Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 42 страниц)
Глава 3: Одиночество. (5)
Ему пришлось присутствовать на этом вечере.
Близилось Рождество. То время, когда светская жизнь в Лондоне ненадолго разгоралась с новой силой, чтобы затухнуть через несколько недель уже до апреля.
Дома, магазины и даже лавки в Сити были нарядно украшены бумажными фонариками, венками и свечами. В воздухе висел аромат корицы, воска и уличного дыма. Общество жило в предвкушении праздника, когда бальные залы вновь наполнятся шуршанием шелка, дымкой дорогого парфюма, смехом, а также чадом свечей, духотой и пустыми разговорами о скачках, картах и скандалах.
Но Джозеф не находил веселья в происходящем. Нарядные улицы его раздражали, радостные лица вызывали досаду, а запах имбирного печенья, продаваемого на каждом углу уличными торговками, вызывал отвращение. Он сходил с ума в особняке от одиночества. Его дела не приносили ни удовлетворения, ни прибыли. Он продолжал работать, но прежний азарт потух, а кипучая активность и придирчивость сменились равнодушием к делам.
Он проверял бумаги машинально, даже не вчитываясь в слова, как будто перед ним были каракули, а не перезаключаемые на будущий год контракты. Секретарь перестал бояться его гнева и придирчивости, но теперь его пугала апатия хозяина. Он чувствовал, что стоит допустить ошибку – и мистер Эттвуд просто кивнет, не произнеся ни слова. А это было куда страшнее прежней несдержанности.
Штат прислуги поредел на половину. А оставшиеся не спешили показываться на глаза хозяину. Новый повар так и не был найден, поэтому кухарка готовила самые простые блюда. Теперь утро Джозефа начиналось с пресной овсянки на воде. Прежде он ее ненавидел и без раздумий уволил бы того, кто посмел ее подать, но теперь не чувствовал вкуса еды и, казалось, утратил вкус к жизни.
Горничные раньше исправно выполнявшие свою работу, стали относиться к своим обязанностям небрежно. Камин в гостиной давно не растапливали. На решётке – слой пепла и сажи, на полках – пыль, на столиках – оплывшие свечи, которые никто даже и не подумал убрать. Джозеф и не думал сделать миссис Хитклиф замечание за неряшливость. Он больше не видел смысла в том, чтоб поддерживать идеальный порядок.
Каждый вечер он возвращался в пустой дом. Эхо его шагов раздавалось по мрачным, зловещим коридорам, населенным нелепыми статуями и фигурами жирных, уродливых ангелов.
Прежде живой особняк, где все кричало о богатстве, превратился в мрачный склеп, населенный призраками. Даже часы на стене стали тикать тише, словно боясь нарушить тишину.
Ему было все равно.
Поднос с визитками время-от-времени наполнялся новыми письмами и приглашениями. Какое-то время Джозеф просматривал их сам. Это было в первую неделю после свадьбы, пока любопытство и новизна впечатлений еще не отпустили его. Но по мере того, как апатия и отчаяние все больше завладевали им, поручил эту работу секретарю. Не интересуясь ей больше.
Но даже он не смог бы проигнорировать приглашение от баронессы Вестфорд на шумный прием, устраиваемый ею по случаю наступающего Рождества. Туда звали всех, кто имел хоть сколь-нибудь большой вес.
А Джозеф его имел. Трудно сбросить со счетов «железнодорожного магната», «угольного короля», как прозвали его газетчики. Когда-то его радовал этот интерес, теперь он бы предпочел, чтоб о его существовании забыли. Его отсутствие было бы слишком заметно, а выдумать достойный предлог, чтоб тот не выглядел вымученным на бумаге, он не сумел.
Пришлось приехать.
Глава 3: Одиночество. (6)
Особняк баронессы Вестфорд встретил Джозефа яркими огнями сотен свечей, плясавшими в золоченых канделябрах и люстрах, шумом музыки, доносившейся из нараспашку открытых окон, чтоб избавить гостей от духоты и запаха чуть чадивших свечей. Раздавался перезвон бокалов вперемешку со взрывами смеха. От расставленных по всему дому роскошных венков и букетов, украшенных разноцветными стеклянными бусинами и лентами, пахло хвоей и смолой. В воздухе витал аромат дорогого парфюма, вощеного пола и пряные ноты корицы и имбиря.
