Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 42 страниц)
Глава 10: В Лондоне.
Столица встретила Джозефа привычным шумом и суетой.
Он высунулся из окна кареты, вдохнул влажный, пропахший дымом и конским навозом воздух и улыбнулся. Чертов город. Грязный, шумный, вечно спешащий. Как же он его любил.
Карета свернула с Сент-Джеймс-стрит, нырнула в поток экипажей и покатила в сторону Сити. Джозеф смотрел на знакомые улицы, и его охватывало то особенное чувство, которое он испытывал только здесь, в сердце делового Лондона.
За окном проплывали фабричные трубы, извергающие клубы черного дыма, тяжелые телеги, груженые углем и железом, мастерские с распахнутыми воротами, откуда доносился звон молотов и шипение пара. Ломовые извозчики правили громадными конными фургонами, битком набитыми тюками с шерстью или бочками с вином. Повозки поменьше сновали меж ними, не боясь ни сутолоки, ни грязи.
Воздух был густым, пропитанным копотью и гарью – но для Джозефа этот запах был слаще всего. Запах работы. Запах денег.
Он любил этот город. Любил его суету, его бешеный ритм, его бесконечную, кипучую энергию. Лондон не спал никогда – он дышал, хрипел, кашлял, извергая из недр фабричный дым, но продолжал двигаться вперед, грохоча по рельсам конок, исторгая паровозные гудки, оглашая улицы криками разносчиков и набережные – фырканьем пароходов на Темзе.
Здесь, в этом хаосе, он чувствовал себя живым. Здесь он вырос, пробился наверх, стал тем, кем стал. Кент был хорош для отдыха – тишина, свежий воздух, умиротворение. Но Лондон... Лондон был его стихией. Эта бешеная гонка, эта необходимость принимать решения за доли секунды, этот азарт, когда ты ставишь на карту все и выигрываешь… или идешь на дно. Он скучал по этому.
Он смотрел на проплывающие вывески банков и контор, на клерков, снующих с папками под мышками, и чувствовал, как внутри разливается привычное, почти забытое за время в Кенте деловое возбуждение. Сейчас он вернется в свою контору, сядет в кресло, и мир снова завертится вокруг него. Контракты, счета, переговоры – все это он упустил, но все это помнило его и ждало.
Рэндольф, как всегда безупречный, сидел напротив и что-то помечал в своем блокноте. Донал пристроился рядом с дверью – он умудрился задремать, уронив голову на грудь и тихонько посапывая. Джозеф покосился на него, но будить не стал. Пока в этом не было смысла.
Мысли об Эмили нахлынули внезапно, как всегда в последнее время. Он смотрел на серые, закопченные лондонские улицы, а видел ее. Она была бледней, когда прощалась с ним на крыльце три дня назад. Держалась молодцом, но он заметил. Как поморщилась, когда наклонилась поцеловать его. Как на секунду замерла, прижимая ладонь к губам.
Уже неделю, как она чувствовала себя не важно. Мучалась тошнотой, отказывалась от привычных блюд, бледнела, жаловалась на духоту – и это в середине осени – и стала больше спать.
Он посчитал. Середина октября. Прошел уже месяц с той ночи в хижине. Месяц, как они стали по-настоящему близки. Месяц, как он каждую ночь засыпал и просыпался рядом с ней.
Он не был наивным юнцом. Знал, о чем могут свидетельствовать подобные симптомы. И надеялся, что это не просто совпадение. Но Эмили ничего не говорила, а он не торопил. Лишь окружил ее заботой.
Заметив, что ее стало тошнить от некоторых запахов, он отказался от неизменных яиц с беконом на завтрак и рыбы с жареной картошкой, которую любил с детства.
А в спальню и библиотеку, где так любила читать жена, распорядился принести больше подушек.
И выписал из Мейдстона несколько новых романов, которые невзначай положил на видное место. Пусть развлекается, когда есть время.
Он прекрасно знал, к чему может привести их близость, и, если это действительно случилось – он будет только рад. Мысль о том, что внутри нее уже может расти новая жизнь, заставляла его внутренне подбираться. Он не покажет вида, конечно. Но будет следить. Присматриваться. И надеяться.
