Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 42 страниц)
Глава 4: На службе. (8)
Карета тронулась, мягко покачиваясь на ухабах проселочной дороги. Эмили молчала, отвернувшись к окну, как только села в экипаж, и, казалось, рассматривала пейзаж, но Джозефу почему-то казалось, что ее глаза, обращенные к окну, не видят проплывающих мимо полей.
Джозеф сел напротив, давая жене время прийти в себя. Он не знал, что такого сказал ей сэр Альберт, и не собирался выпытывать – по крайней мере, сейчас, – но по тому, как дрожали ее пальцы, покоившиеся на коленях, было очевидно: этот человек умел быть убедительным.
– Я знаю, что ты все видел, – внезапно проговорила она, так и не повернувшись к мужу.
Голос звучал глухо, безжизненно, словно принадлежал кому-то уставшему до предела.
– Да, – мягко сказал Джозеф, не желая отпираться, – Я действительно все видел.
Эмили резко повернулась к нему. В ее глазах плескалась боль и возмущение – так смотрят на человека, застигнутого за подглядыванием, хотя разговор между ними происходил на виду у половины Кента, под солнцем, среди десятков людей.
Неожиданно ему захотелось встряхнуть ее, высказать все в лицо. Он и так был достаточно с ней терпелив, как не был ни с кем другим. Любой муж на его месте уже давным-давно решил вопрос более решительно и бесцеремонно, не спрашивая позволения, не уговаривая, и уж тем более, не унижаясь до просьб.
Ему пришлось в который уже за сегодня раз подавить вспышку раздражения. С Эмили все это не сработало бы. К тому же ему нужна живая, деятельная, равная ему по духу женщина рядом, а не мертвая, покорная тень, которая боится сказать лишнее слово.
– Это ничего не значит, – отчеканила она с жаром. Джозефу показалось, что она пытается скорей убедить себя, чем его, – Я по-прежнему прошу у тебя развода. Я готова отказаться от Крэмби-Холла, земель, от всего, что у меня есть. Оставь мне только лесопилку.
Он откинулся на сидение, несколько минут рассматривая супругу. В полумраке кареты ее лицо казалось еще бледнее, глаза – еще больше, а в упрямо сжатых губах читалось что-то отчаянное, почти детское.
Утром она вела себя совсем иначе. Какой же, черт возьми, подонок этот Ласселл. Что же он ей наговорил?
– От кого ты собираешься откупиться? – прищурившись, спросил он, сдерживая рвущееся раздражение из последних сил, – От меня? Ты серьезно?
– А почему нет? – в ее голосе послышался вызов, – Ты сам когда-то говорил, что все в этом мире продается и покупается?
– Я ошибался, – отрезал он жестче, чем намеревался, – Почему ты постоянно вспоминаешь мне то, что я делал и говорил полтора года назад? Я изменился, и ты должна была бы это заметить.
Эмили молчала. Ее пальцы перестали дрожать и теперь лежали неподвижно, мертвой хваткой вцепившись в юбку, хотя она, очевидно, не осознавала этого.
– Ты действительно готова отказаться от всего, что принадлежало твоей семье на протяжении нескольких поколений, только чтобы избавиться от меня? – спросил он с вызовом.
– Да, Джозеф, – ничуть не смутившись ответила она.
– И что ты будешь делать дальше? Выйдешь замуж за этого мерзавца?
– Да! То есть нет! – с возмущением ответила она, – Не называй его так! Ты ничего про него не знаешь! Ты и мизин… – она осеклась, понимая, что ее обвинение не справедливо, но было поздно.
– Ну уж нет! Договаривай, дорогая моя пока еще жена, – он ядовито выделил последние слова и подался вперед, в глазах вспыхнул зеленый огонь, – Я что? Я и мизинца его не стою? Это ты хотела сказать, не так ли?
– Джозеф, прости. Я не то имела в виду, – растерянно ответила Эмили, понимая, что перегнула палку.
Но Джозеф не мог уже остановиться.
– А не кажется ли тебе, что ты вообще ничего не знаешь о своем баронете? Что он за человек? Как он жил до встречи с тобой? Сколько ему? Лет тридцать пять? Половина жизни прожита. Так как он прожил эту половину?
– А ты очевидно что-то о нем знаешь? – огрызнулась Эмили, но в тоне послышались сомнения.
– Нет, но, реши я связать свою жизнь с кем-то, уж постарался разузнать о нем все. Тебе не приходило в голову, что это элементарная осторожность? Или ты выдумала себе идеал, и сама же в него поверила?