Входя в дом, Джозеф машинально отметил, что крыльцо было идеально очищено от наледи и снега, и представляло разительный контраст с тем, как это стали делать его слуги. Выходя из собственного дома утром, он неловко поскользнулся на одной из ступенек. Он тогда не сказал ни слова дворецкому. Какая, в сущности, разница?
В центре холла, предназначенного для танцев, возвышалась исполинская ель. От нее веяло морозной свежестью, словно еще утром она стояла в лесу, занесенная снегом, а на ветвях как будто замерли чудом не растаявшие снежинки. Обман раскрывался не сразу: лишь вблизи, присмотревшись, можно было увидеть, что они из мелко нарезанной бумаги.
Ветви гнулись под тяжестью стеклянных шаров, выкрашенных в золото и серебро орехов, яблок, сладостей и игрушек, сделанных так искусно, словно на дереве сидели настоящие, живые птицы, а по ветвям перескакивали белки. А между ними виднелись подрагивающие, чуть оплывшие свечи.
Хозяйка не поскупилась на прием: лакеи в темно-синих ливреях, расшитых серебром, и снежно-белых перчатках разносили изысканные закуски на серебряных подносах, предлагали дорогие вина и шампанское. Все было устроено так, как устроил бы сам Джозеф, желая пустить пыль в глаза и прослыть щедрым хозяином.
Музыканты начинали выводить мелодию, струны скрипок пели залихватски и печально одновременно. Кавалеры, выводили в центр нарядных дам, разодетых в кружева, бархат и парчу, чтоб через несколько мгновений с первыми аккордами музыки закружить их в бешеном ритме мазурки.
Они напоминали ему стаю ярких, пустоголовых мотыльков, чья жизнь – сплошной полет навстречу новому веселью, не омраченный мыслями о грядущем дне… вообще никакими мыслями.
И на фоне этого буйства жизни его собственный особняк предстал в памяти мрачным, холодным склепом. Там не ждал ни ужин, ни свет в окнах, ни тепло человеческого присутствия. Лишь эхо собственных шагов, гулко отдающееся в пустых парадных залах и темных коридорах, да запах затхлости давно не проветриваемых помещений. Не дом – гробница, где он заживо хоронил себя с каждым днем.
Он вошел в залу, когда танцы были в самом разгаре. Намеренно задержавшись, он надеялся раствориться в толпе, провести здесь как можно меньше времени, мелькнуть перед глазами хозяйки несколько раз, чтоб оставить в памяти след своего присутствия, и потом бесследно исчезнуть.
Но он напрочь упустил из виду, что манеру являться позже всех позволяют себе лишь отпрыски древних родов, чьи генеалогические древа во всей многовековой красе представлены в книге Дебретта.
Он же, со своим состоянием, от которого отчетливо несло смрадом угольных шахт и дымом паровозов, представлялся жалким выскочкой, чьи попытки попасть в общество смехотворны и нелепы.
Его запоздалое появление сочли не скромностью, а бесцеремонной попыткой мещанина придать себе несуществующего статуса и сравняться с теми, в жилах которых течет кровь воителей, что плечом к плечу с Ричардом Львиное сердце освобождали гроб Господень от еретиков и варваров.
«Выскочка, – еле уловил он обрывок разговора, проходя мимо кружка дам, веером скрывавших улыбки, – едва смыл угольную пыль с рук, уже мнит себя равным нам».
Глава 3: Одиночество. (7)
– А вот и наш железнодорожный король! – бесцеремонно раздался над самым ухом громкий, пропитанный хмельным весельем голос. – Честно говоря, я бы не удивился, увидев, как вы въезжаете в гостиную верхом на одном из своих дымящихся чудовищ.