И, черт возьми, он уже прикидывал. Если подтвердится – бывшие покои Эмили, те, что на солнечной стороне, с окнами на розарий прекрасно подойдут в качестве детской. Они сообщались с их спальней через смежную комнату, а значит няня будет под контролем. К тому же там светло, просторно. Ни к чему ребенку ютиться в тесной, темной комнатке. Особенно, если потом появится еще один малыш. Переделать, конечно, придется: обои посветлее, мебель поменьше, никаких тяжелых портьер, чтобы пыль не собиралась.
Он никогда не говорил об этом вслух. Даже себе не очень хотел признаваться. Но отделать от этой мысли было невозможно. Она уже жила в нем, пустила корни, тихо проросла. Наследник. Или дочь. Без разницы.
Он никак не намекнул Эмили о своих подозрениях при прощании. Только взял ее за руку да сжал пальцы. Не хотелось ему оставлять ее одну, но отменить поездку в Лондон он не мог. А ехать с ним она отказалась, и, видя ее состояние, он не стал настаивать.
Лишь перед самым отъездом, уже стоя на крыльце, встревожился внезапной догадкой и отозвал Дэниэлса в сторону, чтоб распорядиться об охране.
Нормальный дворецкий, думал он с досадой, уже давно бы сам позаботился. Не нужно было бы ничего объяснять, напоминать, угрожать. Хороший слуга – тот, кто действует на упреждение, кто видит на два шага вперед и понимает, что от него требуется, без лишних слов. Да только где ж взять хорошего?
Джозеф вздохнул. Дэниэлс был опытен, но на этом список его достоинств исчерпывался. Его по каким-то неведомым ему причинам ценила Эмили, хотя лично сам Джозеф считал это блажью. Но, как они договорились когда-то, он не лез в ее взаимоотношения с прислугой и не видел смысла делать это сейчас, когда жена, возможно, и без его придирок слишком уязвима.
Дэниэлса вечно нужно было подгонять. Сам бы он никогда не подумал о безопасности миссис Эттвуд. Ни за что не понял бы, что жена угольного короля – потенциальная мишень для любого, кто захочет навредить. И что даже в тихом Кенте нельзя расслабляться. Джозеф повелся на эту мнимую безопасность провинциальной Англии – и сполна поплатился за свое легкомыслие.
Вот и приходилось объяснять. Доходчиво. С угрозами. Просто по тому, что иначе Дэниэлс не понял.
– Слушай меня внимательно, – сказал он тихо, но так, что у дворецкого мороз пошел по коже. – С моей жены – ни волоса не должно упасть. Куда бы она ни пошла – за ней следом должны идти два лакея. Крепких, с дубинками. Чтобы в любой момент знали, где она, что делает, с кем говорит. Если она будет возражать – не слушать. Скажешь: приказ хозяина. И не вздумай ее пугать. Если я вернусь и узнаю, что ее хоть на минуту оставили без присмотра или перепугали до смерти, – Джозеф сделал паузу, чтобы дворецкий проникся важностью следующих слов, – Я тебя уничтожу. Лично прослежу, чтобы в Англии тебя не ждало ничего хорошего. Уяснил?
Дэниэлс посерел.
– Уяснил, сэр.
– Так исполняй! Чего же ты ждешь?
Он уже отворачивался, намереваясь вернуться к жене, когда услышал:
– А что мне передать миссис Эттвуд? – спросил бледный дворецкий и пояснил, – Как мне объяснить, зачем к ней приставлены двое лакеев?
Джозефу потребовалась секунда или две, чтобы осмыслить этот бред.
– Ты издеваешься? Я должен придумать это за тебя? – взорвался он, – Переодень их в чертовых садовников! Да хоть принцесс! Скажи ей, что они… Дьявол! Да мне все равно! Убирайся!
Дворецкий исчез, а Джозеф выпрямился, одернул сюртук, и подошел к жене, которая хоть и не слышала весь разговор, но точно поняла, что муж отчитал ее дворецкого. Она была этим не довольна. Но уж лучше так, чем позволить Эмили проявлять излишнюю самостоятельность.
