Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 42 страниц)

Глава 5: День испытаний. (2)

Утро следующего дня выдалось на редкость ясным. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить золотом восточный фасад Крэмби-Холла, но еще не успело раскалить воздух до той тяжелой, томной духоты, что обычно наступала к полудню.

Джозеф уехал рано – еще до завтрака, оставив коротенькую записку, переданную через дворецкого: направляется к одному из дальних арендаторов, просит не ждать его слишком рано. Выразил надежду, что вернется к середине дня, но, если опоздает, то уж к пяти часам, когда к ним явится миссис Энслоу – «старая перечница», как он ее назвал (и Эмили невольно улыбнулась этому определению), – точно будет.

Эмили читала эти несколько скупых, лаконичных строк за утренним чаем, и странное чувство шевельнулось в груди. Смесь облегчения от того, что можно побыть одной, и... чего-то еще.

Конечно, ее беспокойство объяснялось просто: предстоящий визит миссис Энслоу, этой придирчивой, властной вдовы, от чьего мнения зависело так много в местном обществе. Конечно, она волновалась. Конечно, ей хотелось, чтобы Джозеф был рядом и разделил с ней это испытание. Это совершенно естественно для любой хозяйки дома, принимающей столь важную гостью.

Ее вполне удовлетворило это объяснение.

В конце концов, какая же еще могла быть причина?

Не скучает же она по мужу в самом деле. Это просто абсурд!

Не желая думать об этом дольше, она быстро закончила с завтраком и вышла в сад.

Ее внимания требовала маленькая клумба у восточного крыла, которую она облюбовала еще весной. Раньше заняться этим собственноручно было невозможно. Но с некоторых пор у нее появилось больше времени, которого хватало не только для чтения хозяйственных книг, но и для более фривольной литературы (впрочем, увлечение романами она все еще скрывала от мужа), а теперь и для садоводства.

В конце – концов, ей хотелось утереть нос мистеру Даву, который с таким самодовольством рассуждал о своих успехах на этом поприще, что прямо-таки напрашивался, чтоб кто-то взял на себя труд усмирить его гордыню. Эмили улыбнулась про себя, представив лицо викария, когда он увидит ее лаванду.

Ей нравилось возиться с цветами – это успокаивало, позволяло думать о всяких пустяках. Сегодня она пересаживала молодые кустики, привезенные из питомника в Лондоне главным садовником неделей ранее. Руки в перчатках бережно расправляли нежные корешки, земля сыпалась в лунку, пахло влажной почвой, солнцем и скошенной травой.

Она так увлеклась, что не заметила, как совершенно не аристократично вымазалась в земле. Испачканы были не только перчатки, но передник и даже светлое платье, которое она совершенно непредусмотрительно решила надеть. В былые времена ее бы отчитала чопорная гувернантка, но сейчас отчитывать было некому, а Джозефа, Эмили почему-то была в этом уверена, не напугал бы ее вид.

Полностью погрузившись в свои мысли, она вздрогнула, когда услышала за спиной чьи-то шаги. Они раздались слишком близко и слишком внезапно – человек подошел бесшумно, как будто умел летать, и только в самый последний момент приземлился на гравий и выдал себя. Сердце подскочило к горлу, она едва удержалась от вскрика, инстинктивно сжав в руке комок влажной земли.

– Эмили, – позвали ее.

Голос был ровным, бархатистым, хорошо поставленным – и до боли знакомым.

Пауза. И тут же грустное, с оттенком упрека:

– Раньше вы никогда не пугались моего присутствия.

Сердце пропустило удар и забилось чаще – но вовсе не от радости. Эмили быстро взглянула на небо, лихорадочно прикидывая, сколько времени могло пройти. Может, она провозилась со своей клумбой дольше, чем казалось? Может, уже давно перевалило за полдень, а она просто не заметила?

Но нет – солнце стояло еще слишком низко над горизонтом, в воздухе все еще чувствовалась утренняя прохлада, а на газоне блестела не успевшая высохнуть роса. Для визитов было еще слишком рано, даже для самых близких друзей.

