Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 42 страниц)

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (3)

Пастухи ждали у пролома в ограде. Их было трое – молодые парни, крепкие, сильные, с кожей, загрубелой от ветра и солнца, не из пугливых. Такие в драке за себя постоят и чужого не испугаются, дадут отпор волку или собаке. Но при приближении Джозефа они сбились в кучу, как ягнята, и смотрели на него с такой надеждой, словно только он мог их спасти.

Джозефу стало не по себе. От чего спасти? Что за странную тень они видели вчера?

Один из них, самый молодой, не отрывал взгляда от леса. Глаза у него были круглые, белые, осоловелые от ужаса. Другой сжимал в руках топор – стиснул так, что костяшки побелели, хотя оружие это было совершенно бесполезно против того, кого они боялись. Третий просто стоял, вцепившись в изгородь, и смотрел в одну точку невидящими глазами. В руках он машинально зажал ружье.

– Ну, показывайте, – скомандовал Джозеф, стремясь придать голосу уверенность, которая стала его покидать. Уж слишком странно было видеть, как трое здоровенных парней и старик Холт в придачу, который и сам был далеко не робкого десятка, с суеверным ужасом таращатся в чащу, словно ожидая увидеть там само исчадие ада.

Пастухи не тронулись с места. Тогда Холт, вздохнув, спешился и пошел вперед сам, жестом приглашая Джозефа следовать за ним.

Пролом в ограде был такой, что его мороз продрал по коже.

Доски не были выбиты изнутри или снаружи. Они были словно раздавлены. Несколько толстых, в руку толщиной, треснули посередине, как спички. Другие вылетели вместе с креплениями – железными скобами, вбитыми в столбы на добрых четыре дюйма. Скобы были вырваны с мясом, столбы расщеплены в щепки.

Джозеф провел рукой по краю обломка. Дерево было сырым, тяжелым, но слом – свежий, белый, без следов гнили. Он попытался представить силу, которая могла это сделать. Не смог. Такую доску невозможно проломить с наскока. Ее надо долбить, бить снова и снова, и даже тогда не факт, что получится.

От увиденного его самого на мгновение захватил тот самый липкий, иррациональный ужас, который, видимо, уже несколько дней жил в этих людях. Все выглядело так, будто кто-то огромный и очень сильный – нечеловечески сильный – проломил изгородь одним мощным ударом, чтобы проникнуть на пастбище и добраться до овец.

На мгновение ему самому захотелось посмотреть на лес – туда, куда то и дело поглядывал перепуганный парень. Туда, откуда, по их словам, пришла эта напасть. Но усилием воли он подавил глупый импульс.

Даже не думай. Он не имеет права проявить слабость, а тем более страх. Не здесь, не сейчас, не с этими людьми.

Джозеф с досадой подумал, что стоит ему провести в обществе старика и его пастухов еще час – и он, пожалуй, действительно поверит в какую угодно чертовщину. В фей, в эльфов и прочих духов. И сам будет вот так же трястись, сжимать в руке совершенно бесполезный топор и вглядываться в темноту между деревьями.

Словно вторя его мыслям за спиной раздался сдавленный шепот:

– Это лесной дух, – голос дрожал, срываясь на истеричные нотки. – Это дух, сэр. Не человек. Мы все пропадем.

Джозеф обернулся. Пастух с топором смотрел на него безумными глазами. Губы его тряслись, пальцы, сжимающие топорище, ходили ходуном. Еще минута – и он сорвется в панику, побежит прочь, увлекая за собой остальных. Страх как заразная болезнь.

– Заткнись, болван! – рявкнул Джозеф.

Он подошел к нему вплотную и влепил пощечину. Сильную, от души, так, чтобы голова дернулась и в глазах заискрилось. Ладонь обожгло, голова парня мотнулась в сторону.

На мгновение Джозефу показалось, что сейчас произойдет непоправимое – пастух кинется на него с топором. Он пожалел, что не взял с собой ни кнута, ни пистолета, но кто бы мог подумать, что невинная поездка к живущему на отшибе старику, как ему представлялось в Крэмби-Холле, обернется настоящими проблемами.

