Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 42 страниц)

Глава 10: В Лондоне. (3)

Они были похожи как две капли воды – первое, о чем подумал Элвин, увидев брата. И тут же вдруг осознал: отец приехал не от большой к нему любви, а чтоб убедиться в фамильном сходстве. Он смотрел на незнакомого мальчишку, своего единокровного брата, и тут же почувствовал к нему холодную, глухую неприязнь.

Мать врала. Он не был особенным.

Он продолжал рассматривать Альберта и как будто смотрелся в зеркало – но в то самое, которое искажает изображение. Амальгама стерлась, и вместо четкого, живого отражения – мутный, болезненный силуэт, который посмел носить его черты.

Те же серые глаза – но глаза Элвина искрились живым, насмешливым умом, быстрым, цепким, готовым в любую секунду ухватить суть. Он смотрел на мир так, будто оценивал, чем тот может ему быть полезен. Глаза же брата смотрели отстраненно, словно сквозь пелену – тяжелые, влажные, с красноватыми прожилками, с темными кругами внизу, будто он никогда толком не спал. Но когда они встретились со взглядом Элвина, в них вдруг вспыхнуло что-то совсем иное – не страх, не вражда, не настороженность, а радость. Неприкрытая, взрослая радость на детском лице, совершенно неуместная здесь и сейчас.

«Он обрадовался мне, – с холодным изумлением подумал Элвин. – Он меня не боится. Он меня ждал.»

Он продолжал рассматривать мальчика. Те же светлые, коротко стриженные волосы – но у Элвина они лежали жестко, непокорно, то и дело выбиваясь из прически, словно сама его натура отказывалась подчиняться правилам. У брата же волосы казались тонкими, безжизненными, прилизанными. Они обрамляли лицо тусклыми прядями. Ни одного непокорного завитка – только мертвенная, идеальная гладкость, за которой угадывалась твердая рука камердинера и многолетняя привычка держать себя в узде.

Те же благородные аристократичные черты лица – но у Элвина они были чуть полнее, мягче, как будто сглаженные привольной деревенской жизнью. Брат же напротив выглядел так, будто природа создала его из одних углов – подбородок, скулы, нос, все заостренное, острое, болезненное. Кожа бледная, с синеватым отливом, полупрозрачная, почти просвечивающая.

Но при этом – и это бесило Элвина с первой секунды – брат держался с холодным достоинством человека, которому только это и остается, который принял свою судьбу и не ропщет на нее. Он сидел в кресле с отвратительно-прямой спиной, с этим ужасным полудохлым видом и безмерно раздражал его, потому что даже в болезни не выглядел жалким.

Это было невыносимо

А еще он смотрел на Элвина так, словно в самом деле ждал от него проявления родственных чувств. На его бледных, почти бескровных губах появилась робкая, неуверенная улыбка – такая трогательная, такая искренняя, что у него свело скулы от омерзения.

– Как хорошо, что ты приехал, – сказал Альберт. Голос его был тихим, прерывистым – каждое слово давалось с трудом, но в нем слышалась радость. – Я думал, ты не захочешь.

«А ты бы отказался от такой жизни, дурак?» – с холодной ненавистью подумал Элвин, но вслух ничего не сказал.

– Я знал, что у меня есть брат, – продолжал Альберт, не замечая холодности Элвина. – Отец рассказал мне о тебе, но мама была против. Теперь… – на секунду голос дрогнул, но он совершенно не по-детски взял себя в руки и продолжил, – не важно. Я столько времени мечтал, что ты приедешь, – и добавил, позволив себе на одно мгновение стать тем, кем он был на самом деле – одиноким, испуганным ребенком, – его голос прозвучал как мольба, – Ко мне никто никогда не приходит.

Элвин с холодным бешенством понял, что этот больной, полуживой ребенок, который выглядел на семь лет, а не на девять, этот тщедушный, узкоплечий мальчик с тонкими, как птичьи лапки, руками рад его приезду. Он не ревнует. Не завидует. Не боится, что Элвин отнимет у него что-то – имя, наследство, любовь отца.

Хотелось подойти и ударить его кулаком в лицо, чтобы стереть эту глупую блаженную улыбку. Расплатиться за это идиотское дружелюбие. Чтобы увидеть, как на лице расцветает такая же злоба, как у самого Элвина в душе.