Да и ситуация принимала двусмысленный оборот. Одно дело – принимать подобного рода гостей, когда муж в Шотландии, за тысячу миль отсюда. Тогда это могло выглядеть как дружеское участие. Совсем иное – когда Джозеф уехал всего пару часов назад. Слухи, как она поняла, распространяются в деревне со скоростью лесного пожара. Она и так дала достаточно пищи для сплетен, к чему усугублять ситуацию?

Так что понадобилось сэру Альберту в столь неподходящее время? С его деликатностью, безупречным знанием светских манер он бы не стал ставить ее под удар без веской причины.

Она медленно повернулась к нему, стараясь унять биение сердце.

– Сэр Альберт, – настороженно ответила она, все еще не понимая, зачем он здесь, и надеясь, что не произошло ничего ужасного, – Какой сюрприз. Я не ждала визитов так рано.

Он стоял в нескольких шагах – безупречный, как всегда: бежевый сюртук, белоснежная сорочка. Даже сапоги выглядели так, как будто он не преодолел верхом немаленькое расстояние до их поместья. В утреннем свете его бесцветные глаза казались почти прозрачными. Он окинул взглядом ее испачканные землей перчатки, светлое платье, которое было теперь безнадежно испорчено. Чуть поморщился, разглядев грязный след на щеке, который она оставила, пытаясь рукой смахнуть упавшую на лоб прядь волос.

– Я проезжал мимо и не мог не заметить вас, – произнес он с той печальной улыбкой, которая всегда так обезоруживала ее, – Я вижу, что ваш супруг уже приобрел над вами столько власти, что вы выглядите скорей как деревенская простушка, чем будущая маркиза.

Эмили неопределенно пожала плечами, но не торопилась оправдываться. В самом деле, она действительно выглядела не лучше своего же садовника, но слова баронета неприятно кольнули ее. Объяснить сэру Альберту, что заниматься пересадкой лаванды – ее личный выбор и даже удовольствие, казалось невозможным. Он смотрел на нее так, будто она совершила нечто неприличное.

И вдруг, совершенно некстати, она подумала о Джозефе. Он бы только усмехнулся, увидев ее всю в земле. Может быть, сказал бы что-то насмешливое, но совсем не обидное, протянул бы платок или вытер бы сам. Но точно не смотрел бы с таким укором, будто она совершила преступление.

Странно. Раньше она не замечала, чтобы сэр Альберт смотрел на нее с укором.

Да нет! Глупость какая. Ей показалось.

Баронет, так и не дождавшись ответа, тем временем продолжил.

– Я хотел извиниться за вчерашнее, – тихо сказал он, делая шаг ближе, – Я вел себя непозволительно. Эта сцена у церкви... это было недостойно ни вас, ни меня. Я не должен был давить на вас. Не должен был заставлять вас чувствовать себя неловко. В конце – концов, если вы выбрали своего мужа – в этом нет ничего предосудительного. Но я должен знать это точно. Я не могу больше жить в неизвестности.

Эмили наконец подняла голову. В его глазах было столько отчаяния, что у нее сжалось сердце.

– Вы не должны извиняться, сэр Альберт, – сказала она мягко, – Но уверяю вас, вы поняли все неверно.

– Неверно? – он горько усмехнулся, – А как можно понять иначе? Я люблю вас, Эмили. Я люблю вас уже много месяцев. И видеть, как вы смотрите на него… как вы держите его за руку... как улыбаетесь… – он отвернулся, будто борясь с эмоциями, – Это было выше моих сил.

– Сэр Альберт, – Эмили неосознанно сделала шаг к нему, тронутая его болью, – все совсем не так, как вам вчера показалось. Я постараюсь объяснить. Это сложно…

– Сложно, Эмили? – перебил он ее, – Я же не прошу вас отвечать мне взаимностью, – продолжал он. – Я не прошу вас бросать все и бежать со мной. Я прошу только одного: чтобы вы были честны с собой. Чего вы хотите на самом деле? – он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, – Я мучался всю ночь, вспоминая наш разговор. Вы выглядели очень испуганной, когда уезжали. Что произошло вчера после церкви? Он что-то сделал вам? Сказал? Угрожал? Вы боитесь его и поэтому не можете ничего объяснить?