Пастух замер, захлопал глазами. Оружие в его руках дрогнуло, но не поднялось. Джозеф стоял перед ним, тяжело дыша, и смотрел прямо в эти безумные глаза, пока в них не начало проступать что-то похожее на осмысленность.

– Ты мужик или баба? – зло спросил он, так, чтоб услышали все. В голосе проступило что-то грубое, уличное. – Испугался тени в лесу? Тени, болван! А ну возьми себя в руки.

Пастух сглотнул. По щеке его расползалось красное пятно – след от пощечины. Но взгляд уже прояснился.

– Там... там тень была, сэр, – словно себе в оправдание выдавил он, показывая рукой в лес по ту сторону ограды. Джозеф с удовлетворением отметил, что голос уже не срывался в истерику. – Огромная, выше человеческого роста. Стояла и смотрела. А потом исчезла.

– Исчезла, – передразнил Джозеф и усмехнулся, и в этой усмешке было столько ледяного презрения, что пастухи невольно поежились. – А ты, значит, решил, что это нечистая сила? Может, еще скажешь, что видел, как она сквозь землю провалилась? А может у нее крылья выросли?

– Но она действительно исчезла. Так не бывает, сэр, чтобы человек… – начал было другой парень, но Джозеф не дал ему договорить.

– Не бывает, если не знаешь, как спрятаться.

Джозеф перевел взгляд туда, куда указывал пастух с топором. Всмотрелся в лесную чащу, сощурившись, словно видел там что-то, чего не видели они. Тени сгущались, ветви сплетались в причудливые узоры, и даже ему на мгновение показалось, что между стволами мелькнуло что-то – высокое, темное, нечеловеческое. Он моргнул. Ничего. Потом снова повернулся к ним.

– Я даже отсюда вижу, как там много старых деревьев. Дуплистых, кривых, с такими стволами, за которыми взрослый мужик спрячется так, что будешь стоять в двух шагах – не заметишь. Шагнул за ствол – и нет тебя. Хоть кому-то пришло в голову пойти туда и посмотреть?

– Да как можно, сэр? – подал голос самый молодой, глядя на него с недоумением. – Там же лесной дух

– Ну, конечно. И он так испугался вашего топора, – Джозеф кивнул на того, кому дал пощечину, – что решил спрятаться. И вы, – он снова обвел всех взглядом, – в это верите?

Повисла тишина. Джозеф замер, понимая, что сейчас все и решится. Он говорил уверено, насмешливо, но, по правде говоря, сам до конца не верил своим словам. Где-то внутри все еще жил липкий, животный страх, от которого так просто не избавиться.

За спиной одобрительно крякнул Холт. Пастухи переглянулись, и Джозеф увидел, как в их глазах что-то меняется. Ужас никуда не делся – он сидел слишком глубоко. Но теперь к нему примешивалось сомнение. Этого было достаточно. По крайней мере сейчас.

Он отвел взгляд от пастухов и перевел его на старика. Тот уже направился к дыре в изгороди, присел на корточки и внимательно изучал сломанные доски.

– Смотрите, сэр. – Он поднял один из обломков, когда Джозеф подошел к нему, повертел в руках, поднося поближе к свету. – Видите эти следы?

Джозеф наклонился, вглядываясь. Теперь, когда над ним больше не довлели иррациональный страх пастухов и собственная нервозность, он заметил то, на что не обратил внимания прежде. На потемневшем от времени дереве виднелись едва различимые вмятины – аккуратные, будто кто-то вдавил металл в сухую, крепкую древесину.

– Вмятины, – сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая.

Провел пальцем по краю одной из них. Мозг работал лихорадочно, перебирая образы из прошлого. Он узнал эти следы раньше, чем смог вспомнить, где именно их видел. Навыки, приобретенные в трущобах Ист-Энда, даже через столько лет забыть было невозможно.

В детстве лом был так же привычен, как нож или молоток. Им вскрывали двери, когда хозяева забывали ключи. Им же – когда никаких ключей не было и в помине. В тамошних переулках любой мальчишка знал, как поставить инструмент под нужным углом и куда надавить, чтобы доска лопнула, как спичка.

Он и сам промышлял в детстве взломом, но быстро понял, что подобный путь рано или поздно приведет к неприятностям и только глубже утянет на дно.

