Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 42 страниц)

У входа на мост, где он сам стоял всего лишь несколько минут назад показалась тень. Она вышла из-под сени деревьев и застыла. Высокая, много выше человека, черная, неподвижная.

У Джозефа перехватило дыхание.

Сердце ударило раз, другой – и провалилось куда-то вниз, в ледяную пустоту. Он не мог отвести взгляда от этой тени, не мог дышать, не мог думать. Она стояла и смотрела на него. Он знал это. Чувствовал.

«Лесной дух», – шепнул внутренний голос, и Джозеф с ненавистью узнал в этом шепоте голос пастуха с топором, вспомнил его круглые, осоловелые от ужаса глаза.

– Нет, – прохрипел он вслух, из последних сил борясь с вновь зарождающейся паникой. – Не может такого быть.

Он заставил себя вглядеться. Сквозь пелену дождя, сквозь темноту, сквозь собственный страх, который разливался по венам липким, ледяным ядом.

Человек.

Обычный человек. Возможно, чуть выше его самого – просто темнота и суеверный ужас делали его огромным. Стоит, не двигаясь, и смотрит. Ждет. Наслаждается.

Страх не ушел, но изменился. Из иррационального, животного ужаса перед неведомым превратился в тоскливое, тянущее предчувствие беды. Джозеф вдруг отчетливо понял: этот человек ждал его здесь несколько часов. Знал, что он поедет этой дорогой. Знал, что будет один. Его не отпугнули ни холод, ни дождь. Он здесь, чтобы его убить.

А затем он увидел, как человек медленно откидывает полы длинного, черного плаща, поднимает ружье, вскидывает его на плечо и почти не целясь – стреляет.

Выстрел разорвал ночь.

Джозеф ожидал, что сейчас почувствует боль от пули, но вместо этого грохот ударил по ушам, отразился от деревьев, покатился эхом куда-то в темноту.

«Промахнулся», – мелькнула счастливая, безумная мысль.

Джозеф пришпорил коня, что-то закричал, заставил его рвануть вперед, но Дув его уже не слушал.

Конь пронзительно заржал, невпопад сделал несколько скачков вперед, поскользнулся и проломил вдруг ставшие совсем ненадежными доски и перила, разлетевшиеся в щепки, рухнул вниз, скользя по грязному склону и увлекая за собой всадника на дно оврага, туда, где бежал ручей.

«А промахнулся ли?» – подумалось ему, когда он летел вниз, запутавшись в стремени, когда ледяная вода ударила по телу, обожгла, вытравила последнее тепло, и сознание, не выдержав, провалилось во тьму.

Очнулся он от боли.

Она была везде – в груди, в спине, в ноге, которую придавило чем-то тяжелым, горячим, живым. Волосы разметались по лицу, залепили глаза, рот, нос, мешали дышать, и он с трудом, превозмогая тошноту, заставил себя поднять руку. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в плече, в ребрах, в позвоночнике. Пальцы дрожали, не слушались, скользили по мокрым, спутанным прядям, но он все же откинул их с лица и замер, переводя дыхание.

Он лежал на спине. Вода затекала под шею, холодная, мутная, пахнущая тиной. Дождь все еще шел, хлестал по лицу, заливал глаза, но он уже не чувствовал холода. Только боль.

Рядом лежал вороной, придавив его ногу. Он уже не дергался, но дышал тяжело. Жизнь медленно уходила из него.

С усилием, превозмогая боль, Джозеф разлепил глаза. Веки слиплись от грязи. Он моргнул раз, другой, пытаясь сфокусировать взгляд, но видел только размытые силуэты – ветви, нависшие сверху, тьму, сгустившуюся между стволами, очертания темного пролома, через который провалился в овраг.

Прислушался. И вдруг сквозь шум дождя, дыхание коня и журчание набиравшего силу ручья услышал стук подкованных сапог по дереву. Кто-то шел по мосту. Кто-то, кто знал, что мост обрушился, и не боялся провалиться следом.

Джозеф замер, боясь дышать, потому что тот, что так уверенно вышагивал наверху, не должен знать, что он жив.

Он посмотрел вверх.

Над ним было небо – черное, беззвездное, низкое. Ветви деревьев нависали сверху, сплетаясь в плотный, неровный шатер. И среди этих ветвей, на краю обрыва, там, где только что был мост, показалась тень.

Высокая. Черная. Недвижимая.

Она не спешила. Стояла на краю, вглядывалась вниз, туда, где в грязи, в крови, в ледяной воде лежал человек, которого она хотела уничтожить. Смотрела – и, должно быть, наслаждалась.

