Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 42 страниц)
Глава 2: В поместье.
Обычно, едва Эмили переступала порог своей комнаты, к ней тут же приходила Сара – ее личная горничная, расторопная, хоть и молоденькая девочка, которой едва минуло шестнадцать лет. Несмотря на юный возраст, справлялась она превосходно. Возможно, в Лондоне ее навыков было бы недостаточно, но здесь, в провинции, Эмили, и без того никогда не отличавшаяся требовательностью, не видела смысла в каких-то ухищрениях.
С некоторой тревогой Эмили вспоминала ее миленькое, серьезное лицо, большие доверчивые глаза и по-девичьи тонкую фигуру. Возможно, Джозеф, если он в самом деле, как продемонстрировал это в лесу, так падок на хорошеньких служанок, обратит свое внимание и на нее. Но Эмили постаралась прогнать навеянный ревнивыми мыслями образ. Она не будет, подобно другим обезумевшим женам, отсылать девушку куда-нибудь или устраивать сцены. И потом, если все-таки ее супруг обратит на Сару внимание, она найдет способ защитить ее, а заодно получит дополнительные аргументы в пользу развода. Не для суда, буде такой состоится, а для самой себя.
Обычно Сара уже через пять минут появлялась с медным тазом теплой розовой воды, мягкими полотенцами, помогала смыть дорожную пыль и усталость, сменить запыленный наряд на чистое, отглаженное платье, пропитанное запахом сушеных лаванды и мяты, которыми она перекладывала белье. Потом она расчесывала длинные, спутанные после дороги волосы хозяйки.
Сейчас же Эмили пришлось ждать ее никак не меньше получаса. Она уже собиралась отправиться на ее поиски сама, рискнув покинуть свое убежище и не ощущая себя готовой к тому, как Сара все-таки пришла.
На лице застыло испуганное выражение, а сама девушка, будучи и без того робкой, была мертвенно-бледна от ужаса. Ее руки дрожали, когда она несла таз с водой, и вода в нем расплескивалась, оставляя мокрые пятна на полу. Побелевшая губа была закушена.
– Боже мой, Сара, что случилось? – не обращая внимания на мокрые лужи, которые оставляла горничная, с тревогой спросила Эмили.
Ей еще никогда не приходилось видеть Сару в таком состоянии.
Причину паники девушки Эмили поняла сразу же, как только та начала свой рассказ.
Едва переступив порог дома, ее муж распорядился собрать всю прислугу – от невозмутимого обычно, но уже порядком посеревшего от тревоги, мистера Дэниэлса до самого юного кухонного мальчишки – прямо в главном холле.
Он ходил между ними как генерал среди войск, хотя, упоминая Джозефа, уместнее было бы сказать – как фабрикант, нагрянувший с внезапной проверкой в цех. Короткие, отрывистые вопросы сыпались на каждого: имя, должность, круг обязанностей. Пространные рассуждения, заминки и неуверенность начинали раздражать его. И хоть он пытался сдерживать свой нрав (удивительно тактично для Джозефа) прислуга чувствовала, что хозяин не в полной мере удовлетворен всеми ответами.
«Можно было бы сделать это деликатнее», – пронеслось в голове у Эмили, пока она слушала. Но тут же мысленно поправила себя. Джозеф, казалось, не знал, что такое деликатность и мягкость. Его методы были грубы, прямолинейны и шокирующе эффективны, но абсолютно пугающи для всех, кому удавалось впервые столкнуться с ними. Чудо, что он не кричал и не уволил никого за первый же час пребывания в Крэмби-Холле. Может быть ему удалось хоть чуть-чуть обуздать свою вспыльчивость за эти полтора года?
Сара, все еще бледная, с дрожащими руками, продолжала свой рассказ, и картина вырисовывалась все яснее.
Внимание мистера Эттвуда, бродившего между рядами слуг, тем временем привлек грум, Билли, – долговязый, веснушчатый паренек лет четырнадцати, который обычно возился на конюшне. Увидев его среди кухарок и горничных, Джозеф замер как вкопанный.
– Вы, – его голос, ровный до сих пор, приобрел стальной оттенок. Эмили живо представила, как кровь отливает от лица мальчишки, делая его веснушки еще более заметными. – Грум?
– Д-да, сэр, – неуверенно выдавил из себя Билли, как будто сомневаясь в этом.
