Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 42 страниц)

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (8)

Он приходил в себя несколько раз – на короткие, мучительные мгновения, выныривая из темноты, и тут же жалел, что вообще очнулся. Все тело превратилось в один сплошной клубок боли. Правая рука горела огнем, ребра отзывались острой вспышкой при каждом вдохе, шея деревенела, стоило только попытаться повернуть голову. Но хуже всего была нога – там боль жила своей собственной жизнью. Она пульсировала, перетекала, накатывала волнами, то затихая, то снова вгрызаясь, и не было от нее спасения.

Тогда он стонал, и тут же чьи-то заботливые руки подносили к его губам чашку, от которой пахло молоком, медом и еще чем-то горьковатым.

«Лауданум», – успевал подумать он, прежде чем темнота снова смыкалась над ним, унося боль, мысли и саму способность чувствовать что-либо, кроме спасительного покоя.

Приходил в себя он всегда в поместье. И каждый раз Эмили была рядом.

Он не мог видеть ее лица – темнота наваливалась слишком быстро, а в те короткие мгновения, когда сознание возвращалось, перед глазами все плыло, расплывалось, теряло очертания. Но он чувствовал ее присутствие. Тепло ее ладони, которая сжимала его пальцы, когда боль становилась особенно невыносимой, а он балансировал на грани сознания. Легкое, почти неслышное дыхание, которое становилось чаще всякий раз, когда он стонал во сне.

Он знал, что она здесь, даже когда не мог открыть глаза.

Один раз он почувствовал, как ее пальцы касаются его лба, щеки, губ. Легко, почти невесомо, как будто она боялась причинить боль.

Он чувствовал, как она держит его за руку. И попытался сжать свою в ответ. Эмили заплакала. Он слышал тихие, сдавленные всхлипы, которые она попыталась скрыть, прижимая свободную руку ко рту. Слышал, как она шепчет что-то, чего он не мог разобрать.

Он попытался открыть глаза. Хотел увидеть ее лицо, стереть слезы, сказать, что все будет хорошо. Но веки были тяжелыми, свинцовыми, а темнота уже уносила его.

Он не помнил, сколько раз приходил в сознание, но Эмили всегда была рядом. Несколько раз в такие минуты он слышал мужской голос. Глухой, негромкий, говоривший с Эмили о чем-то, чего он не мог разобрать.

Первый раз, когда он услышал его, сердце его пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, бешено, испуганно, сталкивая тяжелую опиумную негу.

Ласселл.

Он узнал этот голос – бархатистый, вкрадчивый, лживый – и ярость вместе со страхом поднялись в нем. Он должен встать. Должен предупредить ее.

Он попытался подняться – и мир взорвался болью. Правая рука, закованная в лубки, отозвалась такой вспышкой, что перед глазами поплыли алые круги. Ребра сдавило, не пуская воздух в легкие. Нога заживо горела огнем. Он застонал – глухо, отчаянно, – заворочался, попытался сесть, но тело не слушалось.

– Тише, тише, – голос Эмили прозвучал совсем рядом. Ее руки легли ему на плечи, прижимая обратно, к подушкам, не давая дергаться. – Ты поранишь себя.

Он хотел рассказать ей про Ласселла, про тень в лесу, предупредить, чтобы она никогда не оставалась с ним наедине, но слова не складывались, язык не слушался, и он только мычал, дергался, пытаясь вырваться из ее рук, которые держали его, не отпуская.

Он услышал недовольный мужской окрик. Замер, только теперь понимая свою ошибку. Должно быть это был его доктор – кто бы еще это мог быть?

Голос был смутно знаком, но он ни за что не вспомнил бы, где слышал его прежде. В этом тоне не было сладковатой, лживой вкрадчивости, которую он успел возненавидеть. В нем была сухая, деловая резкость человека, который привык отдавать приказы и не терпит возражений. Голос звучал устало, раздраженно, но в нем не чувствовалась угроза.

– Опять мечется, – сказал голос устало и раздраженно, – Нужно дать ему лауданум. И подержите его, ради всего святого, а то он себя сейчас покалечит.

Кто-то поднес к его губам чашку, от которой пахло молоком, медом и опиумной горечью. Он хотел отвернуться, хотел сказать, что не надо, что он должен оставаться в сознании, должен думать, должен понять, как быть дальше. Но губы сами разжались, и он сделал глоток.