С удовлетворением он отметил, как через несколько минут из дома вышли трое лакеев и незримой тенью встали за спиной жены. По-видимому, Дэниэлс так проникся, что решил перестраховаться. Или просто испугался. Джозефу было без разницы – лишь бы все оставалось так. Он чуть успокоился, хоть досада от того, что приходится втолковывать прописные истины болвану, который должен был бы сам догадаться, никуда не делась.
Карета тем временем уже въезжала в Сити. Узкие улицы сменились широкими, вместо фабричных труб взору открылись строгие здания банков и торговых домов. Грязные дороги остались далеко в предместьях, карета теперь ехала по брусчатке. Экипажей стало больше, плотность движения выросла, извозчики переругивались, прокладывая себе путь.
– Сначала в контору, – бросил он, не глядя на спутников.
Рэндольф, сидевший ближе всех, постучал в окошко и передал распоряжение кучеру.
Вскоре они свернули на знакомую улицу, и карета остановилась у здания – неприметного, но дорогого, с массивными дубовыми дверями и бронзовой табличкой: «Джозеф Эттвуд и Ко».
Джозеф вышел, разминая затекшую ногу, и тяжело оперся на трость. Он стал ходить значительно свободнее, чем месяц назад. Мог даже пройти небольшое расстояние без трости. Но, как и говорил когда-то доктор Мэтьюз, хромота останется с ним навсегда.
– Рэндольф, – сказал он, не глядя на камердинера, – езжай в отель. Распакуй вещи. Ты свободен до вечера.
– Слушаюсь, сэр, – кивнул он.
Карета отъехала. Джозеф кивнул Доналу, и тот, казалось, не проронивший за весь день и двух слов, невозмутимо двинулся следом.
В приемной его не ждали. Клерки, до того лениво перекидывавшиеся фразами, при его появлении вскочили и замерли. Джозеф заметил, как несколько людей скользнули взглядами по его трости – и тут же отвели в сторону, надеясь, что он не заметил их любопытства. Кто-то побледнел, кто-то, наоборот, зачем-то покраснел, кто-то смотрел с плохо скрываемым ужасом. Определенно, его появление не осталось незамеченным и произвело впечатление.
Джозеф усмехнулся про себя. Все дело в трости и хромоте. Он почти свыкся с этими атрибутами своей новой жизни, но остальные видели его таким впервые. С удовлетворением он отметил, что так производит даже больший эффект, чем прежде. Хоть какой-то прок от этой чертовой штуковины.
Он пошел по коридору, отбивая тростью ритм. Стук – пауза. Стук – пауза. Люди шарахались, прижимались к стенам, расступаясь перед ним. Взгляды – быстрые, испуганные – то и дело падали на трость, на его хромоту, на лицо, которое, должно быть, выглядело мрачнее обычного, на шрам на лбу, который он и не думал прикрывать волосами. Все вокруг забегало, зашептало, засуетилось. Гремели стулья, шуршали бумаги.
Он не оборачивался. Пусть смотрят. Пусть боятся. Страх иногда не менее полезен, чем уважение.
– Отчеты за последние полгода, – бросил он, даже не глядя на дрожащего от волнения главного клерка, который выскочил ему навстречу. – Сводку по контрактам. Банковские выписки. Бухгалтерский баланс. Все. В мой кабинет через пять минут. Передашь с мистером Джойсом, – назвал он фамилию Томаса.
– Слушаюсь, сэр! – главный клерк подобострастно поклонился, будто надеялся, что Джозеф не заметит, как он пялился на его трость, и поспешил скрыться.
Он вошел в кабинет, в котором не был с того момента, как уехал в Шотландию, огляделся. Все на своих местах: тяжелые портьеры, массивный письменный стол, кресло, в котором он провел тысячи часов. Лишь шкафы, прежде снизу до верху забитые папками и бумагами, сияли девственной чистотой.
Хорошо, что Томас догадался оставить здесь все, как прежде. Джозеф не любил подобных перемен. Почему все не могут быть такими же, как он или как, к примеру, этот ирландец? Он покосился на Донала. Тот бесшумно пристроился у двери, сложив руки на груди – тень, которая не мешает, но всегда рядом. Интересно, о чем он думает?