– Он благородный человек, – упрямо ответила Эмили, понимая, что эти слова звучат слишком наивно даже для нее самой, – Это все, что мне нужно знать.
– Ну, конечно же! – ехидно усмехнулся Джозеф, – Благородный. Не чета мне. А между тем, есть в нем что-то гнилое. Я чую это за милю. Таких, как он, я встречал в Сити – с виду безупречные джентльмены, а внутри – пустота и расчет. И знаешь что? Они оказывались худшими мерзавцами, чем те, что выглядели подлецами. Уверяю тебя, Эмили: он не так прост, как кажется. И когда-нибудь ты это поймешь. Надеюсь, будет не поздно!
– Ты просто ревнуешь! – выпалила она.
– Я? Ревную? К нему? – Джозеф сделал неопределенный жест рукой, – Не дури, Эмили. Ревнуют к равным. А он мне не ровня.
– Джозеф! Посмотри на нас: мы только и делаем, что ругаемся. Так было с самого начала.
– Да неужели! А я, знаешь ли, вспоминаю прошедшую неделю, за которую мы ни разу не поругались! Ни разу, Эмили! Мы завтракали вместе, мы обедали, мы говорили о делах, о книгах, о Шотландии, о твоей лесопилке. Ты смеялась над моими шутками, Эмили. Ты смотрела на меня без страха и отвращения. Неужели тебе было плохо?
Она молчала, и тогда он осознал, что смог посеять в ней зерно сомнения.
– Неужели ты готова променять это на неизвестность? – тихо продолжил он, – На человека, о котором ты не знаешь ничего, кроме того, что он благороден? Знаешь ли ты, что я десятки раз видел, как благородные люди совершают такие преступления, на которые у неблагородных не хватило бы ни духу, ни воображения.
Эмили смотрела на него, и в ее глазах метались тени.
– Не знаю, – проговорила она, прислонив руку к лицу, – Я ничего не понимаю.
– Тогда подожди, – уже миролюбивее сказал Джозеф. – Не сейчас. Дай нам время. Дай себе время.
Она не ответила. Только отвернулась к окну, где за пыльным стеклом проплывали поля, залитые солнечным светом. Где-то вдалеке показалась отара овец. Ветер донес собачий лай и блеяние.
Джозеф видел, что ее пальцы больше не сжимают складки голубой юбки мертвой хваткой. Она в бессилии откинулась на сидение, как и он вымотанная ссорой.
– Давай мы вернемся к этому разговору осенью, – проговорил он спустя несколько минут и поспешно добавил, – Я не говорю, что дам тебе развод. Я говорю только о том, что мы вернемся к этому разговору, и я всерьез рассмотрю такую возможность.
Он специально выделил последнее слово, чтобы у Эмили не было иллюзий, что он пообещал ей развод.
Она вздрогнула и посмотрела на мужа.
– Почти два месяца, – повторила она, и в ее голосе прозвучало отчаяние, – Это слишком долгий срок. Ты не понимаешь…
– А куда ты торопишься? – мягко перебил Джозеф, не повышая голоса, и предположил, – Или, может быть, не торопишься, а боишься?
Она замерла.
– Чего ты боишься, Эмили? – спросил он, – Того, что изменишь свое решение? Или того, что твой безупречный баронет изменит свое? Ты ведь не уверена в нем, не так ли?
По лицу жены пробежала тень. Джозеф увидел, как дрогнули ее ресницы, как чуть заметно сжались губы. Этого было достаточно. Он читал ее как открытую книгу, и это доставило ему мрачное удовлетворение.
– Да, – кивнул он, и в его голосе прозвучало торжество, которое он не смог бы скрыть, даже если бы хотел, – Ты боишься, что он передумает. Что не сможет подождать жалких полтора месяца.
Он откинулся на спинку сиденья, самодовольно сложив обе руки на трости.
– А ведь я готов был тебя ждать, Эмили. Когда в Лондоне я делал тебе предложение, я был готов ждать от тебя ответа и более долгий срок. Знаешь какой?
Она молчала, глядя на него.
– Пять месяцев! – торжественно объявил он.
– Джозеф, тебе был нужен только титул моего отца. Это другое…
– А в чем отличие? Если он тебя любит, то будет ждать от тебя ответа и два месяца, и даже год. А если нет … тогда зачем он тебе? – он улыбнулся, понимая, что ему удается переубедить жену, – У меня не было никакой уверенности в том, что ты согласишься. Лишь надежда на собственное упорство. Я не отступился, и в конце – концов ты вышла за меня замуж по собственной воле. Я не тащил тебя под венец силком.