Темнота сомкнулась над ним, мягкая, обволакивающая, не спрашивая позволения.

Однако с каждым разом ему становилось все лучше. Боль уже не терзала с той же яростью, как в самом начале. Она не ушла, но это было уже не то всепоглощающее пламя, которое сжигало его изнутри. Ее можно было терпеть.

Чаши с лауданумом стали приносить все реже. И за это он был благодарен, пожалуй, даже больше, чем за избавление от боли. Кем бы ни был этот неизвестный доктор, он не собирался злоупотреблять опиумом, а Джозеф, насмотревшийся в детстве на тех, кто променял жизнь на настойку, предпочел бы терпеть боль, чем стать одним из них. Угольный король, который сползает в опийный дурман, – это было бы слишком жалкое зрелище.

Иногда, сквозь сон, он мог разобрать, что говорят люди. Всего лишь отдельные слова, которые не желали складываться во фразы. Но даже этого было достаточно, чтобы понять: он идет на поправку.

Эмили, заметив улучшение, теперь читала ему вслух.

Она сидела в кресле у окна, и свет падал на страницы книги, которую она держала в руках. Он не видел ее лица – глаза все еще не слушались, изображение расплывалось – но слышал ее голос. Тихий, ровный, чуть убаюкивающий.

Слова доносились до него глухо, обрывочно, не сразу складываясь в смысл. Но постепенно он стал понимать, о чем она читает.

Она читала Библию.

Если бы мог, он попытался усмехнуться. Но губы не слушались, лицо было неподвижно, как каменная маска. Но внутри, где-то в темноте, в которую он то и дело проваливался, мелькнула насмешливая, совершенно не благочестивая мысль:

«Лучше бы ты читала ту самую красную книжку».

Вот это было бы чтение. Вот это было бы лекарство получше всяких опиумных настоек.

Он почти рассмеялся – или ему только показалось. Губы не дрогнули, но в груди что-то шевельнулось, теплое, живое, наперекор боли, наперекор слабости, наперекор всему.

Эмили, должно быть, заметила что-то – его дыхание стало чуть глубже, или он выдохнул длиннее обычного. Она замолчала, подняла голову.

– Ты слышишь? – спросила она взволнованно.

Он не мог ответить. Не мог сказать, что слышит и что, если она сейчас же не прекратит это унылое, благочестивое бормотание, он, чего доброго, действительно помрет – от скуки. Не мог попросить ее убрать эту проповедь куда подальше и взять в руки что-нибудь более подходящее для его состояния. Ту самую книжку, которую она читала по ночам. С картинками, которые она так старательно прятала под подушку.

Он только сжал ее пальцы – так сильно, как только мог.

А вечером в тот же день при очередном осмотре доктор с видом человека, сообщающего великую новость, изрек:

– Температура спадает. Это хороший знак. Если ночью ему не станет хуже, можно будет вздохнуть свободнее.

Джозеф, лежавший с закрытыми глазами, мысленно усмехнулся. Скажи он это днем раньше, он бы, возможно, даже обрадовался. Но сейчас он знал это и без доктора. Тело начинало слушаться. Мысли приобретали связность. А боль вполне можно было терпеть. Утром он откроет глаза.

Так и произошло.

Сначала он увидел только свет – яркий, утренний, льющийся из окна. Он ударил по глазам, заставил зажмуриться, и в этом слепящем, болезненном сиянии он вдруг остро, до боли в груди, почувствовал, что жив.

Насколько позволяла боль в шее, Джозеф осмотрелся. Комната была ему незнакома, но он сразу понял, где находится. Покои хозяина Крэмби-Холла. Те, что соединялись через смежную комнату с комнатой Эмили. В первый день своего приезда он был сослан в противоположное крыло, и теперь, должно быть, она решила, что наказание закончилось. Еще неделю назад он обрадовался бы. Теперь же, после всего, что случилось, это казалось ему не победой, а просто тем, что должно было случиться. Рано или поздно.

Теперь же, когда супруга наконец сменила гнев на милость и у них забрезжил шанс на тихое семейное счастье, валяться в постели как развалина было бы верхом неблагодарности. Он поднимется. Хоть ползком, но поднимется.