Хотя какая, впрочем, разница? Он платит ему за кулаки.
Джозеф опустился в кресло, откинулся на спинку, попытался удобно пристроить ногу и понял, что ему не хватает низенькой скамеечки. Дома он уже привык к ней. Нужно будет завести здесь что-то подобное.
А потом он снова подумал о том, что не давало ему покоя уже месяц.
Эмили не выносила Лондон. Ни воздуха, ни шума, ни суеты. И в ее положении деревенская жизнь с ее тишиной, свежестью и размеренным ритмом – не каприз, а необходимость. Разумеется, роженицам полезнее в провинции, чем в этой копоти и духоте. Он сам ненавидел этот отвратительный рыжий туман, опускавшийся на город осенью, и вонь, доносившуюся с Темзы летом, но был готов мириться, потому что это составляло часть его жизни.
Его дела, вся его империя – здесь. В Сити. В контрактах, в шахтах, в переговорах. Он не мог управлять всем из Кента. Даже если объездить лошадь и нанять лучших управляющих – все равно потребуется его личное присутствие. Иногда – надолго.
Что делать? Он задавал себе этот вопрос уже в сотый раз.
Может, найти толкового управляющего? Того, кому можно доверить контору, переговоры, подписание бумаг? Чтобы самому не мотаться в Лондон каждую неделю, а приезжать, к примеру, раз в месяц?
Да где ж такого взять? Томас – единственный, кто справился бы, но он больше нужен на шахтах в Шотландии, иначе все усилия Джозефа пойдут прахом, а в следующем году «Глен-Айрон» должен был принести первую прибыль. Не разорваться же Томасу между Глазго и Лондоном. Даже Джозеф не может от него этого требовать.
Остальные... Он перебрал в уме кандидатуры и поморщился. Либо ловкачи, которым нельзя доверять, либо честные дураки. И не понятно, какая категория принесет бед больше. Ни одного, кто сочетал бы и ум, и порядочность, и понимание его методов.
Все равно придется мотаться. Хотя бы раз в неделю, а то и чаще. А это – полтора дня туда, полтора обратно, если дороги хорошие и кони резвее некуда. Если нет – и все три. Как это совместить с больной ногой, с усталостью, с желанием быть рядом с женой?
Да никак.
Он потер переносицу – головная боль всякий раз возвращалась, когда он думал об этом. Чертов Лондон. Чертов Кент. Как ему разорваться?
Джозеф вдруг с тоской подумал, что раньше было проще. Не потому, что было легче, а потому что не было ничего другого. А теперь... теперь он оставлял часть себя там, в Крэмби-Холле, и без нее здесь, в Лондоне, все стало каким-то пустым и бессмысленным. Даже воздух.
Будучи женатым человек, он чувствовал себя так, словно был холостяком. И ему это не нравилось.
Он откинулся на спинку кресла, уставился в потолок.
– Черт, – сказал он вслух. – Ну почему все не может быть просто?
Донал, по-прежнему стоявший у двери, даже бровью не повел. Ирландец привык, что хозяин разговаривает сам с собой.
Джозеф посмотрел на него – на эту коренастую, невозмутимую фигуру, которая молчала, когда нужно, и говорила, когда приказывали. И вдруг его прорвало.
– Что ты на меня уставился? – рявкнул он, хотя Донал даже не смотрел в его сторону. – Стоишь как истукан, только место занимаешь. Не видишь, я думаю? Мне твое присутствие сейчас не нужно. Проваливай.
Донал молча кивнул, не спрашивая, куда.
– Кофе принеси, – буркнул Джозеф, раздражаясь все больше. – И газету свежую. И распорядись, чтоб привезли обед из ресторана.
– Слушаюсь, сэр, – Донал бесшумно открыл дверь и вышел.
Джозеф остался один. Провел рукой по лицу.