– Мне всегда хотелось иметь брата. Мы с тобой обязательно подружимся, – добавил тем временем Альберт, даже не подозревая о тех чувствах, что одолевают Элвина.

Тот вдруг со смесью удивления и возмущения понял, что этот ребенок, похожий скорей на высохший труп, думает прожить достаточно долго, чтобы стать ему другом.

Это показалось оскорбительным.

Мальчиков развели.

Элвина поселили в дальней комнате – достаточно просторной, чтобы он не чувствовал себя стесненно, но достаточно далекой от отцовских покоев, чтобы случайно не пересекаться с родителем чаще необходимого.

Можно было бы предположить, что сэр Ласселл избегает своего бастарда, но нет. Тот, казалось, не выносил присутствия и своего законного сына. Встречались они как правило за завтраком, который подавали рано, и никогда – чаще одного раза в день.

Альберт жил в другом крыле – в домашней лечебнице, которую оборудовали специально для него: широкие двери, пандусы вместо лестниц, кресло на колесах в углу спальни на случай, когда припадки были так часты, что он не мог ходить.

В комнате витал тяжелый, железистый запах – пахло лекарствами, настойкой опия, чем-то горьким и приторно-сладким одновременно и железистым – кровью – от десятков кровопусканий. Эти запахи, казалось, пропитали стены, шторы, даже деревянные половицы под ногами. Элвин почувствовал его сразу, как только переступил порог, и едва удержался от того, чтобы не поморщиться.

Он увидел кресло брата в первый же день. Оно стояло у окна – обтянутое темно-синим бархатом, выцветшим на солнце до грязновато-серого по краям. Высокие подлокотники лоснились от частого использования. Широкие колеса с железными спицами врезались в ковер, продавив две параллельные колеи: к окну и от окна. И так тысячи раз. Каждый день.

Заметив его взгляд, Альберт пояснил:

– Не обращай внимания, – сказал он, кивнув на кресло. – Это в те дни, когда мне совсем плохо, – и тут же торопливо добавил, как будто желая успокоить брата. – Не переживай. В последнее время мне лучше.

Элвин ничего не сказал. Ему не было никакого дела.

Его мать, та недалекая женщина, которую он оставил в прошлой жизни, тоже временами жаловалась на здоровье – то голова болит, то сердце схватит, то просто «не в силах встать с постели». Элвин давно научился не верить этим жалобам. И потому, услышав нытье брата на здоровье, решил: ну да, видно же, слабый, хилый. Что с него взять? Не его дело. Отец привез его сюда не для того, чтобы он нянчился с больным.

Первые дни мальчики почти не пересекались. Альберт жил в своем крыле, Элвин – в своем. За общим столом встречались редко – Альберту часто приносили еду в комнату, потому что он неважно себя чувствовал. Элвин не придавал этому значения.

Но через неделю это произошло.

Он сидел в библиотеке, располагавшейся неподалеку от покоев брата, – листал книги, разглядывал корешки, привыкал к новому дому. Дверь была приоткрыта, и из коридора доносились обычные звуки: шаги слуг, приглушенные голоса, скрип половиц.

А потом – крик.

Не громкий, нет. Скорее сдавленный, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. А за ним – тяжелый, глухой удар, будто мешок с песком сбросили на пол.

Элвин замер. Прислушался.

– Мастер Альберт! – голос горничной, испуганный, срывающийся. – Срочно позовите доктора!

Элвин не двинулся с места. С минуту сидел в кресле, глядя в раскрытую книгу, и слушал, как в коридоре хлопают двери, кто-то бежит, кто-то отдает распоряжения. Потом любопытство пересилило – или что-то другое, чему он не хотел подбирать названия.

Он вышел в коридор. У двери в комнату Альберта толпились слуги. Кто-то держал нашатырь, кто-то – чистое полотенце. Горничная, бледная, с дрожащими губами, стояла на коленях на пороге и что-то шептала.

Элвин подошел ближе.

Альберт лежал на полу. Скрюченный, с закатившимися глазами, с запекшейся пеной у губ. Его тело била крупная дрожь, руки и ноги дергались в нелепых, неконтролируемых движениях. Он не кричал – он хрипел, издавая какой-то низкий, животный звук, которого Элвин никогда раньше не слышал.