Здесь были точно такие же вмятины.

– Лом, – сказал Джозеф.

– Ага. – Холт оживился, ткнул пальцем в самую глубокую отметину. – Вы тоже видите, сэр? И вон тут еще, и тут. Кто-то ломом поработал, ставил под углом и давил. Доски и лопнули, как спички.

Джозеф кивнул, не отрывая взгляда от изломанной ограды.

– Значит это сделал человек.

Он обошел пролом кругом, вглядываясь в каждую пядь земли. Пусто. Ни отпечатка сапог, ни сломанной ветки, ни единой зацепки. Тот, кто здесь орудовал, либо умел летать, либо был слишком осторожен, чтобы попасться так глупо.

– Ни одного следа, сэр, – Холт развел руками. – Я уж все тут обшарил.

– Отправь своих парней вдоль ограды. Футов на триста в обе стороны. Пусть поищут следы там, – сказал Джозеф, чувствуя, что внутри начинает зарождаться раздражение.

– Уже отправлял, сэр. – Старик покачал головой. – Ничего. Вообще ничего. Будто и не было никого. И это не все, сэр. – Холт кивнул на овечий загон, – Пойдемте. Я покажу.

Старик двинулся дальше и молчал, только покрепче сжимал ружье да поглядывал по сторонам. Джозеф пошел следом, чувствуя, как с каждым шагом настроение становится все хуже.

Зачем он здесь?

Серьезно. Он – Джозеф Эттвуд, угольный король, один из самых влиятельных людей в Сити. Он умел читать балансовые отчеты, выкручивать руки конкурентам, находить общий язык с банкирами и делать так, чтобы с ним считались. А сейчас он идет смотреть на мертвых овец. На мертвых, черт возьми, овец!

Он не мясник. Не охотник. Не следопыт. Что он здесь забыл?

Раздражение, зародившееся несколько минут назад, грозило перерасти в бешенство.

Черт бы побрал этого упрямого старика с его склочным характером! Если бы не его вечные дрязги с соседями, не его привычка лезть в драку по любому поводу и спорить до хрипоты с каждым встречным, он, Джозеф, сидел бы сейчас дома. В тепле, в уюте, напротив жены с ее горящими от смущения и одновременно решимости глазами. А вместо этого торчит на краю света, разбирается в чьих-то мелких разборках, пока время утекает сквозь пальцы.

Он поднял голову и посмотрел на небо.

Солнце клонилось к западу, уже почти касаясь верхушек дальних сосен. Час, от силы полтора, и начнут сгущаться сумерки.

Джозеф стиснул челюсть.

К семи он не успеет. Даже если прямо сейчас развернется и поскачет обратно, даже если будет гнать Дува так, как не гнал еще никогда в жизни, – не успеет. А на этой проклятой лесной дороге, где шагу ступить некуда, не напоровшись на корень или чью-нибудь нору, быстрая скачка в сумерках – чистое самоубийство.

Он снова взглянул на небо и выругался сквозь зубы.

Тучи. Откуда они только взялись? Еще пару часов назад небо было чистым, без единого облачка, а теперь с северо-запада уже наползала серая хмарь. К вечеру польет. И тогда дорога превратится в месиво.

– Черт, черт, черт, – прошептал он, сжимая кулаки.

Почему все это должно было случиться именно сегодня? В тот самый день, когда Эмили наконец перестала бояться, когда в ее глазах зажегся тот самый огонь, которого он ждал столько недель? Почему этот старый дурак Холт не мог подождать до завтра со своей чертовщиной? Почему какой-то подонок с ломом, питающий страсть к театральности, решил устроить свое представление именно здесь и сейчас?

Холт остановился у загона, жестом подозвал его ближе. Джозеф подошел, глянул через ограду – и сразу пожалел, что сегодня ел.

Шесть туш лежали в разных концах загона, и даже издалека выглядели жутко. Запах крови ударил в нос – густой, тяжелый, почти осязаемый. Мухи роем кружили над тушами, липли к остекленевшим глазам, к разверстым ранам. Джозефа едва не вывернуло. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и заставил себя дышать глубже, ровнее. Холт несмотря на возраст и усталость последних дней сноровисто перемахнул через изгородь, Джозеф – за ним, хотя у него это получилось не столь ловко.