Вот так всегда. Когда внутри все кипит, он срывается на тех, кто рядом. Донал – крепкий, стерпит. Но черт бы побрал эту досаду. Он чувствовал себя загнанным в клетку, где каждое решение вело к потерям. Оставить Эмили в Кенте – значит редко видеть. Везти в Лондон – значит рисковать ее здоровьем. Найти управляющего – невозможно. Мотаться – убьешься.
Он вновь потер переносицу, прикрыл глаза.
– Ладно, – сказал он себе, возвращая привычную маску спокойствия. – Разберемся.
Джозеф открыл глаза, услышав осторожный стук в дверь.
– Войдите.
Томас шагнул через порог, привычно кивнул, положил на край стола массивную папку с бумагами и поправил очки. Удивительно, как за два года из нервного, путающего бумаги молодого человека он превратился во второго человека в его империи.
– Сэр.
– Проходи, – Джозеф указал на кресло. – Ты сияешь как новенький шиллинг, значит у тебя хорошие новости. Выкладывай.
Томас сел, разложил на столе бумаги. Он выглядел немного самодовольно, но ему Джозеф был готов простить больше, чем любому другому.
– Я навел справки, как вы просили, сэр. О сэре Альберте Ласселле...
Джозеф подался вперед, положив локти на стол. Ну наконец-то…
Глава 10: В Лондоне. (2)
– Мне удалось кое-что выяснить, – нарочито скромно начал Томас, явно ожидая похвалы, и открыл верхнюю папку, углубляясь в свои записи.
Джозеф нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, еле сдерживаясь, чтобы не рявкнуть, торопя его.
– Он самозванец. – глядя в свою папку, продолжил молодой человек, – Его зовут Элвин Холт. Он бастард покойного сэра Ласселла…
Ему было десять лет, когда он увидел, как к дому подъезжает карета.
Расшитые ливреи на лакеях, на дверцах – незнакомый герб, а лошади так хороши, как ни у кого вокруг. Карета остановилась прямо напротив входа в их с матерью коттедж и оттуда вышел какой-то богатый господин.
От него пахло табаком и чем-то еще. Каким-то странным ароматом, как от цветка. Никто не пах так хорошо. И выглядел он столь внушительно, как никто из виденных до этого им взрослых, хотя он не был ни высок, ни грузен.
Он подошел к мальчику, игравшему камешками на крыльце, поднял его подбородок двумя пальцами и посмотрел на лицо. Мальчишка, обычно не отличавшийся робким нравом, замер, смущенный бесцеремонностью манер и богатством незнакомца. Он внимательно наблюдал за его реакцией.
Тот похоже удовлетворился видом ребенка, потому что улыбнулся, взъерошил его волосы в отвратительно-фамильярном жесте словно имел какое-то на это право, и, порывшись в кармане, вытащил оттуда горсть леденцов в яркой обертке, красных, желтых, зеленых, похожих на драгоценности.
Не произнес ни слова, но с уверенностью, словно дом был его, прошел во внутрь.
Элвин не стал есть леденцы. Только завернул в тряпицу и сунул в карман, чтобы потом припрятать. Даже в десять лет он знал: такие вещи не едят. Их копят. А людей, которые приезжают в таких каретах, запоминают.
Через несколько минут окно на кухне приоткрылось, и из него высунулась дрожащая мать. Она смотрела на Элвина, но не видела его. Взгляд ее был где-то далеко, внутри, наполненный чем-то, что он не умел пока распознать.
– Элвин, – голос ее сорвался, она прокашлялась и заговорила снова, уже резче, отрывистее. – Ступай к молочнику. Живо. И чтобы ноги твоей в доме не было, пока я не разрешу.
– Но я уже ходил утром, – начал было он, не понимая.
– Делай, что говорят!
Она захлопнула окно так, что оно задрожало. Элвин остался стоять на крыльце, сжимая в кулаке леденцы, и пытался понять, что только что произошло.
И было ли это то, о чем она без устали твердила сколько он себя помнил. И вдруг с холодной ясностью он понял: это случилось. Он дождался.
Он знал, что коттедж, в котором они с матерью живут, оплачивает какой-то господин. Точно так же, как и все остальное. Они не знали голода или нужды – в доме всегда была еда, дрова, одежда по размеру. Они жили лучше, чем большинство соседей.