Джозеф медленно, почти лениво повернулся к собеседнику. Он видел его прежде – молодой, благородного происхождения, одетый с той нарочитой небрежностью, к которой так тщетно стремился сам Джозеф. Но имя напрочь улетучилось из памяти. Как и десятки других имен людей, на которых он пытался произвести впечатление и в чей круг так хотел быть вхож. Сейчас он даже не мог вспомнить, какой был в этом смысл.
– Предпочитаю ходить пешком, – отрезал Джозеф, даже не думая придать себе чуть больше дружелюбия. Напротив, холодный тон должен был отбить желание продолжать беседу. Он уже собирался отойти, но не сдержал рвущийся наружу яд и добавил. – Надо же беречь достоинство тех, кто до сих пор пугается пара и свистка.
– Достоинство? – Собеседник фыркнул, и в его смешке прозвучала неподдельная надменность. – Пожалуй, времена и впрямь катятся к упадку, если уроки чести и достоинства нам будут преподавать те, кто родились в канаве. – Слова висели в воздухе откровенным оскорблением, если бы молодой человек не бросил с панибратским снисхождение, чуть похлопывая собеседника по руке, – Не находите, дружище?
Джозеф опешил. Так виртуозно, с таким изящным хладнокровием указать ему его место не удавалось еще никому. Прежде ему доводилось общаться в большей степени со слугами, служившими непреодолимой ступенью на пути к своим высокородным хозяевам. Никто их них так остроумно не жонглировал словами.
В этом выпаде было все – высокомерие, грубость, облеченная в форму светской шутки, и эта снисходительная фамильярность, будто он делает милость, бросив ему «дружище». Отчаянно хотелось возненавидеть наглеца, но вместо этого он, к собственному изумлению, почувствовал нечто вроде профессионального восхищения перед умелым противником, поднаторевшем в искусстве словесных дуэлей.
Но ведь в эту игру можно играть вдвоем.
Джозеф нацепил на лицо излюбленную, насмешливую улыбку, которая делала его похожим на опасного хищника. Он выразительно посмотрел на руку своего собеседника, все еще державшую его и сделал едва уловимое движение, стряхивая ее.
Выразительным жестом, нарочито медленно, он поправил золотую запонку самой простой формы, словно молодой аристократ запачкал ее своими руками. Одновременно пытаясь выиграть лишние мгновения, чтобы продумать атаку.
– Как хорошо, дружище, – его голос стал бархатистым, как у кошки, готовящейся к прыжку, – что вы завели речь о достоинстве. Скажите, а много ли чести в том, чтобы состояние, собиравшееся поколениями, проигрывать за карточным столом? Или в том, чтобы портной, пошивший фрак, годами ждал оплаты, потому что джентльмен спустил фамильное серебро в борделе?
Лицо его собеседника начало темнеть от зарождающегося гнева, а в глазах просыпалась ярость.
– Да как вы смеете…
– Да полно вам, не нервничайте так, – Джозеф панибратски, как еще минуту назад собеседник, похлопал того по руке, – Уж мы то с вами благоразумные люди и понимаем, что так себя ведут лишь беспечные глупцы. Уж мы-то знаем, что люди из канавы творят будущее, развивают прогресс. Без них не было бы ни этих роскошных домов, – он широким жестом обвел пространство вокруг, – ни тепла в очагах, ни этой великолепной сорочке на вас, пошитой без сомнения какой-нибудь нищей белошвейкой. Без угля этот великолепный особняк превратился бы в холодную, убогую лачугу.
Он наклонился чуть ближе, и его шепот стал ядовито-сладостным.
– А потому советую вам завести знакомства среди выходцев из трущоб. Кто знает, возможно, через годы вы будете с гордостью вспоминать, что вам выпала честь... – Джозеф сделал театральную паузу и снова улыбнулся, – быть удостоенным вниманием одного из них, – закончил он, и в его глазах вспыхнули веселые искорки, будто он наблюдал за забавной зверушкой.
Глава 3: Одиночество. (8)
Молодой аристократ застыл в оцепенении. По его лицу волнами прокатывались краска гнева и мертвенная бледность унижения. Рука, что минуту назад так панибратски похлопывала Джозефа по рукаву, судорожно сжалась в кулак.
