманутого дурака или счастливого мужа. Я заслуживаю честности.

– Джозеф, я думаю, ты ошибаешься, – неуверенно возразила Эмили, пытаясь успокоить скорее себя.

– Ошибаюсь? Поверь мне, нет, – он вздохнул, как будто собираясь с силами сказать что-то очень неприятное, и обхватил переносицу двумя пальцами, как делал теперь частенько в минуты волнения, – Я не хотел тебе говорить, но, видимо, придется, – он глубоко вздохнул, – Даже до меня в Шотландии доходили слухи.

Эмили резко побледнела, краска сбежала с ее щек, оставив кожу прозрачной и хрупкой, как фарфор. На какой-то миг Джозефу показалось, что она сейчас лишится чувств. Несколько секунд ей потребовалось, чтобы прийти в себя, а Джозеф уже готовился в случае чего подхватить ее на руки, но взгляд стал осмысленнее. Она справилась с первым потрясением.

Убедившись, что жена не падает, он отступил на шаг. Его лицо снова стало холодной, бесстрастной маской.

– Я буду ждать внизу. Карета почти готова, – проговорил он, разворачиваясь к двери.

– Сколько у меня есть времени? – выдохнула Эмили.

Ее голос прозвучал чужим, приглушенным.

– Я думаю, не более получаса, – проговорил Джозеф, оборачиваясь и взглянув на каминные часы.

– Хорошо, позови ко мне пожалуйста Сару.

Он удивленно посмотрел на нее, но вышел, ничего не сказав, лишь тихо претворив за собой дверь.

Эмили осталась стоять, ее взгляд упирался в собственное изображение. Внезапная волна паники, острая и тошнотворная, накрыла ее с головой. Ей казалось, что все рухнуло. Ее репутация, ее с трудом выстроенная за полтора года спокойная жизнь, ее честь – все было разбито вдребезги жадными языками и любопытными взглядами. И ее беспечностью, чего уж кривить душой.

Она смотрела на нежно-голубое платье, и теперь оно казалось ей не нарядом, а постыдным знаменем, кричащим о ее преступном легкомыслии. Ей захотелось сорвать его, разорвать на лоскуты, спрятать подальше, облачиться во что-то безликое, темное, что позволило бы ей раствориться в полумраке церковных скамей и не привлекать ничьего внимания.

Но почти сразу же, сквозь панику, пробился острый, холодный луч рассудка. Привычка мыслить логически, выработанная в борьбе за поместье, взяла верх над эмоциями. Скромный, унылый наряд не избавит ее от пересудов. Напротив, он их подтвердит – будет выглядеть как жалкая попытка спрятаться, как признание вины. Как позорная тень женщины, запутавшейся в собственных чувствах.

Что же делать? Бежать? Отказаться от поездки? Это будет самой настоящей капитуляцией и даст пищу для сплетен на годы вперёд.

Нет.

Мысли беспорядочно метались, а затем как будто по волшебству выстроились во вполне определенное решение. Стыд и страх – это роскошь, которую она не могла себе позволить. Не сегодня. Ее положение было двусмысленным, но не безнадежным. Она – миссис Эттвуд, хозяйка Крэмби-Холла. И она должна вести себя соответственно. Не как затравленный зверек, а как уверенная в себе женщина. Джозеф абсолютно прав, впрочем, как и всегда. От того, как она себя поведет, сейчас зависит слишком многое.

Когда в дверь тихо постучали и на пороге появилась бледная, встревоженная Сара, Эмили уже стояла прямо. Ее плечи были расправлены, а в синих глазах, еще минуту назад полных смятения, теперь горел холодный, решительный огонь.