Эмили колебалась. Она не была готова обсуждать свой вчерашний разговор с Джозефом. И тем более их отношения. Не тогда, когда ее лицо, руки и одежда запачканы землей, а сам факт этой встречи почти скандален. Но сэр Альберт смотрел на нее с таким участием, с таким искренним беспокойством, с такой готовностью выслушать и понять...

– Вовсе нет. Джозеф не позволил себе ничего подобного, – сказала она на выдохе, – Мы говорили о разводе.

– О разводе? – в его голосе послышалась надежда.

– Да, но он пока не готов дать мне его.

– Эмили, – сказал он мягко, – возможно вам не хватило убедительности?

– Нет, уверяю вас, – с жаром ответила она, но тут же уловила в своем голосе жалкие, оправдывающиеся нотки и постаралась добавить твердости, – Я говорила ему, что готова отказаться от всего. От Крэмби-Холла, от земель, от всего, что у меня есть. Лишь бы он дал мне свободу.

Сэр Альберт замер. На его лице появилось странное выражение, но Эмили не смогла определить, о чем же он думает.

– От всего? – переспросил он медленно, – Эмили, вы понимаете, что говорите? Крэмби-Холл принадлежал вашей семье поколениями. Это ваше наследие. Ваша история.

– Я знаю, – она покачала головой, – Но это не столь высокая цена, если я буду свободна...

– Нет, – перебил он твердо, – Нет, Эмили. Вы не должны так поступать.

Она удивленно посмотрела на него.

– Не должна?

– Послушайте меня, – он подошел ближе, и теперь между ними было всего несколько футов. Эмили могла уловить запах крепких сигар, которые сэр Альберт предпочитал курить, – Я понимаю, как вам тяжело. Я понимаю, что вы готовы на все, лишь бы вырваться из этого брака. Но отдавать ему все – это слишком легкомысленно.

Он говорил мягко, но в каждом слове чувствовалась непривычная жесткость.

– Ваш муж никогда не сможет по достоинству оценить этот жест. И управиться с таким большим поместьем должным образом – тоже. Для этого необходимо родиться в нашей среде, иметь наше воспитание, понимать традиции. Кроме того, это же ваша собственность. Ваше законное наследство.

Он покачал головой с выражением снисходительной укоризны.

– Похвально, что вы столь благородны к тому, кто по положению гораздо ниже вас, но это же полное безумие.

– Подождите, я не понимаю…

– Эмили, – он улыбнулся хорошо знакомой печальной, обезоруживающей улыбкой, но глаза оставались холодными, – Крэмби-Холл – это не просто дом. Это земли, которые кормили ваших арендаторов веками. Это леса, это пастбища. Вы не можете просто взять и отказаться от всего этого. Это безответственно.

Эмили смотрела на него, и в ее голове постепенно складывалась картина, которую она отказывалась признавать. Что-то было не так. Что-то в его словах, в его интонациях, в его глазах…

– Вы так беспокоитесь о моем благополучии, – сказала она тихо, еще не понимая толком, к чему все идет, но интуитивно чувствуя тревогу.

– Конечно, – он снова улыбнулся, из тона исчезла непривычная жесткость, а может, ее и вовсе не было? – Я же люблю вас. И хочу для вас только лучшего. А лучшее для вас – сохранить то, что принадлежит вам по праву.

– А лесопилку? – вырвалось у нее прежде, чем она подумала, почему же ее так интересует этот вопрос, – Вы ничего не говорили о лесопилке.

Он чуть заметно нахмурился и выглядел озадаченным.

– Лесопилка? – переспросил он, как будто напрочь забыв о ней, – Ах да, ваше маленькое предприятие. Ну, это такая мелочь по сравнению с поместьем. Конечно, если она так вам нужна.

– Я попросила Джозефа оставить ее мне, и не думаю, что он станет на нее претендовать.

Сэр Альберт на мгновение замер. Его лицо оставалось безупречно-доброжелательным, но что-то в глубине глаз мелькнуло и погасло – слишком быстро, чтобы Эмили успела понять, что это было.