– И что, по установленному здесь порядку, входит в обязанности грума? – должно быть в любимой язвительно-ядовитой манере, которую так хорошо помнила Эмили, поинтересовался ее супруг.
– Уход за лошадьми, сэр, – прошептал мальчик.
– Тогда что, черт возьми, вы делаете здесь? – голос Джозефа был обманчиво спокойным.
Пока.
Последовало тягостное молчание. Эмили могла представить, как Билли в эти секунды тысячу раз проклинает свою судьбу.
– Мой конь, – продолжил Джозеф, растягивая слова, словно разговаривая с непроходимым тупицей, – тот самый, на котором я только что прибыл, был вверен вашим заботам. А вы вместо исполнения прямых обязанностей предпочли прохлаждаться здесь.
– Но, сэр – несчастный мальчишка попытался возразить, еще не осознавая, что роет себе могилу поглубже, – Мне было приказано явиться сюда.
Наступила тишина. Та самая, что бывает перед взрывом. По словам перепуганной Сары, следующий выкрик мистера Эттвуда был слышен, должно быть, всему Кенту, хотя из своей комнаты Эмили не уловила ни звука.
– Я что, должен разжевывать каждому, какие из моих приказов следует исполнять в первую очередь?! – прогремел он. Это была не истерика – лишь чистая ярость от столкновения с вопиющей, по его мнению, глупостью. – Разумный человек понимает это без слов! Чтоб духу вашего здесь не было! Вон!
Лицо Билли покрылось безобразными красными пятнами. Не дожидаясь повторения, он, спотыкаясь, бросился прочь, в сторону конюшни, под оглушительную, хоть и безмолвную, тишину потрясенных слуг.
Разумно было предположить, что после этой выволочки прислуга станет отвечать на вопросы хозяина еще более сбивчиво, запинаясь и путаясь. Так и произошло. Джозеф мрачнел все больше, явно проявляя раздражение и нетерпение.
И вот, наконец, очередь дошла до Сары. Узнав, что эта бледная, дрожащая девушка с почти бескровными от волнения губами – личная горничная его жены, Джозеф не сорвался на крик. Возможно, пощадил ее чувства, принимая во внимание, что она девушка, и сдержался. Но его голос, ставший тихим и приглушенным, от этого не звучал менее убийственно.
– И позвольте поинтересоваться, – произнес он тоном, каким прокурор мог бы зачитывать обвинение подсудимому на суде, – почему вы находитесь здесь, а не в покоях миссис Эттвуд, помогая ей после дороги?
Он выдержал небольшую паузу.
– Вас же наняли именно для этого? – закончил он ледяным тоном, прежде чем отрезать, – Наверх. К вашей хозяйке. Сию же минуту!
Глава 2: В поместье. (2)
Все, что оставалось бедной Саре, – это стоять, открывая и закрывая рот в немом, беспомощном ужасе. Любые слова застревали в горле комом стыда и страха. Ни попытки оправдаться, ни единого слова, чтоб как-то защитить себя – все потонуло в животном ужасе перед этой незнакомой, сокрушительной силой.
Она просто развернулась и спотыкаясь, едва не падая и путаясь в собственных юбках, побежала прочь по лестнице, чувствуя на спине пристальный, тяжелый взгляд хозяина, способный, как выяснилось, поселить тревогу и растерянность даже в душе столь искушенного и невозмутимого человека, как мистер Дэниэлс.
Рассказывая обо всем Эмили, Сара не сдержалась и разрыдалась, всхлипывая в ладони. Для Джозефа подобный тон был обычной деловой манерой – так, и даже более несдержанно, он разговаривал с любым, кто казался ему нерасторопным или недостаточно сообразительным. Это была не вспышка гнева, а всего лишь требования, высказанные в привычной жесткой манере, призванные навести порядок в соответствии с его собственными представлениями.
Но прислуга Крэмби-Холла, привыкшая к размеренному, пусть и чуть сонному ритму поместья, еще не знала этой его черты. Эмили с горечью представила, как ближайшие дни наполнятся испуганными перешептываниями в коридорах, укоризненными взглядами и, возможно, тихими требованиями расчета от самых чувствительных и наименее нуждающихся в этой работе.
Она всегда поражалась этому контрасту: как муж, правивший своей империей железной рукой, не зная серьезных поражений, терпел полное фиаско во всем, что касалось управления домом. Его методы, возможно, пригодные для шахт и контор, здесь выглядели как грубые, топорные попытки вмешаться и разрушить до основания то, что и без него работало.