Джозеф молился, чтобы ей не пришло в голову спуститься и проверить, жив ли он. Но в этом, казалось, не было нужды – кто выживет, упав с такой высоты, придавленный конем в придачу?

Тень, очевидно, пришла к тем же выводам. Она просто стояла и смотрела. А затем ушла, удовлетворившись увиденным.

Шаги застучали по дереву – удаляясь, затихая, растворяясь в шуме дождя. И только когда последний звук растаял в темноте, Джозеф позволил себе выдохнуть.

Он был жив. Но не знал, надолго ли.

А затем сознание поплыло, проваливаясь в спасительную темноту, и он не стал бороться.

Глава 7: Происшествие на старом мосту. (5)

– Он там, миссис. На дне оврага. Мертв.

Билли стоял перед ней – мокрый, дрожащий, с лицом, которое в тусклом свете свечей казалось серым, как пепел, с губами, побелевшими от холода и страха. Сейчас он казался не подростком, который работал в конюшне и сам объезжал молодых лошадей, а просто испуганным мальчишкой. Вода стекала с его волос, с подбородка, с кончиков пальцев, повисших вдоль туловища. На паркете под ним уже расползалась темная, блестящая лужа, отражавшая огоньки свечей.

Он говорил что-то еще – Эмили видела, как шевелятся его губы, но не слышала больше ни слова. Только звон в ушах, только биение собственного сердца.

Мир качнулся.

Это было похоже на то, как в детстве она однажды упала с лошади – сначала земля уходит из-под ног, потом небо и деревья меняются местами, а потом наступает глухая, беспомощная тишина. Сейчас было то же самое: стены поплыли, свечи в подсвечниках расплылись в оранжевые, дрожащие, мутные пятна.

Она и раньше держалась за спинку кресла – теперь вцепилась в нее мертвой хваткой, пальцы побелели, ногти впились в обивку. Все тело стало тяжелым, ватным, чужим. Она чувствовала, как колени подгибаются, как грудь сдавливает невидимым обручем, как воздух отказывается входить в легкие.

– Миссис Эттвуд! – голос Дэниэлса донесся откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. – Немедленно нюхательную соль! Живо!

Где-то за спиной раздался испуганный всхлип Сары, шорох юбок, торопливые шаги, стукнула дверь.

Эмили не помнила, как оказалась в кресле. Может быть, ее усадили. Может быть, она упала сама. Она обнаружила себя сидящей, сжимающей подлокотники, а Дэниэлс нависал над ней с флакончиком в руке. От него пахло нашатырем, резко, противно. Ее затошнило.

– Не надо, – выдохнула она. Голос прозвучал чужим, хрипловатым, словно принадлежал не ей, а какой-то другой женщине, старой и больной. – Не надо соли.

Дворецкий замер с поднятой рукой. Его лицо было бледным, но держался он безупречно. Только в глазах, обычно спокойных и невозмутимых, плескалась плохо скрытая тревога. Он ждал приказаний.

– Оставьте, – сказала она и сделала жест рукой, отстраняя его.

Дэниэлс отступил на шаг, пряча флакон в карман.

Эмили закрыла глаза. Сделала вдох. Сначала с трудом, чуть не срываясь на слезы и крик. Еще один. Ей стало чуточку легче. Нужно собраться с мыслями. Нужно понять, что теперь делать дальше. Она заставила себя выпрямиться, разжать пальцы, впившиеся в подлокотник, и открыла глаза.

Билли все еще стоял перед ней. Он сжался, втянул голову в плечи, словно ожидал удара. С его куртки, с лица, с ресниц все еще капало. Эмили посмотрела на него и вдруг поняла, что не чувствует вообще ничего. Как будто после известия о смерти мужа что-то умерло и в ней самой.

– Ты видел его? – спросила она, и голос, даже к ее удивлению, прозвучал ровно, как будто они обсуждали хозяйственные дела.

«Не следует ли переподковать Беллу, Билли? Удалось ли объехать Грома? Как копыто Искры?» – точно такие же равнодушные вопросы.

На секунду ей показалось, что это предательство по отношению к мужу. Она сглотнула.

– Ты видел хозяина? – повторила снова

Билли кивнул, не поднимая глаз прежде, чем ответить.

– Видел, миссис. – его голос сорвался, он зачастил, как будто желая оправдаться. – Я поехал по дороге до фермы Холта, как вы велели. Дождь лил, темно было – ничего не видать. А потом на мост выехал. А моста-то и нету, миссис. Перила сломаны, доски... доски торчат. Я спешился, фонарь зажег. Посветил вниз.