На мгновение лицо Эмили смягчилось. Щеки ее чуть порозовели, в уголках губ мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Она вспоминала – Джозеф ясно видел это – то время, которое предшествовало дню, когда она наконец согласилась стать его женой.
– Ты хочешь сказать… – начала она.
– Я хочу сказать только одно, – мягко, но настойчиво перебил Джозеф, наклонился к ней и взял за руку, – Подожди до конца лета. Полтора месяца. Это не такой уж большой срок.
Он смотрел ей в глаза, не отпуская, вкладывая в свой взгляд всю убедительность, на которую был способен.
– Если за это время ты поймешь, что не хочешь остаться со мной, что я тебе противен – мы вернемся к этому разговору вновь и я обещаю всерьез обдумать возможность развода. Слово джентльмена.
Она усмехнулась.
– Ты не джентльмен, Джозеф. Ты сам это говорил.
– Верно, – он не обиделся, принимая ее правоту, – Но слово свое я держу, ты знаешь.
При всех своих недостатках, при всей грубости и непредсказуемости – Джозеф Эттвуд никогда не нарушал данного слова. Он мог увиливать, недоговаривать и жонглировать словами. Но никогда не нарушал своих обещаний. И Эмили это было известно.
– Полтора месяца, – повторила она эхом, понимая, что добиться большего не сможет.
– Полтора месяца, – подтвердил он, – И если после этого ты все еще захочешь уйти – мы вернемся к этому разговору. Я выслушаю тебя. Я рассмотрю твои доводы. Я обещаю.
Как и всегда, он был слишком осторожен, чтобы обещать что-то конкретное. Но даже расплывчатое «обещаю подумать» вселяло надежду на благополучный, как казалось в эту минуту Эмили, исход.
– Хорошо, – выдохнула она, – Но мы вернемся к этому разговору первого сентября.
– Я и не ждал другого ответа, – улыбнулся он.
Его жена отвернулась к окну, но теперь ему показалось, что она и в самом деле рассматривает пейзаж. Теперь она действительно смотрела на проносящиеся мимо поля, на небо, по которому плыли редкие облака. Ее плечи, еще минуту назад напряженные до дрожи, медленно расслабились. Руки мягко легки рядом с коленями, больше не теребя и не хватая складки платья. Она выглядела спокойной.
Джозеф отпустил ее руку, откинулся на сиденье и задумался. Он чувствовал себя так, будто только что завершил самые изматывающие переговоры в своей жизни.
Он выиграл время. У него есть полтора месяца, чтобы убедить жену, что их брак стоит того, чтобы не расторгать его, и вывести на чистую воду сэра Альберта.
Глава 5: День испытаний.
Джозеф грязно выругался – с той грубой непосредственностью, которая прорывалась в минуты крайнего раздражения Годы, потраченные на то, чтобы избавиться от уличных привычек, кокни, въевшегося в речь, как сажа в кожу, – все летело к чертям в такие моменты. Гувернер, правильное произношение, часы тренировок перед зеркалом, когда он растягивал гласные, чтоб походить на этих чертовых аристократов, – ничего не работало, когда он выходил из себя.
Раньше он этого стыдился. Сейчас это уже не волновало.
К тому же были другие заботы. И куда более важные, чем необходимость соответствовать чьим-то представлениям об аристократизме.
Письмо мистера Хиггинса, банкира, которому он писал неделю назад по поводу Ласселла и которое вызвало такую бурю эмоций, лежало на столе смятым в комок. Сегодня утром, когда Дэниэлс принес ему его на серебряном подносе вместе с чашкой кофе, Джозеф надеялся, что уж Хиггинс-то, с его связями и доступом к финансовым тайнам половины графства, сумеет сообщить хоть что-то дельное. Хоть кроху информации. Хоть намек на скелет в шкафу этого безупречного баронета.
После двух предыдущих провалов, это было особенно необходимо.
И снова – ничего.
Он разгладил бумагу дрожащими от злости пальцами и перечитал последние строки, словно надеясь, что между ними проступит нечто, упущенное при первом прочтении. Но строки оставались теми же – гладкими, благопристойными, безнадежно пустыми. Совсем бесполезными.
«...весьма почтенный джентльмен...»
«...ни разу замечен не был...»
«...репутация безупречна...»
Он вновь в раздражении отшвырнул письмо. Бумажный комок описал дугу и приземлился где-то под столом, рядом с корзиной для мусора. Джозеф даже не посмотрел, куда он упал. Откинулся на спинку кресла, задрал голову и уставился в потолок библиотеки, где плясали тени от утреннего солнца, пробивавшегося сквозь листву за окном.
Да как это вообще возможно?