А для Сары, выросшей в простой, пусть и бедной, но предсказуемой среде, где хозяйский гнев был редок и понятен, эта ледяная, безличная ярость прозвучала как окончательный и бесповоротный приговор. В испуганном воображении уже вырисовывалась безрадостная картина: утром ее, бесцеремонно выпроводив за ворота с узелком жалкого скарба, оставят одну на большой дороге – без гроша в кармане, без спасительных рекомендаций, обрекая на ту самую беспросветную нужду, от которой эта служба когда-то спасла ее и дала надежду на хоть и не блестящее, но сытое и честное будущее.
Эмили мягко, но твердо взяла заплаканную девушку за плечи, заставив ее поднять взгляд.
– Успокойся, Сара, – ее голос звучал ровно, почти бесстрастно, чтобы внушить служанке уверенность, которой той так отчаянно не хватало сейчас. – Ты моя личная горничная. Твои обязанности и твоя работа находятся в моем ведении. Отчитываться ты будешь только передо мной. Мистер Эттвуд может иметь свое мнение, но распоряжаться тобой могу только я.
Она видела, как тонкие плечи девушки под ее ладонями продолжали вздрагивать. Сара была чересчур впечатлительна и юна – а потому грубость, привычная для шумных доков или душных контор Сити, здесь, в тишине кентской усадьбы, оборачивалась для этой милой, деревенской девочки настоящим кошмаром. Впрочем, для любого из прислуги, привычного к тихому, размеренному провинциальному укладу, Джозеф с его неуемной энергией, непомерной требовательностью и желанием, чтобы окружающие читали его мысли, покажется настоящим тираном.
Успокаивая Сару, она ловила себя на мысли, как важно сейчас сохранить серьезное лицо, не сказать ничего лишнего и ни в коем случае не подорвать авторитет мужа – каких бы глупостей тот ни натворил. Если Джозеф почувствует, что прислуга игнорирует его распоряжения, и не дай бог решит, что это с ее молчаливого одобрения, войны не миновать. А в открытом противостоянии он куда опытнее и беспощаднее нее самой.
Кроме того, с детства ей внушали неписаный закон: перед слугами супруги должны демонстрировать единение. Разногласия, ссоры, горечь – все это должно оставаться за плотно закрытыми дверьми семейных покоев. Давать пищу для перешептываний на кухне, для косых взглядов и глухих усмешек – верх неприличия и слабости.
Но нельзя было и позволить ему превратить Крэмби-Холл в очередную фабрику, где каждый будет трепетать перед его окриком. Подобная атмосфера совсем не годилась для дома, а Эмили по праву гордилась мягкой, спокойной, уютной обстановкой, царившей в поместье, где так приятно проводить дни.
В глубине души, однако, теплилась упрямая надежда. Она не верила всерьез, что Джозеф захочет вникать в домашние хлопоты. Он не проявлял к этому ни особого интереса, ни талантов в Лондоне. И потому в свое время именно она, не будучи ни его невестой, ни женой взялась распоряжаться в особняке в столице. И, нужно отдать должное, справлялась она с этим куда лучше. По крайней мере, вечных придирок стало меньше, а сам Джозеф, не занятый ежедневными разборками с прислугой, казался спокойнее, почти умиротвореннее.
И здесь будет то же самое. Через несколько дней, устав от домашних хлопот, Джозеф займется традиционно мужскими делами, в которых разбирается не соизмеримо лучше, – беседой с управляющим и арендаторами, налаживанием производства сидра, осмотром стад овец, а ей оставит сугубо женские обязанности – благоустройство дома и сада. Ну, и ее дорогую лесопилку, разумеется.
При мысли о ней, Эмили в глубине души, хотя никогда не призналась бы в этом ни себе, ни другим, понадеялась, что Джозеф оценит по достоинству ее успехи на этом поприще.
В любом случае – скоро он уедет. Его кипучая, ненасытная натура не вынесет провинциального затишья надолго. В Лондоне и Йоркшире его ждут неотложные дела, в Шотландии – шахты. Скоро железная дорога, очередной контракт или скандал на бирже захватят его внимание, и он покинет Крэмби-Холл, оставив ее вновь наедине с ее тихой, упорядоченной, правильной жизнью, которую она так ценит.