Он замолчал, совсем сник. Наверное, он ожидал истерики, что хозяйка сейчас начнет кричать или заламывать руки. Именно этого ей и хотелось больше всего, и именно этого не стоило делать.

– И что ты увидел, когда посмотрел вниз?

На что она надеялась? Что он скажет, что ошибся – что хозяин жив?

– Он там, миссис. На дне. Лежит лицом вверх. Дув на нем, всем телом навалился. – Билли поднял на нее глаза. – Я фонарь поднял, высоко поднял, чтоб лучше светить, и подождал. Он не шевелился, миссис. Совсем.

– Ты спускался к нему? – Эмили подалась вперед, вцепившись в подлокотники. Вот оно! – Ты был рядом с ним?

Билли покачал головой. Его лицо исказилось – то ли от страха, то ли от стыда.

– Нет, миссис. Не спускался, – голос его стал тише, словно он признавался в чем-то постыдном. – Там глубоко, миссис. Очень. Я примерился – не меньше двух человеческих ростов. Склон пологий, но скользкий от дождя, глина как масло, не удержаться. Я бы... я бы не смог выбраться. Я побоялся, миссис. Я... – он всхлипнул, но сдержался, – я подумал, что лучше вернуться, сказать вам.

Он замолчал, опустив голову, и Эмили смотрела на его мокрые волосы, на его сгорбленную спину, на дрожащие руки, сжатые в кулаки, и чувствовала, как та пустота, что овладела ей, отступает, а на смену ей приходит что-то другое.

Цепкое. Отчаянное. Жадное.

Надежда.

Он не спускался. Он не прикасался к Джозефу. Он не проверял пульс, не прикладывал ухо к груди, не звал его по имени. Он просто посветил фонарем сверху, увидел неподвижное тело, придавленное конем, и испугался. Темноты, скользкого склона, глубины. Не решился спуститься в овраг, где, как он думал, лежит мертвый хозяин.

Значит, он не знает.

Он не может знать наверняка.

– Билли, – голос ее, прежде спокойный, вдруг стал вкрадчивым, настойчивым, словно от его ответа сейчас зависело все на свете. Она подалась вперед, и кресло под ней жалобно скрипнуло. – Ты уверен, что он мертв? Ты видел, как он дышит? Ты слышал его?

Билли поднял голову. В его глазах мелькнуло недоумение.

– Я... нет, миссис. Я только посветил. Он не двигался. И Дув...

– Дув мог придавить его, – перебила она, и слова потекли быстрее, как будто она пыталась убедить всех вокруг. – Он мог потерять сознание. Удариться головой. Он мог просто лежать без движения...

Она обвела взглядом лица всех присутствующих в библиотеке. Дэниэлс – безупречно вышколенный, но с тревогой в глазах. Сара – бледная, зажимает рот ладонью, чтобы не разрыдаться. Старший конюх в дверях – насупленный, хмурый, но держится на пороге, не решаясь войти. Лакеи, сбившиеся в кучу у противоположной стены.

И на всех этих лицах она прочитала одно и то же: жалость, сочувствие. И кое-что еще – уверенность, что она помешалась от горя.

Она прекрасно понимала, что они правы.

Чудес не бывает. Она была на старом мосту сотни раз. Он переброшен через глубокий овраг, на дне которого даже в самую сухую погоду стоит вода, хотя сейчас это скорее слабый ручеек, что стелется по дну, чем бурный поток, как весной.

Хотя в дождь… Вода прибывает, а пологий склон становится скользким, как лед. А Дув – тяжелый, сильный жеребец, которого Джозеф привез из Шотландии. Если конь рухнул на него с такой высоты...

Она не позволила себе закончить мысль, потому что не имеет права хоронить Джозефа, пока сама не удостоверится, что он не дышит.

Пусть это безумие. Ей все равно.

Она предпочтет побыть замужней женщиной еще лишних несколько часов, чем прямо здесь и сейчас захлебнуться истерикой, став вдовой.

– Миссис Эттвуд, – голос Дэниэлса прозвучал мягко, осторожно, как говорят с больным или с ребенком. – Если конь упал на него с такой высоты...

– Я не спрашивала вашего мнения! – резко оборвала она его, как не делала, пожалуй, никогда в жизни.

В тоне прорезались те же нотки, что были свойственны Джозефу, когда он собирался отчитать кого-то за нерасторопность. На секунду она устыдилась своей несдержанности – леди не повышают голос на слуг, леди не говорят так, как сказала сейчас она. Но эта секунда стала последней, которую она позволила себе на сомнения. Джозефу было плевать на то, что о нем подумают. И ей теперь тоже.