Элвин застыл на пороге. Не от страха – от непонимания. Он видел больных, видел умирающих, видел пьяниц в судорогах. Но такого – чтобы ребенок, почти ровесник, корчился на полу в собственной пене, обмочив штаны, а взрослые слуги стояли вокруг и ничего не могли сделать – такого он не видел никогда.

– Что это с ним? – спросил он. Голос прозвучал ровно, холодное любопытство – не более.

– Припадок, – ответила горничная, не оборачиваясь. – Сейчас пройдет. Отойдите, пожалуйста, вы только мешаете.

Элвин отошел. Не потому, что испугался, а потому, что не хотел быть к этому причастным. Он стоял у стены, смотрел на брата, который бился в судорогах, и не чувствовал ничего, кроме холодного, оценивающего любопытства.

Припадок длился, как показалось Элвину, целую вечность. Потом судороги стихли, тело расслабилось, глаза закатились глубже – и Альберт затих. Слуги подхватили его, уложили на кровать, расстегнули ворот рубашки, принялись раздевать, стали вытирать лицо влажным полотенцем.

– Он жив? – спросил Элвин.

– Жив, – ответила горничная, – Сейчас придет в себя.

Элвин не ушел. Просто продолжал стоять в дверях и смотреть, как бледное, мокрое лицо Альберта медленно обретает цвет, как веки дрожат, пытаясь открыться, как губы шевелятся, силясь произнести что-то неразборчивое.

Альберт очнулся через несколько минут. Сначала не понял, где находится, – смотрел в потолок мутными, ничего не видящими глазами. Потом взгляд сфокусировался, наткнулся на Элвина, стоящего в дверях.

– …Элвин, – прошептал он почти без сил с какой-то отчаянной мольбой. – Не уходи. Пожалуйста.

Элвин не ответил. Не ушел и не подошел. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел.

Один из слуг – пожилой, с седыми бакенбардами – перехватил его взгляд и, видимо, истолковал по-своему. Он подошел, положил руку на плечо Элвина, слегка сжал.

– Ничего, мистер Холт, – сказал он негромко. – Первый раз всегда страшно. Вы привыкнете.

Элвин замер. На секунду в нем вспыхнуло желание сбросить эту руку, огрызнуться, сказать, что он не боится, что ему все равно. Но вовремя остановился.

Он поднял на слугу глаза – и изобразил на лице нечто, похожее как он надеялся, на испуг. Или на растерянность. Или на благодарность за участие. Он сам не знал, что именно у него получилось и зачем ему притворяться, но слуга кивнул с пониманием и отошел.

«Вот, чего от меня ждут, – подумал Элвин. – Вот, как нужно себя вести».

Он ничего не чувствовал. Ни страха, ни жалости, ни отвращения. Только холодное, ясное понимание: он только что солгал без единого слова. И сделал это хорошо.

В тот вечер, лежа в постели, он прокручивал эту сцену снова и снова. Слуга, наверное, уже рассказал другим:

«Мальчик перепугался, бедный, первый раз увидел припадок».

Никто не усомнится. Никто не заглянет ему в душу. Потому что все видят то, что хотят видеть.

«Маска, – решил он. – Нужна маска».

Не та, которую надевают и снимают. А та, которая становится второй натурой. Чтобы никто – никогда – не узнал, что у него внутри. Чтобы он мог стоять у двери, скрестив руки на груди, и смотреть, как брат бьется в судорогах – а все вокруг думали бы, что ему больно, страшно, жалко.

Элвин улыбнулся в темноте. Это не трудно. Это обещает быть интересным.

На следующий день за завтраком отец сказал ему:

– Теперь ты знаешь. У Альберта падучая. Приступы случаются не каждый день, но, когда случаются – ты должен знать, что делать. Доктор объяснит.

Элвину хотелось сказать, что он не собирается нянчить брата, но это испортило бы все дело.

– Хорошо, сэр, – вместо этого ответил он.

– Чудесно, – холодно сказал отец, по-видимому, даже не допуская мысли, что ответ будет иным.

Доктор объяснял на следующий день. Принес манекен – чучело, набитое соломой, от которого проку-то было больше, чем от жалкого инвалида – показал, как уложить больного на бок, как подложить что-то под голову, как расстегнуть ворот, как вставить между зубов ложку, обернутую тканью. Элвин слушал, запоминал, кивал в нужных местах, задавал вопросы. Делал все, чтобы казаться почтительным, послушным и участливым придурком.