Эмили сидела в кресле, придвинутом к самой кровати, и спала. Голова ее была склонена набок, щека прижата к сложенным на подлокотнике рукам. Волосы растрепались, выбившись из тяжелого узла, и рассыпались по плечам иссиня-черными, блестящими в утреннем свете прядями. Она выглядела усталой – под глазами залегли глубокие тени, лицо было бледным, черты лица, и без того никогда не отличавшиеся округлостью, заострились, губы были чуть приоткрыты. На коленях лежала раскрытая книга – та самая Библия, которую она читала ему, как он успел заметить, – и пальцы ее, даже во сне, держали страницу, заложенную на середине.

Он смотрел на нее долго, очень долго, не желая тревожить, и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, тяжелое, невыразимое. Пожалуй, раньше у его постели никто не задерживался просто так – только те, кому он платил. А она провела рядом с ним несколько дней, измучилась, не спала, хотя могла бы препоручить заботам сиделки. Окажись он на ее месте, должно быть так и сделал бы. И, пожалуй, именно в этом – в том, что она могла уйти, хотя осталась, – было любви и принятия больше, чем во всем остальном.

– Эмили, – позвал он ее и не узнал собственный голос.

Тот звучал тихо, надтреснуто, в горло как будто забился песок.

Но жена все равно услышала его.

Она вздрогнула, подняла голову, и в глазах ее мелькнуло такое облегчение, что у Джозефа сжалось сердце.

– Ты очнулся, – сказала она, и голос ее дрогнул. – Боже, ты действительно очнулся.

Она смотрела на него, боясь поверить своим глазам.

– Доктор Мэтьюз говорил, что это должно произойти, но… – она не закончила, только покачала головой, прижала его руку к щеке и заплакала.

Он чувствовал, как слезы падают на его пальцы. Он хотел сказать ей что-то, но язык не слушался. Только провел большим пальцем по ее щеке – слабо, едва заметно, стирая слезу.

– Воды, – глухо проговорил Джозеф. Горло продолжало саднить.

Эмили тут же вскочила, налила из графина в стакан, помогла ему приподнять голову. Он пил жадно, торопливо, расплескивая воду на подушку, на одеяло, на ее руки.

– Тише, тише, – сказала она, пытаясь умерить его поспешность. – Не торопись. Доктор сказал, тебе нельзя много пить.

Он откинулся на подушки, перевел дыхание. Вода была обычной, без молока и меда, без лауданума. Боль снова вернулась. Не та, всепоглощающая, от которой темнело в глазах, а глухая, ноющая, привычная. Она напоминала о себе с каждым движением, но он и не подумал жаловаться. Боль означала, что он жив. Что он здесь, в своей постели, а не в том липком, душном мареве, где время теряло смысл. Уже за это стоило быть благодарным.

– Спасибо, – выдохнул он и посмотрел на нее. – Ты все это время была здесь?

Эмили отвела взгляд, промокнув его лицо полотенцем от пролившейся воды и поправляя сползшее одеяло.

– Где же еще мне быть? – наконец ответила она чуть смущенно и тут же перевела тему, – Нужно позвать доктора.

Эмили вышла, оглянувшись на него в дверном проеме. Дверь закрылась с тихим щелчком. Джозеф остался один. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как затихают в коридоре ее шаги. Боль по-прежнему пульсировала в ноге, отдавалась в руке, в ребрах.

А через несколько минут он услышал, как по коридору раздаются тяжелые, уверенные, явно мужские шаги.

Джозеф узнал его сразу. Полтора года назад этот человек лечил Эмили – тогда он показался ему деловитым, собранным, из тех, кто привык держать себя в руках и не тратить времени на пустое. Сейчас доктор выглядел усталым, в движениях появилась замедленность, которой раньше не было. Но в том, как он поставил на столик потертый кожаный саквояж, снял сюртук, повесил его на спинку стула, закатал рукава, чувствовалась та же привычная, выработанная годами четкость.

– Что ж, мистер Эттвуд, – сказал доктор, усаживаясь в кресло, которое только что освободила Эмили. Он помолчал, и в этой паузе Джозеф вдруг остро почувствовал, что сейчас начнется что-то важное. Мэтьюз взглянул на него поверх очков, спокойно, внимательно, без тени жалости, но и без той деловой отстраненности, которую Джозеф ожидал.

– Давайте сразу к делу. Скажите, вы помните, что случилось на мосту?

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (9)

Джозеф помнил все. Он помнил, как отправился на ферму к Холту, как нашел там растерянных пастухов, мертвых овец. Он помнил, как, скача под проливным дождем, гадал, кому и зачем нужны были такие сложности, а потом вдруг догадался, что угодил в изощренную ловушку. И тень на мосту он тоже помнил, и ружейный выстрел, испугавший Дува, который дернулся и как-то уж слишком легко проломил хоть и старый, но вполне еще прочный мост.