Подошли к ближайшей.

– Глядите, сэр, – Холт присел на корточки, перевернул тушу. – Вот сюда смотрите.

Джозеф наклонился, вглядываясь туда, куда показывал старик, но видел только одно – сплошную мешанину из шерсти, крови и чего-то, к чему лучше не присматриваться. Для него это был просто огромный кусок мяса, и ничего больше.

– И что я должен тут увидеть? – спросил он, борясь с приступом тошноты, – Я не мясник и не охотник. И в ранах не разбираюсь.

– А я и не ждал, что вы разбираетесь, сэр, – сказал старик спокойно. – Вы здесь не для того. Я не понимаю, что здесь происходит. Так может вы поймете? Что не знаете – объясню.

Он снова ткнул пальцем в рану.

– Глядите сюда. Видите, какие края? Рваные, лохматые, будто их жевали. Зверь так не делает. Зверь рвет один раз, чисто, от души. А это тыкали. Много раз, тупым лезвием, в одно и то же место. А потом еще и рану руками драли. Как будто человек старался, чтоб похоже было. Но сам тоже не мясник и не охотник.

Он выпрямился, вытер пальцы о тряпку.

– Я все утро этих овец разглядываю. Зверь тут ни при чем. Это человек работал. Глупый, неумелый, но человек. Вопрос только – почему собаки не брехали?

– Подожди, – Джозеф поднял руку, останавливая его. – Так ты меня вызвал для того, чтоб сообщить, что здесь похозяйничал человек? – Джозеф улыбнулся той улыбкой, от которой у людей обычно холодело внутри. Спокойной, почти ласковой, но с таким холодом в глазах, что Холт невольно отступил на шаг назад. – Я правильно понял, Холт? Ты выдернул меня из дома из-за того, что какой-то подонок убил твоих овец и сломал изгородь? Это и есть твоя чертовщина?

– А что ж мне, по-вашему, делать-то надо было? – Холт насупился. – Самому в лес идти, этого урода ловить? Мне семь десятков, сэр! Я уж не бегаю, как раньше! А пастухи все, как один твердят, что это лесной дух.

– А я, значит, побегаю? – Джозеф шагнул к нему, и его и так не безупречная речь снова поплыла. В тоне появились грубые, лающие нотки кокни, от которых Холт даже растерялся на мгновение, – Ты ничего не попутал? Я тебе кто? Шпик? Ты для чего на записке накарябал – «чертовщина»? Чтоб я примчался, как угорелый, бросив все дела?

Холт явно не до конца разобрал слова, но общий смысл уловил.

– А что я должен был написать? – он шагнул вперед, и в голосе его зазвучала злость загнанного в угол человека. – «Уважаемый сэр, приезжайте, у меня овец порезали, пастухи лесного духа видели, а я сам не знаю, что это такое»? Я и написал – чертовщина! Потому что не знаю, как это еще назвать!

– Чертовщина, – повторил Джозеф, и в его выговоре это слово прозвучало грубо, почти как ругательство. – Ты мне про чертовщину написал, а сам с самого начала знал, что это человек! Ведь так?

– Знал! – Холт не отступил. – Знал, да только парни видели тень в лесу, выше человеческого роста, собаки молчали, а овцы искромсаны. Ты мне скажи, на хрена так все усложнять? Нормальный человек сарай подожжет, собаку отравит или скот уведет! Кто будет так изощряться и зачем?

– А я откуда знаю? – рявкнул Джозеф. – Ты мне скажи, старый ты пень! Кому ты дорогу перешел, что тебя так достают? Я тут при чем? Я по твоим разборкам ехать должен?

– А кому ж ехать, если не хозяину?! – Холт уже не сдерживался, багровея на глазах. – Ты за эту землю деньги получаешь, ты и разбирайся, что тут творится! Мои пастухи в лес боятся нос сунуть, собаки молчат, следов нет, а овцы – вон они! – он ткнул рукой в сторону туш. – Я тридцать лет здесь живу, сэр! Тридцать лет! И никогда такого не видал! А ты мне говоришь – разборки!