– Вы поняли, мистер Холт? – спросил доктор.

– Понял, – ответил Элвин.

– Покажите.

Элвин подошел к манекену. Первым порывом было резко, грубо перевернуть его, но нельзя было при докторе обнаружить свое истинное отношение. А потому он был бережен и аккуратен, словно с младенцем, и сделал все, что требовалось. Доктор кивнул:

– Вы быстро схватываете, – похвалил он.

Глава 10: В Лондоне. (4)

Через неделю после приступа возобновилось домашнее обучение, прерванное, как оказалось, из-за нездоровья Альберта. Их учили одни и те же учителя. Они приезжали к ним обоим, занимались в большой библиотеке, где Альберт сидел в своем кресле, а Элвин – на обычном стуле рядом с ним.

Его брат был слаб, но не глуп. Он схватывал латынь быстрее, чем Элвин, и математику – тоже. Но каждый урок давался ему ценой нечеловеческого напряжения. Через час занятий его лицо становилось серым, пальцы начинали дрожать, дыхание – сбиваться. Учитель косился на него с тревогой, Элвин – с равнодушным интересом, который научился прятать за маской беспокойства.

– Может быть, вам отдохнуть, мастер Альберт? – робко предлагал учитель.

– Я в порядке, – отвечал тот, но голос его предательски срывался.

Их было невозможно не сравнивать. Элвин, прежде не учившийся ничему, был голоден до знаний. Он схватывал все на лету, запоминал с первого раза, решал задачи быстрее и почти никогда не ошибался. Учителя хвалили его, ставили в пример, говорили отцу:

«Старший мальчик чрезвычайно способный, он далеко пойдет».

Элвин слышал эти похвалы и чувствовал, как внутри разливается торжество. Он – лучший. Он – тот, на кого обращают внимание. Скоро отец поймет, что он достоин носить его имя.

Тот не приходил на их занятия. Он вообще редко появлялся в их части дома. Элвин по-прежнему видел его только за завтраком – и то не всегда. Баронет сидел во главе стола, ел молча, изредка бросая короткие взгляды то на одного сына, то на другого.

Можно было бы подумать, что он вовсе не интересуется жизнью сыновей. Или считает свое вмешательство в их жизнь более, чем достаточным. Элвин считал, что Альберт не заслуживает даже этих крох внимания, а сам из кожи вон лез, чтоб доказать, что достоин большего.

– Как успехи? – спрашивал отец временами без интереса, скорее по необходимости.

– Превосходно, сэр, – отвечал Элвин, выпрямляя спину. – Учитель говорит, я…

– Очень хорошо, – перебивал отец, переводил взгляд на Альберта, и спрашивал по-прежнему без теплоты, а скорее с обреченностью. – А ты? Держишься?

– Да, сэр, – тихо отвечал Альберт. – Спасибо, сэр.

Отец кивал и возвращался к еде. Элвин сжимал вилку так, будто хотел сломать. Он не замечал, что Альберта отец даже не спрашивает об успехах – только о здоровье. И что ему вовсе это не интересно. Для него он был больным ребенком, которого необходимо содержать, лечить, жалеть.

Элвин этого не понимал. Он видел только, что отец обращается к ним обоим, а должен был бы только к нему одному. Что Альберт все еще значит для него что. Что его по какой-то нелепой причине еще не списали со счетов.

«Скоро, – думал Элвин. – Скоро я докажу, что достоин большего».

Элвин преуспевал во всем.

В учебе – лучший. В верховой езде – отец подарил ему собственного жеребца, когда Элвину исполнилось четырнадцать. В фехтовании – учитель говорил, что у него природный дар. В стрельбе – он попадал в яблочко с двадцати шагов.

Он был высок, поджар как хорошая гончая. В нем явно угадывались благородные черты плеяды предков. Слуги шептались за его спиной:

«Молодой человек, вылитый отец в молодости».

Девушки – дочери соседей и арендаторов – заглядывались на него, когда он проезжал мимо верхом. Элвин знал это и наслаждался их вниманием.

Он был уверен, что отец сделает его наследником.