– Как благородно с его стороны, – произнес он с едва уловимой иронией, – Отдать вам эту крошечную лесопилку, оставив себе все остальное. Поистине, великодушие угольного короля не знает границ.

– Он не дал мне четкого ответа. Он сказал, что мы вернемся к этому обсуждению позже.

– Позже? – переспросил сэр Альберт, и в этом слове прозвучало столько яда, сколько она никогда от него не слышала, – Эмили. Неужели вы не видите. Он будет тянуть время, обещать, уговаривать, а в конце концов вы останетесь ни с чем. И с ним. Он будет относиться к вам как к рабыне. Когда произойдет это «позже»? Через месяц? Через год? Когда вы станете полностью зависимы от него?

Эмили молчала. В голове у нее все перемешалось: слова Джозефа, слова сэра Альберта, собственные сомнения, страх, надежда. А чувство неясной тревоги, появившееся с первых секунд этой встречи, все усиливалось.

– Я обещала подождать до осени, – проговорила она, – Первого сентября мы вернемся к этому разговору.

Сэр Альберт смотрел на нее долго, очень долго. Когда он заговорил, его голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение.

– До осени, – повторил он, и в его тоне снова послышались жесткие нотки, – Значит, я должен ждать еще полтора месяца и не получить никаких гарантий?

– Полтора месяца не столь большой срок, – ответила Эмили, вспоминая слова мужа и вопреки всему чувствуя легкое раздражение, – И вы можете не ждать. Я никогда не просила вас об этом. Другого ответа у меня, к сожалению, пока нет.

Воцарилось молчание. По лицу сэра Альберта вновь что-то промелькнуло, но тут же исчезло, смытое привычной маской печальной учтивости.

– Знаю, – наконец сказал он миролюбиво, и напряжение в его голосе исчезло, сменившись привычной мягкостью, – Знаю. Но я буду ждать. Потому что люблю вас. Потому что верю, что вы сделаете правильный выбор.

Он сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию, и снова стал тем безупречным, благородным джентльменом, которого она знала все эти месяцы.

– Но запомните, Эмили, – добавил он, и в его голосе вновь появились металлические нотки, – Если вы отдадите ему все: Крэмби-Холл, земли, леса – вы останетесь ни с чем. Без дома. Без средств. Без будущего. Вы станете полностью зависимы от его милости. А он, поверьте, не из тех, кто проявляет милость.

– Но я думала, у меня будете вы – вырвалось у Эмили прежде, чем она успела обдумать эти слова.

Сэр Альберт нервно улыбнулся – впервые за все время его улыбка показалась девушке не печальной, а почти злой. Глаза его на мгновение стали жесткими, холодными, чужими. Она удивленно моргнула, не ожидая такой реакции. Воцарилось молчание.

– Эмили, – сказал он наконец, и голос его снова обволакивал, снова был мягким и печальным, – мне так хочется преподнести вам сокровища этого мира. Поверьте, нет ничего, чего бы я не сделал для вашего счастья. Но, к сожалению, мои средства весьма ограничены. Я скромный сельский джентльмен, а не выскочка, по нелепой случайности наживший состояние. Я знаю, вы не думаете об этом сейчас, – он поднял руку, останавливая готовые сорваться с ее губ слова, – вы думаете о свободе. О счастье. О любви. Но свобода без средств к существованию – это иллюзия. Счастье без дома – это мираж. А любовь... – он печально улыбнулся, возвращаясь к привычному образу, – любовь часто уходит, когда приходят проблемы. Я не хочу, чтобы вы оказались в положении, где вам придется выбирать между мной и крышей над головой.

В его словах была логика. В них была забота. Но тогда почему ей так холодно, несмотря на теплое утреннее солнце, когда она смотрит на него?

– Я не помешал? – раздалось со стороны дома.

Глава 5: День испытаний. (3)

Эмили в испуге обернулась на голос.

Сердце, только начавшее успокаиваться после появления сэра Альберта, снова подскочило к горлу и забилось в панике.

Ее муж стоял неподалеку, прислонившись плечом к старому дубу, частично скрытый его раскидистой кроной, и с самым безмятежным видом доедал яблоко.

Хруст был слышен даже на расстоянии. Совершенно не аристократично. Очень по-уличному. Буднично.