Кроме того… И это было самое важное…
Ей следует сегодня же, не откладывая, поговорить с ним. Прямо и честно. Сэр Альберт Ласселл обещал навестить ее через несколько дней, чтобы услышать окончательный ответ. Не в ее правилах было набивать себе цену, как какой-нибудь легкомысленной кокетке, и дурить голову поклоннику месяцами, не говоря ни «да», ни «нет». Следует к его приезду обговорить все с Джозефом и прийти к какому-то решению.
Хотя… что тут решать? Мысль пронзила ее с ясностью, от которой на мгновение перехватило дыхание. Она уже знала свой ответ сэру Альберту. Тот всегда вел себя безупречно, и уж никогда не стал бы запугивать прислугу, пытаясь утвердить свою власть. Тот всегда вел себя благородно, никогда не выходил из себя и был неизменно вежлив и уж конечно не стал бы разыгрывать в лесу пошлые комедии в попытке соблазнить первую попавшуюся служанку. С ним ее ждет спокойная, умиротворенная сельская жизнь.
– Приведи себя в порядок, – как можно более мягко сказала она Саре и улыбнулась самой ободряющей своей улыбкой. – Возвращайся скорей. Мне не обойтись без твоей помощи.
Отпустив девушку, Эмили прислонилась лбом к окну, глядя на залитый медовым светом угасающего дня розарий. Полтора года назад это были чахлые, умирающие под слоем снега кусты с разбитым фонтаном и изуродованными дорожками.
Но теперь она могла гордиться собой.
Заботливые руки садовников по ее распоряжению и под ее неусыпным контролем высадили десятки новых кустов, проложили новые тропы в саду, засыпав их гравием, избавились от треснувшей гранитной чаши, заваленной мусором, по центру. До былого великолепия, который царил в розарии при жизни ее матери было еще далеко, но Эмили не собиралась останавливаться на достигнутом.
В ее планах, аккуратно записанных в кожаную тетрадь в кабинете, значилось многое: уютные беседки, увитые диким виноградом, где можно будет укрыться с книгой в летний зной или принимать дам из местного благотворительного рукодельного кружка; небольшой, зеркальный пруд с порхающими над ним стрекозами, где в глубине будут плавать золотые карпы, а на поверхности раскроются кувшинки.
Она глубоко вздохнула. Каким бы ни был предстоящий разговор, она уже не та, потерянная душа, какой была полтора года назад. Под ее рукой поместье расцветало, восстанавливалось после ущерба, нанесенного пьянством и неумелым управлением ее отца. Арендаторы ее ценят, лесопилка начинает приносить доход. Она не тот жалобный, загнанный зверек, каким была когда-то. Она уверена в себе, умна, со временем способна стать совсем независимой.
Вот только почему руки предательски дрожат при одной мысли об этой встрече? И почему сердце, стоило ей лишь на миг вспомнить то, что произошло в лесу, начинало биться с такой бешеной, постыдной частотой, будто бы снова отдаваясь в плен тем же жгучим прикосновениям? Это воспоминание было одновременно ужасно и сладко, оно прожигало ее изнутри стыдом и заставляло кровь бежать быстрее. Тут же вспомнились его руки, бесстыдно ласкающие ее тело. И при одной только этом воспоминании она снова словно наяву почувствовала их на себе, а низ живота тут же предательски сжался тугой, тяжелой волной. Она ненавидела эту свою слабость, эту мгновенную отзывчивость на его движения, которые с самого начала были вовсе не целомудренны.
Сэр Альберт никогда не вызвал бы в ней ничего подобного. Он был слишком благороден, целомудрен и сдержан, чтобы унизить ее этой животной страстью, этой постыдной похотью, свойственной животным, и это лишь подчеркивало порочную натуру Джозефа.
От этих мучительных мыслей ее отвлек робкий стук в дверь. Вошла Сара. Теперь она выглядела иначе: лицо было умыто, волосы аккуратно поправлены под чепцом, в осанке читалась неловкая решимость. Следы слез еще отпечатались легкой припухлостью на веках и краснотой у переносицы, но паники в глазах больше не было. Вместо нее – сосредоточенная, почти мучительное желание угодить, будто девушка пыталась каждым своим движением, каждым безупречно выполненным поручением загладить прежние оплошности, которых по сути не было.
Она помогла хозяйке облачиться в домашнее платье – до аскетизма простое, строгое, жемчужно-серого оттенка, с глухим и до невозможности узким, закрывающим ключицы воротником и длинными, такими же узкими рукавами. Ни кружев, ни лент, ни отделки, ни вышивки. Наряд, в котором она напоминала не то слушательницу грамматической школы, будь оно темнее, не то гувернантку.