– Вы... вы... – он задыхался, не сумев подобрать слова, чтоб остроумно ответить наглецу и сейчас больше всего напоминал напыщенного юнца, кем в сущности и являлся.
Вся его светскость и напускное высокомерие улетучились. Получив отпор от того, кого менее всего считал способным на это, он не мог найти способ выйти из сложившейся ситуации изящно. Но больней всего ударило по самолюбию, что его затруднения не укрылись от Джозева, которыйй сложил руки на груди и даже не пытался скрыть своего торжества перед поверженным противником.
– Я? – мягко подсказал он, чуть наклонив голову в бок. – Я лишь ответил на ваш искренний интерес взаимностью. Ведь так поступают добрые приятели, не так ли? – ласковый, дружелюбный тон затягивал шею аристократа шелковой удавкой, – Вы, я вижу, уже последовали моему совету о пользе знакомств с выходцами из трущоб. Похвальная расторопность. Знаете, – он сделал вид, что задумался, и надменно улыбнулся, – не каждый мой служащий столь быстр при выполнении своих обязанностей. Дайте знать, если вам понадобится работа.
Джозеф выпрямился, его лицо вновь стало бесстрастным и холодным. Улыбка сползла, оставив хищный оскал.
– А теперь, если вы меня извините, – он слегка кивнул. Едва заметный жест, полный презрительной вежливости, – мне необходимо засвидетельствовать свое почтение хозяйке этого вечера. Негоже забывать о приличиях. Надо же уметь сохранять достоинство. – Последние слова прозвучали как пощечина. – Прекрасного вечера, дружище.
Не сумев сдержаться, он напоследок похлопал своего визави по плечу.
Едва Джозеф отвернулся, как его взгляд зацепился за группу молодых людей неподалеку. Они оживленно перешептывались, бросая на него взгляды – одни с любопытством, другие с нескрываемым осуждением.
Никакого восхищения, никакого желания сблизиться – лишь холодное любопытство к выскочке, осмелившемуся дать отпор. Внезапно его с пронзительной ясностью осенило – та самая горькая истина, о которой когда-то, с тихой грустью в глазах, говорила Эмили. А он, дурак, считал, что она сгущает краски.
Чтобы стать изгоем в их глазах, не нужно было проматывать состояние в борделях или спиваться в кабаках, подобно его тестю. Достаточно было не иметь десятков поколений блестящих предков за плечами.
Можно было стать железнодорожным королем, можно было затмить их всех богатством и влиянием, но для них он навсегда останется парией – человеком из канавы, чьё присутствие оскверняет их нежные чувства.
Внезапно его взгляд выхватил из пестрой толпы знакомую фигуру. Баронесса Вестфорд – дама внушительных размеров и столь же внушительных достоинств, неопределенного возраста где-то за пятьдесят – уверенно прокладывала путь через море гостей. Она не шла – она плыла, как линейный корабль под парусами, и казалось, само пространство расступалось перед её плавным, неспешным движением, будто волны расступаются перед капитаном.
Щеголеватые юнцы почтительно отступали, а убеленные сединами мужчины отвечали на ее мимолетные приветственные улыбки легким поклоном головы.
Баронесса, будучи в прошлом супругой адмирала Вестфорда, состояла в попечительском совете Гринвичского морского госпиталя. И являясь от природы женщиной, не лишенной смекалки и деловой жилки, самостоятельно, минуя посредников и светские условности, договаривалась о поставках угля в означенное заведение.
Джозеф почувствовал невольное облегчение. За годы деловых встреч между ними сложилось нечто вроде спокойного нейтралитета, где не было места игре или уловкам.
Баронесса никогда не позволяла себе прежде язвительных замечаний в его адрес, а ее ровная манера общения напоминала военную и могла бы стать глотком свежего воздуха в удушливой атмосфере ядовитой любезности. В ее обществе он мог рассчитывать на спокойную беседу – пусть и лишенную теплоты, но хотя бы не отравленную предрассудками. Мысленно он уже готовился к обмену ничего не значащими банальностями.