Три письма. Три независимых источника. И все трое, словно сговорившись, рисовали портрет человека, который просто не может существовать в природе. Человека без грехов, без слабостей, без темных пятен в прошлом.
Сэр Альберт Ласселл не играл в карты – ни в клубах, ни в частных домах. Не ставил на скачках – ни шиллинга, даже когда весь Ньюмаркет сходил с ума, захлебываясь восторгом от очередного коня. Даже сам Джозеф иногда из ленивого любопытства ставил по мелочи на фаворита или перекидывался партией-двумя в вист. Но нет: Ласселлу были не известны эти грехи.
Он не водился с подозрительными личностями – его круг общения состоял из таких же безупречных, скучных до тошноты соседей, которые съезжались на званые обеды и разъезжались по своим поместьям, не оставляя после себя ни сплетен, ни скандалов. Ни одной любовницы, ни одного внебрачного ребенка, ни одного долга, который пришлось бы выбивать через суд.
Двое первых корреспондентов рассыпались в похвалах, называя его образцом добродетели и украшением общества. К их хвалебным одам мистер Хиггинс присоединил свою характеристику – более сдержанную, деловую, но оттого не менее раздражающую. Баронет, писал он, едва сводит концы с концами, но существенных долгов не имеет. Доходы скромны, расходы еще скромнее. Живет по средствам. Ничего необычного.
Ничего. Интересного.
Джозеф сжал переносицу пальцами, пытаясь унять начинающуюся головную боль. Это он подозревал и до письма Хиггинса. И этого было явно, катастрофически недостаточно.
Безупречная репутация – это само по себе подозрительно. Джозеф прожил достаточно долго и видел достаточно людей, чтобы знать: у каждого есть свои тайны, более или менее невинные. Каждому есть, что скрывать.
У его с виду добродетельной жены были постыдные моменты в прошлом, известные ему, но о которых Эмили предпочла бы начисто забыть. У него самого, при всей его внешней грубости и прямоте, были секреты, о которых не догадывалась супруга – и хорошо, что не догадывалась.
А этот – чист. Слишком чист. Как стеклышко. Как первый снег. Как...
Как умело вычищенная перед приездом хозяина конюшня.
Мысль мелькнула и погасла, не успев оформиться, но оставив после себя смутное, липкое ощущение – он что-то упускает. Что-то важное, что лежит прямо перед ним, но он не может разглядеть.
Джозеф встал и подошел к окну.
Серые, размытые сумерки медленно отступали, уступая место первым лучам солнца, которые золотили верхушки деревьев. За окном библиотеки просыпались птицы, их щебет врывался в комнату через приоткрытое окно вместе с прохладой утреннего воздуха, пахнущего розами и свежестью. Впереди был долгий, напряженный день – из тех, что обычно вызывают деловой азарт.
Обычно.
Но сегодня по какой-то странной, необъяснимой причине ему хотелось остаться дома.
Он стоял у окна и смотрел, как сад медленно просыпается, держа в руках фарфоровую чашку с кофе. Он так и не полюбил этот гадкий, отвратительный вкус, хотя деревенские сливки и мед, которые подавали в Крэмби-Холле, заметно смягчали его горечь. Но открыл для себя, что этот напиток вселяет в него бодрость лучше любого чая, и теперь мирился с неприятным послевкусием ради возможности не клевать носом над бумагами в самый разгар дня.
Ночью он так и не смог заснуть. Ворочался с боку на бок, вставал, снова ложился, ходил по комнате, как зверь в клетке. Мысли о Ласселле, о письмах, об Эмили – все это крутилось в голове, не давая покоя. Под утро он сдался, оделся и спустился в библиотеку, где провел последние два часа, бессмысленно перебирая бумаги и пытаясь успокоить разбушевавшиеся нервы.
И теперь его мучала головная боль, верный спутник всех ночных бдений. Она пульсировала в висках.
Выезжать нужно было не позже, чем через час. До дальнего арендатора – добрых два часа дороги верхом. Земельный спор с соседом, который мог урегулировать только лендлорд, требовал его присутствия. Формальность, скучная и неизбежная, но необходимая, если он хочет, чтобы арендаторы прониклись к нему уважением.
Джозеф привычно потер переносицу большим и указательным пальцами, надеясь заглушить боль. Та отступила, но не исчезла совсем, затаилась где-то глубоко в затылке, готовая вернуться при первом удобном случае.
Он отвернулся от окна, со звонким стуком поставил чашку на серебряный поднос и оглянулся. Его взгляд зацепился за диван, притулившийся на противоположной стороне в углу напротив письменного стола.