Жутко.

Сколько же он провел здесь времени? И почему они его не заметили? И что ему удалось услышать?

В движениях Джозефа была привычная, ленивая грация большого хищника, который уже выбрал жертву и теперь наблюдает, как она мечется, не подозревая, что исход предрешен. На лице – спокойствие. Даже любопытство. Как у человека, наблюдающего за занятным спектаклем.

И это пугало больше всего.

Именно с таким лицом Джозеф принимал самые жесткие решения. Именно таким она видела его в Лондоне перед тем, как он разорвал контракт с многолетним партнером, уличенным в махинациях. Именно с таким видом рассказывал о том, как уволил управляющего, заподозрив, что тот шпионил за ним.

Эмили со всей ясностью вдруг увидела эту сцену его глазами.

Картина выходила неприглядная.

Жена, которую он оставил всего на пару часов назад, тут же убежала в сад к другому мужчине, который открыто признавался ей в любви, и не скрывал, что хочет жениться. И не было никакой разницы, что вчера она не приняла от него записку на церковном дворе. Все выглядело так, как будто тайно сговорившись, она дождалась отъезда мужа и пригласила любовника в поместье.

Любовника. Хотя она никогда не позволяла сэру Альберту ничего лишнего. Он даже за руку ее не держал!

Но разве Джозеф поверит?

Разве кто-то поверил бы на его месте?

Джозеф не спешил. Он спокойно дожевал яблоко, бросил огрызок в кусты и только тогда, неторопливо, как на прогулке, направился к ним. Ни гнева, ни спешки. Только та самая ленивая, опасная грация.

– Джозеф, это не то, что ты думаешь, – выдохнула Эмили, краем глаза заметив, как вздрогнул сэр Альберт.

– А что я мог подумать? – Джозеф перевел на нее взгляд – и она вдруг поняла, что в этом взгляде нет ни гнева, ни презрения. Только усталость и какая-то странная нежность, выглядящая пугающе при нынешних обстоятельствах. Но уже в следующую секунду он снова смотрел на баронета, и на его губах появилась улыбка, в которой Эмили почудился оскал, – Всего лишь дружеский визит соседа. Пожалуй, чуть рановато, но сэр Альберт должно быть не знает тонкостей светского этикета. Что поделать? – он притворно вздохнул, – Деревня всегда отстает от столицы.

Баронет открыл было рот, собираясь что-то ответить, но Джозеф уже не слушал его. Он повернулся к Эмили. И в этот раз она увидела совершенно отчетливо: когда он смотрел на нее, из взгляда уходила жестокость.

– Дорогая, – сказал он мягко, – ты сегодня особо очаровательна. Я вижу, ты решила заняться клумбой, но тебе помешали, – он подошел к ней вплотную, заслоняя от сэра Альберта, и вытащил из кармана жилета белоснежный платок с вышитой монограммой, – Позволь мне.

Эмили закрыла глаза. Ей стоило огромных усилий не отшатнуться, когда он склонился к ней. С одной стороны, от неловкости ситуации, когда столь интимный жест наблюдал посторонний. С другой стороны, она все еще не была до конца уверена, что он не злится на нее.

Но его движения были нежными. Осторожными. Почти бережными.

Платок коснулся ее щеки, стирая грязь, которой она даже не замечала. Джозеф водил им медленно, тщательно, как будто это было самое важное дело в его жизни. И с каждым движением напряжение в груди Эмили отпускало.

Конечно, он в ярости. Но не ее поведение тому причиной.

– Джозеф… – шепнула она едва слышно, одними губами, открывая глаза, надеясь сказать, что визит сэра Альберта не был подстроен.

– Тихо, – ответил он шепотом, – Все хорошо. Потом.

Он убрал платок, и на мгновение их взгляды встретились. В его глазах отражение себя, испуганной, растерянной, но уже не такой одинокой.

А потом он перевел взгляд на ее руки.

– Ты вся в земле, – заметил он с безобидной усмешкой.