Эмили поймала на лице Сары тень искреннего удивления – обычно для вечера, даже без гостей, хозяйка выбирала что-то чуть более нарядное. Но сегодня она поставила своей целью выглядеть как можно более невзрачно, и именно это платье отвечало всем требованиям. Она старалась одеться так, чтоб полностью вытравить из памяти свое легкомысленное поведение и провести черту между Мэри и Эмили.
И насколько ей запомнилось, Джозеф терпеть не мог подобный фасон и этот безликий серый цвет.
«Пусть не ждет, что я стану для него рядиться в шелка и увешивать себя фамильными драгоценностями с головы до ног, как последняя дурочка, жаждущая внимания! Пусть видит ту самую старомодную, чопорную серую мышку», – мстительно думала она, пока Сара застегивала мелкие пуговицы у нее на узком лифе.
Когда туалет был завершен, а волосы убраны в тугой, невыразительный узел, Эмили сделала глубокий вдох, выпрямила спину и отдала следующее распоряжение. Голос ее звучал чуть громче, чем нужно, выдавая внутреннее напряжение:
– Передай, чтобы обед подали в малой столовой. На два прибора.
Именно в той самой комнате, где полтора года назад, в тягостном, морозном полумраке, Джозеф отчитал ее и выразил свое разочарование ее поступками. С тех пор она ничего в ней не меняла. Мебель стояла на тех же самых местах, те же занавеси висели на окнах, тот же ковер лежал на полу. Специально для столовой в Лондоне было заказано несколько одинаковых скатертей, точь-в-точь как та, что была на столе в тот памятный день.
Казалось, Эмили намеренно оставила здесь все, как было, чтоб никогда не дать забыть себе о том унизительном дне. Располагай она большим временем или знай наверняка, что Джозефу вздумается вернуться в Крэмби-Холл, она непременно приказала бы кухарке приготовить тот же самый яблочный пирог с корицей, как тогда. Но Джозеф, Бог знает по какой причине, должно быть из-за отсутствия должного воспитания или грубых, совершенно бестактных манер, и не подумал предупредить ее о своем приезде.
Она давно не переступала порог этой комнаты. Но сейчас чувствовала, что ей, как никогда, необходимо напоминание о том самом дне.
Глава 2: В поместье. (3)
В малой столовой было душно. Глухие, темно-синие портьеры, наглухо задернутые на окнах, не пропускали ни единого луча закатного солнца, ни вечернюю прохладу. Воздух стоял тяжелый, насыщенный запахом старого дерева, воска и легкой пыли, которая свойственна любой комнате, которую хоть и убирали, но которой никогда не пользовались.
На столе, застеленном безупречно-белой скатертью с тонкой синей каймой, стояли два прибора: один – во главе стола, другой – по левую руку. Серебряные ножи и вилки тускло поблескивали в скудном свете свечей, чье пламя даже не колыхалось в застоявшейся атмосфере комнаты, даря полумрак.
Когда Эмили вошла, Джозеф уже сидел во главе стола, рассчитывая по-видимому, что она сядет рядом. Его рыжие волосы казались темнее, почти медными, в полумраке тускло освещенной комнаты. На загорелом лице резче выделялись скулы и упрямая линия подбородка.
На нем был все тот же запыленный дорожный наряд – свободная льняная рубашка с чуть расстегнутым воротом и светлые брюки, в которых он появился в лесу. Эмили про себя еще раз отметила, что даже с дороги, в пыли – он выглядит гораздо изящнее, чем в Лондоне, нацепив на себя бархат, кружево и ленты. Интересно, как скоро он сменит эту небрежную элегантность на свои вычурные, пестрые, абсолютно безвкусные наряды?
Перед ним лежали какие-то бумаги, которые он читал, ожидая ее, не желая впустую тратить время. Но при появлении супруги он тут же отложил их на столик, который стоял рядом и который был, очевидно, принесен сюда по его приказу. Выглядел он расслабленно, по-хозяйски и вовсе не чувствовал себя здесь чужаком.
И именно это ее и взбесило.
– Надеюсь, ты в курсе, – без излишних церемоний начала она ядовито, занимая свое место напротив мужа, и резким движением позвонила в колокольчик, вызывая лакея, – что к обеду в приличном доме принято переодеваться. Или ты так много времени провел в Шотландии, что перенял их дикарские привычки?