– А что это, по-твоему? – Джозеф шагнул к нему вплотную. – Думаешь, если пастухи тени видят, так это сразу черти с вилами? Человек это, понятно? Человек с ломом и тупым ножом, таким же тупым как башка у твоих пастухов, который хочет, чтоб вы тут со страху по углам забились! Вспоминай, кому ты дорогу перешел.

Старик открыл и закрыл рот, собираясь с мыслями. По-видимому, список был длинным.

– Ну... – протянул он неуверенно, и Джозеф увидел, как ярость в нем гаснет, сменяясь чем-то похожим на стыд. – Грей, например. Мы с ним весной сильно поругались. Из-за межи. Он тогда кричал, что я еще пожалею.

– Грей? – Джозеф прищурился. – Тот самый, у которого жена только что родила? Который из дома выходить боится, потому что ребенок слабый?

Холт смешался.

– Ну... да. Наверное, не он.

– А еще?

– Томпсон. Я ему прошлой осенью морду набил. Прилюдно. На ярмарке. Он тогда сказал, что я за это отвечу.

– У Томпсона сломана нога. Он не то, что по лесам бегать не может, из дома не выходит.

Холт побледнел.

– Откуда вы знаете, сэр?

– Потому что я интересуюсь своими арендаторами! А ты мог бы интересоваться своими соседями! – рявкнул Джозеф. – Я знаю, у кого что болит, кто с кем враждует, кто на что способен! А ты, старый дурак, даже не удосужился проверить, прежде чем дергать меня из-за своей ерунды!

Он отвернулся, сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Не помогало. Ярость клокотала внутри, требуя выхода. Он снова подумал об Эмили и понял, что злится скорей на себя, чем на арендатора.

Нужно было с самого начала послать старика куда подальше. Или отправить сюда управляющего. А вместо этого он бросил жену из-за какого-то старика с его дохлыми овцами.

– Ладно, – сказал он наконец, уже тише. – Значит, не знаешь.

– Не знаю, сэр, – Холт понурился, и это было на него совершенно не похоже. Скажи Джозефу кто-нибудь, что он увидит его в таком состоянии, никогда не поверил бы. – Виноват. Язык у меня... сам знаю, не сахар. Со многими переругался. На ярмарках, на сходах, с соседями из-за каждой межи. Мог и прилюдно кого обозвать, и по шее дать, если полезет. Список длинный будет. А кто на такое способен – чтобы овец резать, в лесу прятаться, следов не оставлять... – он покачал головой. – Не знаю, сэр. Хоть убейте, не знаю.

Джозеф посмотрел на него долгим взглядом. Старик стоял перед ним – усталый, осунувшийся, с темными кругами под глазами. И в этом взгляде не было ни хитрости, ни злобы. Только растерянность человека, который вдруг понял, что его собственный язык, его привычка лезть в драку по любому поводу обернулись настоящими проблемами.

– Ладно, – повторил Джозеф уже спокойнее, окончательно овладев собой. – Завтра пришлю людей. Будешь прочесывать лес. И запомни, Холт: если ты еще раз вызовешь меня из-за такой ерунды, не разобравшись, я с тебя три шкуры спущу. И мне плевать, если потеряю арендатора. Мне мое время дороже твоей ренты. Ты понял?

– Понял, сэр, – буркнул старик.

Джозеф развернулся и пошел к лошади. Старая, смирная кобыла, на которой он сюда приехал, терпеливо ждала его у дыры в изгороди, переступая с ноги на ногу. Джозеф потянулся к поводьям.

Теперь, когда адреналин схлынул, он отчетливо понимал: до дома Холта полчаса, а оттуда до Крэмби-Холла – еще два часа, если не больше. По лесной дороге, в темноте, под начинающимся дождем. Он не успеет. Он уже не успел.