И это казалось логичным. Альберт был болен и слаб. Он казался насмешкой над человеком, бледной тенью Элвина. Он не смог бы продолжить род. А буде и так, никогда не воспроизвел бы достойного наследника. И когда отец наконец-то это поймет, он сам предложит Элвину все.

Он даже был готов взять на себя заботу об Альберте после смерти отца. Что он – не найдет лишнюю тарелку супа для немощной обузы? Найдет. Он будет великодушен.

И вот однажды, когда ему было восемнадцать, он решился. Пришел к отцу в кабинет, выпрямился, посмотрел прямо в глаза.

– Сэр, я хочу поговорить о будущем.

Отец поднял на него холодные глаза. В его взгляде не было интереса.

– О каком будущем?

– О моем. О том, что будет, когда… – Элвин запнулся, подбирая слова и продолжил корявее, чем мог бы. – Альберт слаб. Я силен. Я могу взять на себя управление поместьем, делами, всем. Вы не пожалеете.

Отец долго молчал. Потом сказал – тихо, спокойно, без тени гнева:

– Исключено. Ты – бастард, Элвин. Я оплатил твое обучение и позволил жить в одном доме со мной. Это больше, чем получает большинство незаконнорожденных. Не проси большего.

– Но я ваш сын! – вырвалось у Элвина. – Я – ваша кровь! Я лучше него, сильнее, умнее, вы сами видите!

– Сильнее – да, – сказал отец. – Умнее – возможно. Но ты – бастард. И никогда не станешь наследником. Наследник – Альберт. И это не изменится, пока он жив. А даже если он умрет – у меня есть кузены, племянники. Ты не получишь ни титул, ни фамилию.

Элвин стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как красная пелена застилает глаза.

– Вы не можете так поступить. Я – ваш сын.

– Именно поэтому я позволил тебе жить здесь и оплатил твое обучение, – ответил отец. – А теперь иди. У тебя есть дела поважнее, чем спорить со мной.

Элвин вышел. Дрожал от ярости, от унижения, от бессилия. В коридоре столкнулся с Альбертом. Тот стоял, опираясь на стену, бледный, с красными глазами – наверное, опять был приступ.

– Что произошло? – спросил Альберт тихо. – Я слышал крики…

– Оставь меня в покое, – процедил Элвин. – Тебя это не касается.

Альберт не обиделся, давно смирившись со своей участью и прохладным отношением брата, которого когда-то мечтал видеть другом. Кивнул и, чуть прихрамывая, пошел дальше по коридору.

Отец умер, когда Элвину было двадцать два.

Сердце. Старый сэр Альберт сидел за столом, читал газету, поднес чашку с чаем ко рту – и замер. Запрокинулся на спинку кресла, выронил чашку, и все.

Элвина не было рядом. Он узнал о смерти отца от управляющего, который приехал к нему в поместье – малюсенькое, унизительное поместьице в Корнуолле, которое отец отдал ему.

– Сэр, – сказал управляющий, – ваше присутствие необходимо в Лондоне. Похороны, завещание, формальности…

Элвин слушал и не дышал. Последние четыре года, после того разговора, он не искал встреч с отцом, и тот не питал взаимности. И теперь он думал о том, что сейчас, наконец, все изменится. Отец мертв. Альберт слаб. Может быть, родственники захотят передать титул тому, кто способен его носить. Может быть, в завещании есть пункт, о котором никто не знал. Может быть, отец в конце – концов послушал голос разума и передумал. Может быть…

Завещание было коротким.

Альберт наследовал все: поместье, земли, титул баронета, счета в банках. Элвину досталось небольшое поместьице в Корнуолле – то самое, в котором он как в изгнанье обретался четыре года, несколько сотен акров, старый дом, пара ферм. И небольшое денежное содержание, которого хватило бы на безбедную, но отнюдь не роскошную жизнь. Жалкая подачка для бастарда.

– Этого не может быть, – сказал Элвин, глядя в бумаги, и предпринял попытку получить больше. – Он обещал…

– Он ничего вам не обещал, – ответил стряпчий. – Простите, мистер Холт. Такова воля вашего отца.

– Холт? – переспросил Элвин. – Здесь написано Элвин Холт? Но он обещал признать меня и дать свою фамилию!