Ее голос прозвучал грубее, чем она хотела. Эмили вовсе не планировала поддаваться эмоциям, но отступать было поздно. Один вид по-хозяйски развалившегося на стуле, абсолютно спокойного мужа, вертевшего в длинных тонких пальцах бокал с вином, в той самой комнате, где он когда-то унизил ее, мгновенно вывел ее из равновесия.
– Передвиньте пожалуйста прибор, – обратилась она к лакею, который зашел в комнату, указывая на место прямо перед собой.
Слуга, бросив взволнованный взгляд, принялся исполнять распоряжение и через несколько минут ушел.
– И тебе доброго вечера, Эмили. – наконец произнес Джозеф, когда они остались вдвоем, – Помнится, раньше ты была куда снисходительнее к шотландцам и не считала их дикарями. Интересно, – его взгляд стал пристальным, изучающим, – эта реплика – желание досадить лично мне или чье-то постороннее, дурное влияние?
Он чуть помолчал, выдерживая паузу, пристально рассматривая ее лицо.
– Что касается, моего дорожного костюма. Рэндольф со всем багажом едет следом. Пожалуйста, проследи, кстати, чтобы его должным образом устроили. Судя по всему, он прибудет не раньше, чем глубокой ночью. А до той поры тебе придется терпеть мое общество в том виде, в котором я есть.
Эмили уже открыла рот для гневной тирады, возмущенная его намеком на чье-то влияние, но дверь в этот момент открылась. На пороге, бледный как полотно, замер лакей с серебряной супницей в руках. Он бросил растерянный взгляд на хозяйку и на хозяина в дорожной одежде, затем принялся разливать по тарелкам ароматный куриный бульон с травами. Запах хорошо знакомой еды немного поднял ей настроение
С мрачным удовлетворением Эмили подумала, что для Джозефа, привыкшего на обед есть ростбиф или отбивные, столь легкий суп покажется недостаточным.
«Сам виноват – надо было следовать хорошему тону и предупредить о своем приезде», – мысленно бросила она ему упрек.
Эмили посмотрела на мужа, но тот к ее досаде не выказал никаких признаков неудовольствия. Казалось, еда вовсе не занимала его. Его взгляд медленно, оценивающе скользнул по ее жемчужно-серому, аскетичному платью с глухим воротником. Но обратился к ней он только тогда, когда за слугой закрылась дверь.
– К слову, глядя на твой выбор туалета, я вижу, что ты тоже не слишком-то старалась. Нарочитая невзрачность, – заметил он, и уголок его рта пополз вверх. – Но должен отметить, милая жена, даже этот наряд замечательно обрисовывает твою фигуру. Следовало надеть что-то более бесформенное, что не дает представления о твоей фигуре настолько хорошо, чтобы не выделяться. Попытка продемонстрировать свой протест не удалась. Ты лишь привлекла мое внимание.
Щеки Эмили вспыхнули от двусмысленного колкого комплимента. Он, как всегда, видел ее насквозь. Ее уколы были для него детскими щипками, от которых он лишь отмахивался.
– Милая столовая, кстати, – светским тоном, за которым тем не менее читалось нечто хищное, сказал Джозеф, – Вижу, ты настолько доверилась моему вкусу, что решила сохранить здесь все в точности, как и в нашу… последнюю встречу. Я так понимаю, комнатой не пользуются, – задумчиво сказал он и продолжил размышлять, – Интересно, почему ты распорядилась накрыть обед именно здесь?
– Чтоб не забыть, что ты оскорбил меня тогда так, как никогда никто до этого! – вырвалось у нее, прежде чем она осознала смысл своих слов.
– Я думаю, ты ошибаешься. Унижение не было моей целью. Возможно, был иной способ донести мою мысль до тебя, но он мне до сих пор неведом.
Несколько минут они ели в гробовом молчании. Звук ложек о фарфор – лишь подчеркивал тягостную отчужденность между супругами. Напряжение сжимало горло Эмили. Готовясь к этому разговору, она прокручивала в голове все, что хочет сказать. Но, как всегда наедине с ним, слова испарялись, оставляя лишь смятение. Она начала с упрека, по неосторожности превратив мирную трапезу в поле боя. И, как следовало ожидать, Джозеф тут же перехватил инициативу, начисто переиграв ее.
Следовало все же что-то сказать, чтоб не позволить ему остаться победителем.