Он подумал и о другом: кто-то из дома сообщал Ласселлу о его передвижениях. Ту сцену у клумбы еще можно было списать на случайность. Но дважды случайностей не бывает. В поместье завелся свой человек.

Он знал, что умеет наживать врагов среди прислуги – своей резкостью, нетерпением, грубоватыми манерами. Поэтому найти такого человека не составляло труда. Слишком много желающих. А вот вычислить его, тем более теперь, лежа в постели, он не сможет. Оставалось только меньше болтать и быть осторожнее.

– Нет, – ответил Джозеф, не раздумывая ни минуты, – Помню только, как выехал из поместья.

Доктор окинул его взглядом внимательных, проницательных глаз, но ничего не сказал. Вместо этого он снял очки с переносицы и медленными, размеренными движениям принялся протирать линзы платком.

– Миссис Эттвуд, мне нужно осмотреть вашего мужа, – обратился он к Эмили тоном, не терпящем возражений, и посмотрел очки на свет, – Я вас позову.

Эмили вышла. Дверь за ней закрылась.

– Для человека, который ничего не помнит, вы удивительно не любопытны, – заметил доктор, водружая очки на место. В его голосе слышалась легкая насмешка, но он тут же добавил, – Впрочем, это не мое дело.

Джозеф стиснул зубы. Он дал маху и понял это слишком поздно. Должно быть, опиум, которым его поили последние дни, или боль притупили обычную осторожность, заставили пренебречь тем, что он всегда умел лучше всего – скрывать свои мысли. Хорошо, что доктор не посчитал нужным развивать тему.

– Вы упали с большой высоты, мистер Эттвуд. – сказал доктор, помолчал и добавил, – И конь придавил вам ногу.

– Что с ним? – спросил Джозеф, хотя догадывался, что услышит в ответ.

– Не выжил, – подтвердил доктор.

Джозеф кивнул. Это было понятно еще тогда, когда он лежал в ледяной воде, разглядывал вороного и понимал, что тот не может подняться.

– А со мной? – спросил он на выдохе.

– Я бы сказал, что вы удивительно живучи. Или везучи. Зависит от точки зрения, – ответил доктор, водрузив очки на нос, – Рука сломана, – он взял Джозефа за запястье, осторожно поворачивая, – Но без смещения. Срастется. Плечо выбито – я вправил, пока вы были без сознания. Ребра целы, только ушибы. Голова… – он отвел волосы, осматривая шов. – Глубокий порез, но кость цела. Шрам останется. Можно прикрыть волосами, можно не прикрывать – тут уж, как сами решите.

– Что с ногой? – спросил Джозеф.

И уже знал, что не услышит ничего хорошего. Доктор сделал паузу. Снял очки снова – теперь Джозеф понял, что это не привычка, а способ выиграть время, собраться с мыслями. Положил их на столик, потер переносицу.

– Конь придавил ее, – сказал он негромко. – Кость раздроблена. Осколки сместились. Я сделал все, что мог, но понял, что один не справлюсь. Послали в Мейдстон за хирургом. Ждали его несколько часов. Вы были без сознания, и это, наверное, к лучшему.

Он замолчал. Джозеф не торопил.

– Мы оперировали вместе, – продолжал доктор. – Собирали кость по кусочкам, фиксировали. Хирург сказал, что могло бы быть и хуже. Но… – он тяжело вздохнул, и Джозеф вдруг увидел в нем не врача, который сообщает диагноз, а усталого человека, который сделал все возможное и знает, что этого недостаточно, – мы не волшебники, мистер Эттвуд.

Он замолчал, подбирая слова.

– Вы навсегда останетесь хромым, – сказал он наконец. – Я не могу сказать, насколько сильно. Может быть, вы будете опираться на трость и почти не хромать. Может быть, хромота будет заметной. Но бегать, как прежде, вы уже не сможете. И при езде верхом придется быть очень осторожным. Если это может вас утешить, вы могли бы остаться совсем без ноги.

Джозеф слушал. Смотрел в потолок, где медленно кружились блики утреннего солнца, и чувствовал, как в душе разливается пустота. Он вспомнил, как привык к езде верхом в Шотландии, как ветер бил в лицо, как конь под ним летел, не чувствуя преград. Теперь этого не будет. Никогда.