Дэниэлс вздрогнул, на его ничего не выражающем лице на мгновение промелькнул испуг, а потом растерянность. В этой резкости, в этом жестком, не терпящем возражений тоне, он вдруг узнал хозяина.

– Вы поедете тоже. Собирайте всех мужчин, – скомандовала она, и в голосе снова зазвучала сталь. – Телегу. Большую, на которой возят сено. Веревки – крепкие, чтобы выдержали вес. Фонари. Одеяла. Носилки, если есть. Всех, кто есть в доме.

– Миссис Эттвуд, – Дэниэлс шагнул вперед, и в его голосе зазвучала мольба, которую она уже слышала. – Вы же не собираетесь сами...

– Собираюсь, – с вызовом ответила она, глядя ему прямо в глаза. – И даже не думайте меня отговаривать, – она услышала, как Сара всхлипнула, и строго посмотрела на нее, – А следующий, кто решит похоронить живого человека, тут же отправится на улицу.

Она поднялась. Ноги не слушались, колени дрожали, в висках стучала кровь, но она устояла. Выпрямила спину, расправила плечи – как учили в свое время гувернантки, как требовал долг.

– Билли.

Мальчик вздрогнул, услышав свое имя, и вжал голову в плечи.

– Ты поедешь к доктору Мэтьюзу. Привези его к мосту. Знаешь, где он живет?

– Знаю, миссис.

– Миссис Эттвуд… – начал Дэниэлс.

– Что? – снова резко ответила Эмили и повернулась к дворецкому всем корпусом, ожидая, что тот начнет ее отговаривать.

– Доктор Мэтьюз давно не практикует.

– Тогда, – она снова повернулась к подростку, – пообещай ему все, что угодно. Любые деньги. Да хоть поместье, лесопилку. Мне все равно. Сделай так, чтобы он приехал. А если откажется, – она чуть помедлила, думая, и почему-то в голову пришли только методы Джозефа, – я ославлю его на весь Кент. Скажу, что он бросил человека умирать, потому что не захотел мокнуть под дождем. Пусть попробует после этого показаться в приличном обществе. Возьми самую быструю лошадь. Скажешь доктору, что мистер Эттвуд упал с моста. – Она сделала паузу, и голос ее стал жестче. – И только не вздумай говорить, что он мертв. Ты понял меня?

Билли кивнул, часто и испуганно.

– Понял, миссис.

– Тогда бегом.

Мальчик развернулся и бросился к двери, едва не сбив с ног замешкавшегося лакея. Эмили смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте коридора, и только тогда перевела взгляд на Дэниэлса.

Дворецкий стоял у порога, прямой, неподвижный, с лицом, которое снова стало бесстрастной маской.

– Вы еще здесь? – спросила Эмили, и в голосе ее прозвучало нетерпение, граничащее с грубостью. В это мгновение она отлично понимала мужа, который требовал от слуг подчинения и срывался на грубость, если те медлили. Сейчас она делала то же самое, – Я сказала: собирайте людей. Телегу. Веревки. Фонари. Через четверть часа все должно быть готово.

Дэниэлс поклонился, сухо, как кланяются, когда принимают приказ, с которым не согласны.

– Слушаюсь, миссис Эттвуд, – сказал он и вышел.

Остальные потянулись за ним – лакеи, конюхи, повар. Сара задержалась на пороге, обернулась, хотела что-то сказать, но Эмили перехватила ее взгляд – и девушка, всхлипнув, выскочила в коридор.

Дверь закрылась.

Эмили осталась одна и только теперь заметила, как сильно дрожат ее руки. Она простояла так несколько мгновений, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как напряжение последних минут выходит из нее вместе с этой дрожью. А затем вышла следом – но пошла не к себе.

Ее путь лежал в противоположную сторону, туда, где она провела сегодня несколько часов – в покои Джозефа. Она вошла в его комнату, не зажигая свечей. Света из коридора было достаточно, чтобы разглядеть: столик у камина, накрытый на двоих, бутылка вина, два бокала. Легкий ужин, который он просил.

Эмили застыла на пороге и смотрела.

Вот здесь – она мысленно увидела, как Джозеф стоит в дверном проеме рядом с ней – он должен был войти, усталый, промокший, злой на себя за то, что так долго не возвращался. Она бы встретила его, помогла снять мокрый сюртук, отвела бы к камину, согрела, а он бы ругал старика Холта, который не смог обойтись без него, и отвратительную погоду. Они бы поужинали, а потом – и она мельком взглянула на широкую кровать – все и должно было бы случиться.