Мать не работала и все время посвящала сыну.
Соседские мальчишки иногда дразнили его тем, что у него нет отца, а про его мать говорили такое, что нельзя повторить. Иногда он возвращался в слезах, и тогда она усаживала его на колени, баюкая в кольце своих теплых рук, пахнувших молоком и хлебом, и говорила-говорила-говорила…
О том, что он лучше всех их. Что эти мальчишки – с их грязными рубашками и глупыми играми – и в подметки ему не годятся. Что они и мизинца его не стоят.
О том, что его отец – важный человек, джентльмен. Что у отца есть деньги, дом, слуги, земли. Что он не какой-нибудь там лавочник или фермер, а настоящий лорд. И что однажды – она не говорила, когда, но «однажды» звучало как заклинание – он приедет за ним. Заберет его. И тогда Элвин больше никогда не вернется в этот коттедж, к этим мальчишкам, к этой жизни.
О том, что ему, Элвину, уготовано блестящее будущее. Что он будет учиться с лучшими учителями, носить лучшую одежду, есть лучшую еду. Что он станет важным человеком, и тогда те, кто смеялся над ним, будут кланяться и завидовать.
Она продолжала говорить, пока ее монотонный, не лишенный приятности голос, не превращался в колыбельную, пока слезы не высыхали, кулаки не разжимались, а веки не тяжелели. И Элвин верил. Потому что мать никогда ему не врала. Потому что каждую ночь она ложилась к нему, гладила по голове, шептала и рисовала картины будущего, которое он уже считал своим.
Он ждал. И считал дни до того, когда за ним приедет отец и заберет к себе. Туда, где у него будут слуги, лучшие учителя, красивая одежда.
Где все будут ловить каждое его слово. Где любое его желание будут исполнять, не смея отказать. Где никто не посмеет смотреть на него свысока или перечить. Где будут бояться одного его недовольного взгляда.
Элвин вприпрыжку бросился выполнять поручение – хотелось показать неведомому гостю, какой он понятливый и сметливый. Он вернулся лишь тогда, когда солнце, миновав зенит, начало медленно клониться к закату, удлиняя тени деревьев и окрашивая их в густые, красновато-золотистые тона.
Но и тогда ему пришлось слоняться поблизости – то прислониться к покосившемуся забору, то присесть на корточки у дороги, вычерчивая прутиком бессмысленные узоры в пыли – чтобы не пропустить тот миг, когда его позовут.
Мысли его метались: то он представлял, как незнакомец уедет, даже не попрощавшись, оставив все как прежде; то вновь прокручивал в голове момент, когда тот поднял его подбородок двумя пальцами, и теперь этот жест не казался отвратительно-фамильярным. Напротив – от этого воспоминания внутри разливалось что-то странное, щекочущее, похожее на гордость.
И вот незнакомец наконец вышел – неторопливо, с видом человека, который никуда не торопится, потому что это мир должен ждать его, а не наоборот. Он окинул двор беглым, хозяйским взглядом, заметил прижавшегося к забору мальчишку и коротким, властным жестом подозвал его. Элвин, сам не понимая, как это вышло, сорвался с места и подбежал, уже чувствуя, что жизнь его теперь сделает крутой поворот.
Богатый господин представился его отцом и сообщил, что забирает его – Элвина – с собой.
На крыльцо вышла мать. Она держалась с трудом – плечи ее поникли и вздрагивали, губы были плотно сжаты, словно она боялась, что любое сказанное слово разобьет хрупкую иллюзию, которую она столько лет выстраивала.
В руках у нее был узел с вещами – аккуратно сложенная, добротная одежда – и плетеная корзинка с кое-какой едой: краюхой хлеба, завернутой в чистое полотенце, парой яблок, небольшим куском сыра. Все, что она смогла наскоро собрать сыну в дорогу.
Элвин смотрел на нее и вдруг с острой определенностью осознал: они теперь из разных миров. Ее мир пах молоком, хлебом, яблоками – теми самыми деревенскими, домашними запахами, которые он впитывал с пеленок и которые до сегодняшнего дня казались ему единственно возможными. Здесь, рядом с отцом, от которого исходил дым дорогой сигары и тот самый неуловимый, сладковатый аромат, похожий на запах тепличных цветов, все было иначе.