– В завещании вы указаны как Элвин Холт, – стряпчий был не преклонен. – Если он и передумал, то не оставил соответствующих распоряжений. Мне жаль. – дежурно закончил он и отвернулся.

Элвин вышел из конторы, сел в карету и велел кучеру ехать в Корнуолл. В свое поместье. Которое было слишком маленьким, слишком бедным, слишком недостойным его.

Он промотал его за три года.

Не сразу, конечно. Сначала он пытался управлять – отчасти, чтобы насолить покойнику – но скупая каменистая земля не приносила тех доходов, к которым он привык в доме отца. Он попробовал заняться торговлей – прогорел. Инвестировал в судостроительную компанию – акции обесценились. Пил, играл в карты, проигрывал, снова пил.

Долги росли. Кредиторы стучали в дверь.

И тогда он поехал к Альберту.

Альберт принял его сразу – как будто ждал, словно и не было этих лет отчуждения и детской холодности. Выслушал, не перебивая, кивая со своим привычным, болезненным видом.

– Сколько тебе нужно? – спросил он, когда Элвин закончил.

– Пятьсот фунтов, – затаив дыхание, сказал Элвин, ожидая упреков, насмешки или гнева.

Но Альберт без лишних слов достал ключ, открыл секретер, отсчитал деньги.

– Этого хватит? – спросил он, протягивая значительно большую сумму.

Элвин кивнул, даже не поблагодарив. Сумма была больше, чем он мог надеяться – и это было едва ли не унизительнее, чем если бы брат отказал. Вышел, чувствуя на спине взгляд Альберта – мягкий, терпеливый, любящий.

«Ненавижу, – подумал он. – Ненавижу тебя. За то, что ты богат. За то, что ты помогаешь. За то, что ты даже не упрекаешь».

Он вернулся через год. Потом через полгода. Потом – каждые несколько месяцев.

«Он знает, что виноват передо мной, – думал Элвин, – С чего бы иначе ему оплачивать мои долги?»

Суммы росли. Альберт платил, не спрашивая. Иногда Элвин выкручивался сам – находил новых кредиторов, одалживал под залог того, чего уже не имел. Но каждый раз в конце концов приходил к брату.

И Альберт всегда выручал.

– Ты мой брат, – говорил он тихо. – Я не могу оставить тебя в беде.

Элвин ненавидел его за эти слова. За спокойствие. За отсутствие упреков. За то, что Альберт никогда не говорил:

«Ты промотал свое наследство, ты прожигаешь жизнь, ты – ничтожество».

Он просто давал деньги и смотрел на Элвина с той же дурацкой, беззащитной любовью, блаженной улыбкой слюнявого идиота, что и в детстве.

Здоровье Альберта ухудшалось. Приступы становились чаще, дольше, тяжелее. Он почти перестал вставать с кресла – теперь уже другого: больше, массивнее, способного выдержать взрослого мужчину.

Он почти не покидал пределов собственного особняка, запершись в нем как в тюрьме. О своей болезни – падучей, которую в приличном обществе не принято было ни обсуждать, ни тем более афишировать – он предпочитал молчать. Лишь несколько самых доверенных слуг знали, чего стоят ему эти затворничество и тишина.

С соседями он не поддерживал отношений, прослыв среди них чудаком-затворником, и сократил штат прислуги до нескольких человек – сначала из желания, чтобы никто не видел его унижений, затем по необходимости, из экономии.

Он вел образ жизни замкнутый, скромный почти до аскетизма – в противоположность единокровному брату, который предпочитал блеск и роскошь столицы тихой сельской жизни.

Так прошло десять лет. Альберту становилось все хуже. Доктор советовал ему отправиться в Италию – возможно, теплый средиземноморский воздух пойдет на пользу. Сам Альберт уже не строил иллюзий. Он подозревал, что слова доктора были лишь мягким способом сказать: жить ему осталось недолго, и лучше встретить конец под ласковым итальянским солнцем, чем в глубине мрачного, пропахшего лекарствами поместья. Чудо было, что он держался так долго.

Элвин все больше увязал в долгах и удовольствиях, которые порождали эти долги. Суммы, которые он требовал у брата, росли. А сами встречи и просьбы давно утратили всякий унизительный оттенок – он привык, что Альберт платит. И даже давно утвердился во мнении, что имеет на это право.