Закрыл глаза. На секунду – всего на секунду – позволил себе почувствовать эту боль. Другую, не ту, что пульсировала в ноге. Ту, что сжимала горло, не давая дышать. Позволил – и отпустил.

– Что еще? – спросил он, открывая глаза. Голос был ровным, спокойным, как будто речь шла о пустяке.

– Больше ничего. Я подозревал, что из-за холода у вас может начаться воспаление легких, но вы оказались крепче, чем я думал. Как я уже говорил, вы удивительно живучи.

– Тогда не вижу проблем, – сказал Джозеф. Голос был еще слаб, но в нем уже прорезались привычные нотки. – Хромой угольный король. Звучит даже внушительнее, чем просто угольный король. Мной будут пугать конкурентов.

Доктор посмотрел на него с удивлением. В его глазах мелькнуло недоумение.

– Любой другой был бы менее спокоен на вашем месте.

– Любой другой на моем месте лежал бы на дне оврага и не дышал, если верить вашим словам, – отрезал Джозеф. – Я умею быть благодарным и не жаловаться.

Доктор помолчал, собирая инструменты в саквояж. Движения его были неторопливыми, но точными.

– Похвально, что вы сохраняете присутствие духа. Правильный настрой способствует скорому выздоровлению, – наконец ответил он, разглядывая его как некую диковинку, и перевел тему, – Могу сегодня дать вам опиум. Боль будет сильной, особенно к вечеру. Я бы на вашем месте не отказывался.

– Не надо, – ответил Джозеф. – Я знаю, чем это заканчивается. Хватит.

Доктор поднял на него глаза.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Тогда терпите, – сказал Мэтьюз, защелкивая саквояж. – Но, если станет совсем невмоготу, я оставлю настойку здесь. Стыдиться тут нечего.

Он поднялся и взял свой саквояж, собираясь уходить. У двери обернулся, бросил быстрый оценивающий взгляд на Джозефа, в котором мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Миссис Эттвуд! – позвал он, приоткрыв дверь. – Можете войти.

Эмили вошла сразу – должно быть, стояла у самой двери, готовая к тому, что ее позовут в любой момент. Лицо ее было бледным, руки сжаты в замок перед собой.

– Все, что мог, я сделал, – сказал доктор, обращаясь к ней. – Теперь главное – покой. Никаких волнений. И следите, чтобы он не вздумал вставать раньше времени. Я зайду завтра. И, мистер Эттвуд, – он перевел взгляд на Джозефа, – ваша жена не отходила от вас три дня. На вашем месте я бы дал ей возможность отдохнуть.

Джозеф видел, как Эмили вспыхнула при этих словах. Краска залила ее щеки, шею, даже кончики ушей – яркая, живая, такая неожиданная на бледном, измученном лице.

– Вы преувеличиваете, – выдавила она из себя, но предыдущая реакция выдала ее с головой.

Доктор хмыкнул и вышел, тихо притворив за собой дверь.

– Ты все знаешь? – спросила она, присаживаясь в то же самое кресло и машинально расправляя складки на постели, когда они остались вдвоем.

– Что угольный король теперь хромой? – Джозеф усмехнулся. – Да, мне сообщили. Я, признаться, в восторге. Хромой, злой, с тростью – кого хочешь напугаешь. Теперь меня будут бояться еще сильнее. Наверное, нужно было бы повредить еще и глаз. С повязкой я бы выглядел еще живописнее.

Она пристально посмотрела на него, не зная, верить ли его бодрости.

– И про шрам ты тоже знаешь, – Эмили скорей утверждала, чем спрашивала.

– Да, знаю, – он помолчал, в глазах снова загорелся тот же самый насмешливый огонек, – Меня всегда упрекали в недостатке мужественности. Говорили, что я похож на рыжую девчонку. Теперь есть, чем похвастать.

Эмили мягко улыбнулась.

– Ну, раз уж мы закончили обсуждать мое состояние, – тон Джозефа стал деловитым, как бывало всегда, когда он собирался обсудить дела, – Перейдем к делам, пока я не расслабился окончательно.

– К делам? – переспросила она с удивлением. – О чем ты говоришь? Ты же пошевелиться не можешь.

– Могу, – возразил он и пошевелил пальцами левой руки. – Видишь? Кроме того, то, о чем я хочу попросить не требует, чтобы я поднимался с постели.