Эмили открыла было рот, чтобы объяснить свой неподобающий вид, но он не дал ей и слова сказать. Ловким, почти неуловимым движением стянул с ее руки перчатку и поцеловал прямо в испачканную ладонь. У нее перехватило дыхание. На мгновение мир перестал существовать – только тепло его губ на ее ладони. А потом Джозеф, будто ничего не случилось, кивнул на лаванду:

– Красивая клумба. Томпсону, – упомянул он имя главного садовника, – стоит поучиться у тебя.

За спиной Джозефа, не зная, куда себя деть, нервно переминался с ноги на ногу сэр Альберт. Наконец он откашлялся и проговорил, судорожно поправляя перчатки:

– Я проезжал мимо и позволил себе остановиться, чтобы засвидетельствовать почтение вашей супруге, мистер Эттвуд. Но теперь мне пора.

Поклон его вышел далеко не таким безупречным, как обычно. По-видимому, самообладание все же покинуло его, но выдержке все равно можно было бы позавидовать. Он уже собирался уйти, как его остановил Джозеф.

– Постойте, сэр Альберт. Я провожу вас. Невежливо уходить, едва завидев хозяина дома. Я могу подумать, что вы обсуждали меня, – Он рассмеялся, открыто и добродушно, как мог бы посмеяться над удачной шуткой в кругу старых друзей, но глаза при этом остались такими холодными, что у Эмили по спине побежали мурашки.

Она вздрогнула. Больше всего ей хотелось сбежать отсюда.

– Дорогая, я слышал, как Дэниэлс искал тебя, – проговорил Джозеф, и Эмили показалось, что эти слова прозвучали ответом на ее безмолвную молитву.

Он сказал это так обыденно, так естественно, что посторонний никогда бы не догадался: никакой Дэниэлс ее не искал. Дворецкий прекрасно знал, где она находится, потому что Эмили сама сообщила ему об этом.

Джозеф просто давал ей возможность уйти. Спасал от неловкости, от необходимости объясняться и от сэра Альберта, чье присутствие по непонятной причине сегодня ее тяготило.

– Что-то связанное то ли со счетами, то ли с визитом миссис Энслоу. Я не разбирался. Иди к нему. А я пока займу нашего гостя.

Она благодарно кивнула и, прежде чем уйти, мимолетно коснулась его руки, молчаливо благодаря. А потом поспешила к дому, оставляя мужчин наедине.

– Пройдемся? – предложил Джозеф, смотря вслед уходящей жены, и повел баронета к выходу из поместья окружным, длинным путем.

– Не стоит, мистер Эттвуд, – нервно бросил тот, – Мне неловко отвлекать вас от дел. Я прекрасно знаю, где выход. К тому же я тороплюсь.

– Бросьте, это мой долг как хозяина, – насмешливо ответил Джозеф, – Знаете, сэр Аль... – он сделал паузу, – Вы же не возражаете, если я буду называть вас Берти?

Ласселл дернулся, но Джозеф уже продолжал, не дожидаясь ответа:

– Конечно, не возражаете, – он фамильярно хлопнул баронета по плечу. Со стороны это могло выглядеть почти дружеским жестом, несмотря на то что сэр Альберт был крупнее и выше. Но тот лишь скривился, словно от зубной боли.

– Вы так близки с моей женой, – продолжал Джозеф, намеренно растягивая слова, – Даже обращаетесь к ней по имени. Так почему бы и мне не проявить дружелюбие?

Они медленно двинулись по дорожке. Джозеф не торопился. Он словно бы прогуливался, наслаждаясь утром, и только острый взгляд выдавал, что он собран, как никогда.

– Знаете, Берти, – он намеренно выделил это имя, придавая ему максимально уничижительное звучание, – точно так же звали старого, шелудивого пса, который держал в страхе весь наш квартал, когда я был ребенком.

Ласселл замер, но Джозеф будто не заметил этого, продолжая идти.

– Огромная, лохматая, грязная зверюга, – он покачал головой с видом ностальгирующего обывателя, – Он даже покусал нескольких малышей. Дети боялись выходить на улицу. Матери запирали их по домам. А он сидел в подворотне и скалил зубы на каждого прохожего, – Джозеф остановился и развернулся к баронету лицом, – И тогда знаете, что произошло? – спросил он, глядя ему прямо в глаза.