Свечи догорели, оплыли, оставив на подсвечниках восковые наплывы. Вино в бутылке стояло нетронутое. На тарелках лежало мясо, заветрился сыр, чуть подсох хлеб.

Эмили подошла к столу. Провела пальцем по краю бокала – стекло жалобно, тонко зазвенело. Она посмотрела на эти два прибора, два бокала, две салфетки, сложенные треугольниками, и чувствовала, как внутри нее что-то ломается.

А потом схватила бокал и швырнула его в камин.

Стекло разлетелось с звоном, который показался ей слишком тихим. Ей хотелось большего – разбить все. Она схватила второй бокал и тоже швырнула его вслед за первым. Потом – тарелки. Одну. Вторую. Третью. Фарфор летел в камин, разбивался о кирпичи, разлетелся на тысячи осколков, нетронутая еда рассыпалась на пол.

Она опрокинула столик. Он упал с тяжелым, глухим стуком, блюда покатились по полу, бутылка вина разбилась, и темно-красная лужа расползлась по паркету, пачкая скатерть, салфетки, все, что было белым и чистым.

А потом она упала на колени прямо в эти осколки, прямо в эту красную, липкую лужу, и закричала.

Она не помнила, как долго это продолжалось. Может быть, минуту. Может быть, час. Слезы текли по щекам, смешиваясь с вином, с краской, которой она подкрасила лицо. Она рыдала так, как не рыдала никогда в жизни – не сдерживаясь, не стыдясь, не думая о том, что кто-то может услышать. Она оплакивала их вечер, который не случился, слова, которые не успела сказать. Оплакивала жизнь, которая оборвалась, не успев начаться.

А потом слезы кончились.

Она сидела на полу, в осколках, в луже вина, и чувствовала, как в колени даже через ткань платья впиваются острые осколки, как руки дрожат, как в груди пусто. Смотрела на разбитый фарфор, на опрокинутый столик, на скатерть, которую уже ничто не могло отстирать, и вдруг подумала: а что бы сказал Джозеф, если бы увидел это сейчас?

Он бы усмехнулся. Сказал бы что-нибудь в своей обычной манере: «Ну-ну-ну, Эмили, где же твои манеры. Гувернантка пришла бы в ужас. Только у меня есть право так эффектно все разрушать».

Эмили закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Потом еще один. И еще.

Она не знала, жив ли он. Она не знала, успеет ли доктор, смогут ли они вытащить его из этого проклятого оврага, не случится ли чего-нибудь еще. Она не знала ничего. Но она знала одно: сейчас она не имеет права лежать на полу и плакать.

Он бы этого не хотел. И она не имеет права быть слабой тогда, когда он, возможно, нуждается в ней.

Она поднялась. Осколки посыпались с колен, впились в ладони, но она даже не заметила боли. В полутьме подошла к графину с водой, плеснула в лицо холодной водой, смывая с него следы расплывшейся краски и слез, мокрыми руками пригладила волосы. Посмотрела на себя в зеркало – на бледное лицо, на распухшие губы, на покрасневшие глаза. Увидела в отражении разгромленную комнату.

Сейчас это не имело значения.

Она вышла в коридор, прошла по лестнице вниз, не обращая внимания на испуганные взгляды слуг, которые жались к стенам, пропуская ее. В холле уже собирались люди – конюхи, садовник, лакеи, повар. Все были одеты по-дорожному. Дэниэлс стоял у двери, бледный, но собранный.

– Телега готова, миссис Эттвуд. Веревки, фонари, одеяла – все, как вы велели.

– Хорошо. – Она обвела взглядом собравшихся. – Я поеду вперед. Верхом. Остальные – за мной.

Она повернулась и вышла во двор.

Дождь все еще шел – уже не такой сильный, как раньше, но холодный, колючий, противный. Он хлестал по лицу, забирался за воротник, стекал по шее ледяными струйками. Эмили не чувствовала холода.

Конюх подвел Искру. Кобыла фыркнула, косясь на хозяйку, но стояла смирно – будто понимала, что сейчас не до капризов. Эмили вскочила в седло, не дожидаясь, пока подставят стремя. Юбки намокли, налились свинцом, но она не обратила на это внимания.

– Открывайте ворота, – скомандовала она.

Дэниэлс, стоявший на крыльце с фонарем в руке, сделал знак, и тяжелые створки медленно поползли в стороны.

Она пришпорила Искру, и кобыла, всхрапнув, рванула в темноту.