Когда он въезжал под сень деревьев, с неба упали первые капли. Крупные, тяжелые. Они застучали по листьям, по его шляпе, по плечам.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (4)

Лес сомкнулся над ним, едва он свернул на дорогу, ведущую к поместью. Дождь уже не мелко накрапывал, а лил сплошной стеной, тяжелой, холодной, хлещущей по лицу, по плечам, по шее. Дув шел почти шагом – быстрее было нельзя. Корни, выпиравшие из земли, скользкая глина, лужи, в которых тонули копыта по бабки. Каждый шаг давался с трудом – вороной оступался, прядал ушами, всхрапывал, и в этом всхрапе Джозеф слышал ту же усталость, что копилась в нем самом. Он чувствовал, как дрожат бока коня под его онемевшими ногами, как тяжело, прерывисто дышит тот, выбиваясь из сил. Он сам промок до нитки, вода стекала за воротник, забиралась в сапоги, делала одежду тяжелой, липкой, чужой. Пальцы онемели, не чувствовали поводьев.

Холод пробрал его до костей, казалось, вытравив все теплое, что еще было в нем. Проклятый лес все никак не кончался. Стволы тянулись бесконечной чередой – старые, замшелые, скрюченные, похожие на молчаливых стражников, застывших по обе стороны дороги. Ветер гудел в кронах, срывал листья, швырял их в лицо, и они липли к мокрой коже, к губам, к векам.

Сумерки сгустились, а окрестности слились воедино. Неба не было – только сплошная серая пелена, низко нависшая над верхушками деревьев. Спроси его, где он находится, и он ни за что не смог бы ответить на этот вопрос. Дорога, по которой он приехал, исчезла в темноте; та, что ждала впереди, терялась среди стволов. Лес тянулся во все стороны одинаковый, бесконечный, глухой. Сколько еще добираться до поместья – он не знал даже приблизительно.

Он попытался вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он выехали с пастбища. Час? Два? Вечность? Время здесь текло иначе – тягуче, вязко, как смола. Казалось, он едет по этому лесу уже не часы – дни, годы. И конца этому пути не будет никогда.

С тоской подумал о доме – о тепле, о сухой одежде, о свечах в библиотеке, об ужине. Об Эмили. Она, наверное, уже не ждет. Или ждет, сидя у окна, вглядываясь в темноту, и каждый шорох заставляет ее сердце биться быстрее. Он представил, как она гасит свечи одну за другой, как кутается в шаль, как смотрит на часы. Как ее лицо меняется: от томительного ожидания – к тревоге, а от тревоги – к страху. И от этой мысли стало даже хуже, чем от холода.

С досадой в который уже раз подумал, что первым делом нужно было привести в порядок дороги, а не распыляться на овец, арендаторов, яблони да груши. Что проку в яблоневых садах, если по такой дороге к ним не подъехать? Но в тот момент казалось логичным начать именно с этого. Дороги, думалось ему тогда, подождут еще год или два, когда будет, что возить по ним. Не дальновидно.

Ветви хлестали по лицу, когда вороной сворачивал с тропы, огибая особо глубокие лужи. Одна ветка – толстая, узловатая – съездила по щеке, оставив жгучую, мокрую полосу. Джозеф даже не почувствовал боли – только злость, глухую, бессильную злость на лес, на дождь, на себя.

Он уже не правил – просто сидел в седле, пытаясь удержаться, и позволял коню самому выбирать дорогу. Поводья болтались в онемевших пальцах бесполезными веревками, ноги потеряли чувствительность, и он держался в седле только чудом – или тем упрямством, которое не раз спасало его в другой жизни, когда падать было нельзя.

В отличие от наездника, Дув чувствовал тропу лучше него. Чувствовал – и боялся. Джозеф видел это по тому, как прядал ушами конь, как косился в темноту, как всхрапывал на каждом шагу. Не вставал на дыбы, не пытался сбросить седока – просто боялся. Глухо, беззвучно, тем животным страхом, который человек уже не способен понять.

Он вспомнил пастухов. Их круглые, осоловелые от ужаса глаза. Их шепот: Лесной дух. Тогда он не имел права поверить в его существование, хотя на краю сознания шевельнулась мысль, что в чаще что-то есть, которую он отогнал только усилием воли. Но сейчас, когда он был один, в темноте, под плотной завесой дождя, а лес был наполнен неясными тенями и словно сжимался вокруг, он был готов поверить в какую-угодно чертовщину.