Ласселл промолчал.

– Природа не одарила меня ни могучим телосложением, ни высоким ростом, а тогда я был совсем мелким, – продолжал Джозеф задумчиво, – Мне было лет семь… может восемь. Но я вышел к нему. Один. Без палки, без камней. Просто подошел и посмотрел в глаза.

Он сделал паузу.

– И он отступил. Этот огромный, страшный пес, которого боялась вся улица, – он отступил перед семилетним мальчишкой. Знаете почему?

– Почему? – выдавил Ласселл сквозь зубы.

– Потому что он был трус, – усмехнулся Джозеф, – Все задиры – трусы. Они кусают только тех, кто боится. А кто не боится – перед тем отступают. Знаете, что я тогда понял? С любым уличным псом можно справиться, Берти.

– Зачем вы рассказали мне это?

– Ну как же? – Джозеф остановился и обернулся к Ласселлу с выражением такой неподдельной, почти детской обиды, что тот на мгновение растерялся, – Я думал, мы с вами близкие друзья. Вы так часто навещаете мою жену, так заботливо интересуетесь нашими делами... А друзьям положено говорить друг с другом о всяких пустяках. Делиться воспоминаниями. Откровенничать, – он чуть помолчал и отвернулся, – Пойдемте здесь, – Джозеф махнул рукой в сторону розария, залитого утренним солнцем, – Чудесное место. И, что особенно приятно, нас отлично видно из окон. Чтобы никто не заподозрил нас в чем-то... недостойном.

Он улыбнулся – широко, открыто, дружелюбно. Так приторно, что у Ласселла на мгновение свело зубы. Тот стиснул челюсти и молча последовал за ним. Выбора у него не было – не бежать же, в самом деле, от хозяина поместья, который всего лишь предлагает прогулку.

Они прошли через розарий, миновали фонтан и оказались на дорожке, ведущей к выходу из поместья. Здесь кусты становились гуще, деревья – выше, а дом постепенно скрывался за зеленой стеной.

– Дальше я сам, мистер Эттвуд, – процедил сэр Альберт, – Вашего общества мне более, чем достаточно, на сегодня.

– Ах, Берти, Берти, – покачал головой Джозеф, – Вы так торопитесь? А я думал, мы еще не закончили. Я как раз собирался перейти к главному.

Он остановился, и Ласселлу ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

– Должен вам признаться, – заговорщически продолжил он, понизив голос до доверительного шепота, как будто они были старыми приятелями, собравшимися за бокалом бренди обсудить общих знакомых, – Я знаю, что подслушивать нехорошо, но вы были так увлечены беседой с моей женой, что прерывать вас показалось невежливым. Я слышал, как вы обсуждаете собственность маркизов Крэмби и какие даете советы. Весьма занимательно. Интересно, вы всегда так сострадательны к людям, Берти? Или только к тем, у кого есть леса и поля?

Баронет чуть заметно напрягся – только плечи дрогнули, но Джозеф, привыкший замечать малейшие движения противника, не упустил этого.

– Я всего лишь советовал миссис Эттвуд быть благоразумной, – он попытался произнести это равнодушно, но волнение заставило голос дрожать, – Женщины иногда склонны к опрометчивым решениям под влиянием эмоций. Это долг всякого джентльмена – предостеречь их от ошибок.

– Под влиянием эмоций, – насмешливо повторил Джозеф и остановился.

Он огляделся, быстро, но внимательно. Место было выбрано идеально. Густые заросли сирени надежно скрывали их от любопытных глаз. Ни одно окно не выходило сюда, ни один случайный прохожий не мог бы увидеть их. Идеальное место для разговора, который не предназначен для чужих ушей.

Джозеф не знал, чем закончится эта встреча, но готов был ко всему. Даже к драке. Но формально его нельзя было бы ни в чем обвинить – только что они на виду у всего дома прошлись через розарий, любезно беседуя, как два добрых друга. Если Ласселл выйдет отсюда слегка потрепанным – кто докажет, что это сделал именно он, Джозеф?