– И чего же ты хочешь?

– О, ничего такого, – ответил он. – Нужно вызвать кое-кого из Глазго.

– Кого? – спросила она.

– Донала, – сказал Джозеф. – И Томаса. Они мне нужны.

Эмили нахмурилась. Она хорошо помнила Донала – невысокого, коренастого ирландца, бывшего боксера. Лицо у него было такое, что связываться с ним не хотелось: кривая усмешка, не предвещавшая ничего хорошего, нос, сломанный в нескольких местах и сросшийся неправильно, и огромные кулаки, которые он сжимал так, будто все еще был на ринге.

Одно время Донал жил у них с отцом. Тогда маркиз связался с такими людьми, что упоминать их имена в приличном обществе было стыдно. Эмили только согласилась выйти замуж за Джозефа, и тот, узнав, какая публика появляется в их доме, распорядился, чтобы Донал разобрался с этим. Ирландец поселился в прихожей, и Эмили, проходя мимо, каждый раз чувствовала, как по спине бежит холодок. Но следовало признать, что он знал свое дело: сомнительные знакомые исчезли. А однажды Донал и вовсе защитил ее от Рейчел – перехватил ее руку, когда та в припадке гнева замахнулась, чтобы дать Эмили пощечину.

Она слышала, что он предан Джозефу, что он надежен и что его боятся те, на кого укажет ее муж. Но видеть здесь в Кенте, в их тихом поместье человека столь специфичных достоинств…

– Зачем тебе Донал? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Что здесь случилось такого, что тебе понадобился такой человек?

Она смотрела на супруга, и в глазах ее было беспокойство, которое ей не удалось скрыть.

– Как зачем? – Джозеф усмехнулся. – Ты посмотри на меня. Я даже с кровати встать не могу самостоятельно. Доктор сказал, что недели две-три придется лежать, а потом еще неизвестно, как пойдет. Дэниэлс, конечно, человек хороший, но таскать меня на себе он не сможет. А Донал сможет.

Она помолчала, обдумывая его слова.

– Джозеф, я не понимаю… Ты хочешь, чтобы он был кем-то вроде твоей… – она замялась, подбирая слово, – сиделки?

– Я хочу, чтобы он был рядом, – ответил он. – И не только для того, чтобы таскать меня. Когда я встану, мне понадобится помощь, чтобы передвигаться по дому. Опираться на трость – это одно, а подниматься по лестнице, выходить во двор… сама знаешь, Донал сильный, он справится, если что.

– Но у нас есть слуги, – возразила она. – Дэниэлс распорядится…

– Эмили, ты же знаешь, как мне тяжело управляться с прислугой. Они все меня боятся, – возразил Джозеф. – А Донал – нет. И я ему доверяю. Мне будет спокойнее, если он будет рядом. К тому же незачем ему прохлаждаться в Шотландии.

Она пристально посмотрела на него. В его словах была своя логика, но распоряжение все равно казалось слишком надуманным.

– Ты уверен, что ничего не случилось? – спросила она тихо.

– Разумеется, уверен, – ответил он, и его голос прозвучал спокойно, даже буднично. – Просто я не привык быть таким беспомощным. Хочу, чтобы рядом был Донал.

– Допустим. А Томас?

Как Эмили поняла, сейчас он стал кем-то вроде управляющего в Ланакшире, без которого, как утверждал ее муж, там совсем не обойтись. Полтора года назад молодой человек был всего лишь секретарем. Эмили не знала всех нюансов столь головокружительного роста, но Джозеф очень ценил его. И в первую очередь за его умение найти почти любую информацию. Вызов этих двоих в Кент выглядел не просто странным, а подозрительным.

– Я уехал из Глазго в сильной спешке, и даже не видел Томаса. Хочу передать ему указания лично.

Она кивнула.

– Хорошо. Я напишу ему письмо.

– Нет, слишком долго. Пошли кого-нибудь как можно быстрее в Мейдстон. На телеграф. Возьми бумагу, я продиктую текст сообщения.

Она достала из ящика стола лист и чернила с пером, присела на край кровати.

– Пиши: «Томасу. Крэмби-Холл. Срочно. Донала взять».

Эмили хмыкнула и с возмущением посмотрела на мужа, но ничего не сказала. Спорить с человеком, который три дня был между жизнью и смертью, было выше ее сил.

Она сложила листок, убрала в карман и вышла, не оглядываясь.