Стволы наступали, ветви тянулись к нему скрюченными пальцами, тени перетекали из одной в другую, меняли очертания, обретали лица, руки, оскаленные пасти. Ему казалось, что он слышит шаги – не конские, а чужие.

«Чавк – чавк»

Кто-то шел следом. Кто-то ждал впереди. Кто-то смотрел на него из темноты сотней глаз. Его слова, сказанные утром, что это был не дух, а человек показались ему сейчас глупой отговоркой, желанием объяснить то, чего он не понимал. Где-то в глубине души начала подниматься волна страха.

Кому могло взбрести в голову пугать пастухов? Что такого должен был сделать одинокий, живущий на отшибе старик, чтобы его враги тратили столько времени на эту театральную ерунду, рисковали, прятались в лесу, резали овец, ломали изгородь ломом и нагоняли жуть на работников?

Ничего. Ничего такого он сделать не мог. Холт – обычный старик, сварливый, неуживчивый, но самый обычный. Его враги – такие же обычные люди. А обычные люди так не делают. У них есть жены, дети, дома, поля. У них есть дела поважнее, чем по ночам прятаться в лесу, чтобы перерезать полдюжины овец.

Зачем? Какой в этом смысл?

Увести скот – понятно. Продать, зарезать на мясо – выгода. Поджечь сарай – месть. Выйти и ударить ножом в спину, если уж совсем неймется, – по злобе. Все это понятно, все это – человеческое. Грязное, подлое, жестокое – но человеческое.

Он насмотрелся подобных сцен в детстве. И никто никогда не устраивал театрализованных представлений из мести. Достаточно было пырнуть ножом в темном переулке или дать по роже.

А здесь? Какая-то бессмыслица….

Здесь не было ни выгоды, ни мести, ни злобы. Здесь был только первозданный ужас. Кому и зачем это нужно?

Человек так не делает. Это что-то другое. То, для чего нет имени. То, чего не должно быть.

Волна паники зародилась в центре и начала расползаться по нему едкими потоками ужаса. Он всматривался по сторонам, одновременно желая и боясь увидеть тень, о которой говорили пастухи. Вдруг ему казалось, что он рассмотрел что-то в чаще. Руки механически натянули поводья.

Дув под ним всхрапнул, дернулся, и Джозеф, потеряв равновесие, едва не свалился в грязь. Он вцепился в гриву, прижался к мокрой, горячей шее коня, чувствуя, как бьется его сердце – так же часто, так же испуганно, как и его собственное.

И это вдруг отрезвило его. Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не время поддаваться панике. Он устал, поэтому и лезет в голову всякая ерунда.

– Глупости, – сказал он вслух, пытаясь перекричать шум ветра и дождя. Голос прозвучал хрипло от долго молчания. – Это все глупости.

Он попытался вернуться к рациональному. К тому, что умел лучше всего: анализировать, раскладывать по полочкам, искать объяснения. Это всегда спасало. В Сити, в переговорах, в спорах с конкурентами. Холодная голова, четкий расчет решат любую проблему.

Человек. Никакой это не дух. Духи не боятся ни топора, ни ружья, ни людей. Это был всего лишь человек с ломом и тупым ножом, с которым и управляться-то не умел. Кто-то, кому нужно было, чтобы Холт и его пастухи сидели по углам и тряслись от страха. Кому это выгодно? И кто не пожалел ни времени, ни сил, чтобы обставить все с такой маниакальной тягой к театральщине? Зачем такие сложности? Кому было нужно, чтобы Холт с пастухами не смогли разобраться сами и ждали хозяина, который наведет порядок.

Он вспомнил слова старика, которые прежде пропустил мимо ушей.

Это ведь не в первый раз. Сначала – одна овца. Потом – две. Холт тогда решил: зверь. Облаву устроил, лес прочесал и, ничего не найдя, решил, что зверь ушел.

А потом появилась тень. А на следующее утро сломанная изгородь, которую проломил кто-то очень большой и сильный. И тогда старик струхнул не на шутку. Решил: чертовщина. С ней, мол, пусть хозяин и разбирается.

Трижды этот спектакль разыгрывался – и ни разу Холт не заподозрил человека. Потому что человек так не делает. Не режет овец тупым ножом, не ломает изгородь ломом, не прячется в лесу.