Он посмотрел в лицо своему собеседнику – в эти бесцветные глаза, за которыми угадывалось что-то темное и опасное – и продолжил:

– Да, женщины – существа эмоциональные. В отличие от нас, мужчин, у которых всегда только холодный расчет, ведь так?

Сэр Альберт побелел.

– Боюсь, я не понимаю, о чем идет речь, – произнес он ровно, но в нем угадывалось напряжение.

– Не понимаете? – Джозеф усмехнулся, не скрывая издевки, – Бросьте валять дурака. Все вы прекрасно понимаете. Чего вы боитесь? Мы здесь одни. Давайте поговорим начистоту как два джентльмена.

Он видел, как при упоминании, что их никто не видит, черты сэра Альберта исказились. Безупречная маска пошла трещинами, приоткрывая то, что было скрыто все эти месяцы.

– Ты не джентльмен, – выплюнул он. Голос его, всегда такой бархатистый и учтивый, теперь звучал хрипло, срываясь на шипение. – Ты тупое быдло, которое случайно разбогатело и теперь мнит о себе невесть что. Тебе никогда не дотянуться до уровня настоящего аристократа.

Он перевел дыхание, и в его глазах вспыхнула такая ненависть, что Джозеф на мгновение даже восхитился – надо же, сколько яда может скрываться под этой благопристойной оболочкой.

– А она? – Ласселл криво усмехнулся, – Думаешь, Эмили когда-нибудь полюбит тебя по-настоящему? Ты купил ее, как покупают лошадь на ярмарке. Заплатил за титул, за имя, за земли. Она смотрит на тебя и видит только того, кто разрушил ее жизнь. И всегда будет видеть. Я уж постараюсь!

Джозеф слушал, не перебивая. Даже с интересом. Как зоолог, наблюдающий за редким экземпляром ядовитой змеи.

– Ну, наконец-то! – ответил он с усмешкой, когда Ласселл замолчал, тяжело дыша, – А я-то уж думал, что тебя невозможно вывести из себя. А ты, оказывается, человек. Гнилой, мерзкий, но человек.

Он шагнул ближе, сокращая расстояние до опасного.

– Спасибо, Берти. Ты только что избавил меня от последних сомнений. Черт, как же давно мне хотелось это сделать!

И прежде, чем тот успел что-то ответить, Джозеф сделал еще один шаг – и тяжелым каблуком наступил ему на ногу. Прямо на безупречно начищенный сапог, в котором, как в зеркале, прежде можно было увидеть собственное отражение. Надавил.

Ласселл дернулся, пытаясь выдернуть ногу, но Джозеф стоял на ней всей тяжестью, не двигаясь. Боль исказила его холеное лицо, из груди вырвался сдавленный всхлип.

– Тихо, тихо, Берти, – Джозеф наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. – Не дергайся. Ты же джентльмен, в отличие от меня. А джентльмены терпят боль молча.

Сэр Альберт замер, боясь пошевелиться. Его глаза, полные ненависти и страха, смотрели прямо в лицо сопернику.

– Ты больше никогда не подойдешь к моей жене, – продолжил Джозеф, все так же ласково, – Ты не появишься в моем доме. Ты даже смотреть в ее сторону не будешь. Кивни, если понял.

Ласселл судорожно кивнул.

– Умница.

Джозеф убрал ногу.

Баронет выдохнул, пошатнулся, попытался схватиться за ветку сирени, чтобы не упасть. И в этот момент Джозеф с размаху толкнул его в грудь.

Тот, не ожидавший этого, не удержав равновесия, полетел спиной назад. Он грохнулся в пыль – тяжело, некрасиво, раскинув руки. Безупречный сюртук мгновенно покрылся серой дорожной пылью, идеально завязанный светлый платок сбился, волосы рассыпались, на лице появилось что-то жалкое, беспомощное.

Джозеф смотрел на него сверху. Никакой спешки. Никакого торжества. Просто человек, который смотрит на то, что сам сделал.

– Ой, простите, – усмехнулся он наконец. – Я такой неловкий. Споткнулся, кажется. Плебеям это простительно.

Ласселл пытался встать, опираясь на локти, но гравий впивался в ладони, а нога, на которую Джозеф наступил, все еще болела.