Поначалу Эмили приходила в библиотеку, очень быстро выбирала книгу и, не задерживаясь ни секунды дольше необходимо, уходила прочь, чтоб скоротать пару свободных от обязанностей часов за чтением.
Вскоре, привыкнув к присутствию мужа, стала оставаться в библиотеке, садилась на этот самый диван в самой чопорной, строгой и должно быть совсем неудобной позе. Спина прямая, ноги вместе, голова чуть наклонена – да как в таком положении вообще можно читать?
И только пару дней назад, почувствовав себя совсем расслабленной рядом с ним, скинула домашние туфли, и уже больше не таясь, устроилась с ногами, откинувшись на подушки.
Он помнил этот момент. Как замер, боясь спугнуть. Как смотрел на нее поверх бумаг, делая вид, что поглощен чтением отчета. Как в какой-то момент между ними завязалась беседа – сначала о делах, потом о пустяках.
Она рассказывала о клумбе, которую хотела разбить у восточного крыла. О сортах роз, которые выписала из Франции. О том, как мистер Дав хвастался своими цветами, но у него, конечно, нет такого вкуса, как у нее. Она говорила с таким жаром, как будто намеревалась состязаться с ним в этом искусстве.
Джозеф слушал и думал о том, что готов слушать ее бесконечно.
А потом, сморенная дневным зноем и убаюканная его молчаливым присутствием, она заснула. Прямо на этом диване. Книга сползла с коленей, голова склонилась набок, губы приоткрылись, и она дышала ровно, глубоко, как спят только совершенно спокойные люди.
Он тогда отложил бумаги. Просто сидел и смотрел. Солнечный зайчик скользил по ее лицу – по лбу, по закрытым векам, по щеке, по губам. Тени от ресниц дрожали, когда ветер за окном шевелил листву.
В тот день он чувствовал себя почти счастливым. И не имело никакого значения, что на разбор бумаг ушло вдвое больше времени, чем обычно.
Именно тогда он впервые пожалел, что попросил Эмили устроить ему отдельный кабинет.
Новый кабинет должен был разместиться в одной из дальних комнат восточного крыла – просторной, с высокими окнами, выходящими в парк. Ремонтные работы уже закончились, плотники заканчивали делать нехитрую мебель, которой должно было хватить на первое время: стол, кресло, книжные шкафы. Расчет был на то, что здесь никто не будет его отвлекать от работы.
Но теперь Джозеф с сожалением думал, что Эмили сюда не придет, а ему будет не хватать ее присутствия.
Теперь он смотрел на этот самый диван, вспоминал жену и думал, как защитить ее от притязаний человека, о котором он знает лишь то, что тот нищ как церковная мышь.
Баронет едва сводил концы с концами. Жил в скромном поместье, которое, по слухам, походило скорей на деревенский дом, пусть и большой. Не играл, не кутил, не сорил деньгами – просто существовал, судя по всему, экономя каждый пенни.
И при этом ухаживал за Эмили. За женщиной, у которой богатое придание – поместье, земли и леса, которые при умелом управлении способны приносить немаленький доход.
Совпадение?
Джозеф не верил в совпадения. Слишком долго прожил в мире, где за каждым «случайно» стоял чей-то расчетливый интерес.
Он чувствовал опасность. Интуиция неоднократно спасала ему жизнь в трущобах и состояние в Сити. И теперь она твердила, что этот человек был опасен.
Но доказательств не было. Только ощущения. Только догадки.
А Эмили по какой-то непонятной причине не спешила расставаться со своими иллюзиями и видела в этом мерзавце образец добродетели.
Как же не хватало здесь Томаса!
Каким-то невероятным образом тот умел находить нужную информацию о любом человеке. Он знал, к кому обратиться, как задать вопрос, как сложить разрозненные кусочки в цельную картину. За два года работы он стал для своего патрона незаменимым.
Привыкнув поручать секретарю дела подобного рода, Джозеф сам не заметил, как утратил этот навык. Зачем он ему, если он платит другому человеку, и платит хорошо, если будет вникать во все тонкости того, как тот добивается результата?
Но теперь Томас в Шотландии, управляет шахтами, решает проблемы с местными, вникает в тысячу мелочей, которые Джозеф взвалил на него перед отъездом.
Он снова повернулся к окну. Солнце поднялось выше, заливая розарий золотом. В своей комнате мирно спала его жена, не подозревая, что он не сомкнул глаз всю ночь, думая о ней и о том, как защитить ее от той смутной угрозы, которую чувствовал.
Пора было ехать.
Он оттолкнулся от подоконника, поправил сюртук и вышел из библиотеки, стараясь не смотреть больше на пустой диван в углу.