Но этот – делал.

И не просто делал. Он учился. Первая овца – проба пера. Вторая – закрепление навыка. Третья – финальный акт, с декорациями, с тенями, с суеверным ужасом, который должен был сработать безотказно.

И сработал.

Джозеф чуть не выпал из седла от неожиданности. Он тут же выпрямился, забыв об усталости, забыв о дожде, забыв о страхе. Сердце ударило раз, другой – и замерло, ожидая ответа, который уже был у него перед глазами. Мысль пришла внезапно, острая, как удар под дых, и настолько простая, что казалось невозможным, как он не понял этого прежде.

Это не для Холта.

Спектакль был не для старика. И не для пастухов. Они – лишь статисты, декорация, часть сцены. Зритель – другой. Один. Единственный, ради кого все это затевалось.

Он сам.

Джозеф Эттвуд. Хозяин Крэмби-Холла. Тот, кого выдернули из дома. Тот, кого заставили ехать на край земли, в этот проклятый лес, в эту тьму, под этот дождь. Тот, кто был достаточно глуп, чтоб потерять весь день и не сообразить, для кого подготовили эту ловушку.

Кому это выгодно? – повторил он вопрос, и теперь ответ казался почти очевидным. – Кому нужно, чтобы я был здесь вдали от поместья и супруги столько времени?

Имя всплыло из темноты само собой. Бесцветные глаза. Безупречные манеры. Печальная, обезоруживающая улыбка, за которой – он теперь знал это точно – скрывалось что-то темное, липкое, опасное. Человек, который не пожалел нескольких месяцев, чтобы втереться в доверие к его супруге. Который оказался искусным манипулятором, но при этом был достаточно умен и ловок, чтобы сохранить безупречную до тошноты репутацию. Который не побрезговал унижаться, выпрашивая ответ на свое предложение.

Сэр Альберт Ласселл.

Джозеф вдруг вспомнил, как тот смотрел на него в церкви. Не злобно – злоба была бы слишком простой, слишком человеческой. В том взгляде было что-то другое. Терпеливое, выжидающее. Точно у хищника, который знает: рано или поздно жертва сама придет к нему в лапы.

И она пришел.

Дурак. Какой же он дурак. Как он мог решить, что откупился от баронета? Как он мог оставить жену на весь день одну?

Он пришпорил коня, рискуя, что они оба свернут себе шею, споткнувшись в этой грязи. Но теперь его снедала тревога за Эмили. С каждой минутой, с каждым ударом копыт она становилась все острее, вытесняя усталость, вытесняя холод, вытесняя страх перед тем, что таилось в темноте между стволами.

Ему повезло. Дув не споткнулся и не заскользил на плохой дороге. Но на этом везение закончилось.

Старый мост возник из темноты внезапно – полоса мокрых досок, повисшая над черной пустотой. Джозеф узнал его скорее по звуку, чем по виду: копыта вороного застучали по дереву глухо, с каким-то пугающим эхом, отражаясь от невидимых склонов оврага, на самом дне которого тек неглубокий в это время года, скрытый ночной тьмой ручей.

Конь влетел на мост на полном скаку. Джозеф изо всех сил натянул поводья, чувствуя, как онемевшие пальцы скользят по мокрой коже, – и чудом заставил Дува сбавить шаг.

Конь остановился в самом начале моста, тяжело дыша, вздрагивая всем телом. Джозеф откинул с лица налипшие мокрые волосы, смахнул рукой воду, пытаясь разглядеть хоть что-то в этой тьме.

Мост был широким – пожалуй, два человека разойдутся свободно, и даже телега проедет. Добротные перила тянулись в обе стороны, исчезая в черноте. Под ногами – мокрые, скользкие доски, на которых вороному удержаться стоило немалого труда, и потому следовало быть осторожным. Но дальше, за мостом, дорога становилась лучше. Он помнил это. Сорок минут, час. Если дорогу развезло от дождя, – и он дома.

Джозеф пришпорил коня, заставляя того двигаться осторожно по скользкому дереву. Они уже преодолели треть пути, когда он, повинуясь какому-то внезапному импульсу, порожденному ощущением, будто за ним наблюдают, оглянулся назад.