И эти запахи – незнакомые, чуждые, манящие – вдруг стали для него знаками нового мира, мира, куда матери не было входа. С ее деревенскими замашками, с ее узлом тряпья, с ее корзинкой еды, которую здесь сочтут нищенской подачкой, она останется там – в прошлом. А он уедет в будущее. И между ними отныне пропасть, которую не перепрыгнуть, не перешагнуть, не перекрыть никакой сыновней любовью.
Богатый господин даже не взглянул на нее. Он бросил коротко, не поворачивая головы, словно обращаясь к пустоте:
– Убери тряпье. Еду оставь – не нужна. И не мешай.
Мать замерла, прижав узел к груди. Глаза ее наполнились непролитыми слезами, но она не проронила ни слова. Только кивнула – коротко, покорно, как кивают тем, кому не смеют перечить. И, чуть помешкав, попятилась назад, в темноту приоткрытой двери, будто боялась, что, если не послушает, весь ее тщательно выстроенный мир рухнет.
Элвин смотрел на это с каким-то странным, двойственным чувством. Ему было жаль мать – но лишь самую малость, где-то очень глубоко внутри. Как бывает жалеешь котенка, которого сам должен утопить – жалость есть, но она где-то на поверхности, а внутри уже все решено, рука занесена, и знаешь, что не остановишься.
Гораздо сильнее в нем говорило другое: вкусная еда, о которой она столько лет твердила – теперь его; лучшая одежда, о которой он мечтал, засыпая под ее убаюкивающие рассказы о блестящем будущем – тоже станет его.
И даже этот резкий, пренебрежительный тон отца, его властные жесты, его уверенность в том, что весь мир должен подчиняться его прихотям – все это вдруг перестало казаться обидным, а стало казаться единственно правильным.
Теперь сам Элвин был частью этого мира. Мира, где не спрашивают – где приказывают. Где не благодарят – где берут. И что теперь ему следует как можно скорей порвать с этим глупым деревенским миром матери и окунуться в мир отца, перенять его манеры, язык и запахи.
Все, о чем она говорила столько лет, обретало наконец смысл. Смутные обещания превращались в плоть и кровь. Он, Элвин, сын этого важного человека, скоро сядет за один стол с такими же важными людьми, будет есть с серебряных тарелок, носить сюртуки из тонкого сукна, дышать воздухом, пропитанным дорогими ароматами, и никто – слышите, никто! – не посмеет ткнуть в него пальцем и прошептать: «Безотцовщина».
Лакей в расшитой ливрее – еще одна деталь из будущего, которое наконец-то становилось настоящим – помог ему взобраться в карету. Элвин сел рядом с отцом; кожаные подушки мягко приняли его тело, пахло дорогим деревом и тем самым цветочным ароматом, который теперь навсегда станет запахом его новой жизни.
Отец даже не взглянул на него – сразу уткнулся в какие-то бумаги, и Элвин понял, что так и должно быть. Его место – рядом, но позволять себе лишнего не следует. Он молча уставился в затянутое легкой дымкой окно, за которым проплывали окрестности, мельком глянул на мать, вышедшую на крыльцо теперь, когда карета отъехала, с все еще унизительным узлом тряпья и корзинкой с едой, слишком простой для такого, как Элвин. Она скоро станет чужой. Уже становится. И, чего уж скрывать, ему было все равно.
И впервые в жизни он почувствовал холодное, колючее удовлетворение – такое, какое испытывает человек, который после долгой, изнурительной дороги наконец-то ступил на порог дома, где ему и положено быть.
Единственное, что омрачало это почти совершенное счастье – мысль о мальчишках, столько лет дразнивших его безотцовщиной. Они никогда не узнают, насколько он теперь выше их. Они так и останутся в грязи своих дворов, в вечной погоне за пенни, в мире запахов молока и хлеба – а он... он едет в свое будущее. И это будущее обещает быть блестящим.
Как и было обещано.