Глава 3: Одиночество. (9)
Он уже приготовился сделать шаг ей навстречу, когда встретился с ее взглядом – стальным, оценивающий, лишённым намека на светскую беззаботность. Серые глаза баронессы Вестфорд изучали его с холодной проницательностью. Именно с таким же пристрастием она изучала счета в его конторе, когда приходило время расплачиваться за угль, вчитываясь в каждое слово и выверяя каждую цифру.
– Мистер Эттвуд, – её голос, низкий и ровный, был лишён игривых ноток, свойственных любой светской женщине. – Признаться, не ожидала, что вы нарушите свое уединение. Надеюсь, ваши дела обстоят куда лучше, чем репутация в последнее время?
Джозеф не моргнул, хотя её прямая атака, особенно на людях, отозвалась внутри глухим раздражением. Эта манера – говорить все в лоб, без прикрас – была вполне в ее стиле, но все равно неприятно покоробила его.
– Мои дела, баронесса, превосходны, – ответил он, заставляя голос звучать ровно и холодно. – А репутацией пусть дорожат те, у кого нет иных достоинств.
– Любопытно, – уголки её глаз дрогнули, словно от тени улыбки. – А ваша молодая супруга? Поговаривают, она уехала в Кент готовить дом к зиме. Неужели это правда?
– Не знал, что моя семейная жизнь стала предметом столь пристального внимания.
– Наивно полагать, мистер Эттвуд, что подробности такого рода можно утаить, – она слегка пожала плечами, выражая свое недоумение от его ответа. – Я думала, вы понимаете правила игры. Иначе какой смысл был в том, чтобы купить титул, женившись на бедной, некрасивой девице и погасив долги её промотавшегося отца? – в её тоне послышалось разочарование, будто она не ожидала от него столь недальновидных поступков.
Джозеф почувствовал, как кровь прилила к вискам. К подобному разговору он точно был не готов, когда видел, как к нему приближается баронесса. Он ожидал пустой светской болтовни и уж совсем не думал, что его начнут распекать на людях, как провинившегося клерка.
– Возможно, я недооценил … сопутствующие риски, – сквозь зубы выдавил он, изо всех сил стараясь показаться равнодушным.
– Как непрофессионально. Я была уверена, вы просчитываете ситуацию на десять ходов вперёд. Неужели я ошиблась в ваших способностях?
– Боюсь, что в этом конкретном деле – да. Но я не допускаю оплошностей дважды.
– Очень на это надеюсь, – в её взгляде появилось нечто вроде материнской строгости. – Потому что ни одна женщина, и я сейчас не только о вашей жене, не захочет пережить подобное унижение во второй раз. То, что вы устроили на собственной свадьбе, не забывается. Ни ею, – она обвела взглядом зал, – ни ими.
– Вы считаете, что в этом только моя вина? – проворчал Джозеф, неожиданно для самого себя начав оправдываться, – То, что сказала мне супруга перед свадьбой, тоже не легко забыть.
– Да, полноте, – она похлопала его по руке, как могла бы сделать пожилая тетушка, если бы она у него была, – Мы, женщины часто говорим глупости. Особенно если влюблены. На то мы и слабый пол. А ваш долг, как мужчин, состоит в том, чтоб прощать нам наши маленькие ошибки. Удивительно, что вы не понимаете этого. Знаете, мистер Эттвуд, – она проницательно посмотрела на собеседника, чуть понизив голос, – я всегда считала вас умным человеком… Но этот поступок… Вы или дурак, или влюбленный дурень. – она с досадой посмотрела на своего визави, очевидно, испытывая раздражение от того, что ему приходится объяснять элементарные вещи.
Джозеф на мгновение потерял дар речи. Слова этой женщины звучали абсурдно. Он получил все, чего хотел, женившись на Эмили. С самого начала он не испытывал к ней никаких романтических чувств, так с чего бы ему тогда вести себя как влюбленному дурню?
Его волновал лишь титул. Со временем появилась привязанность и потребность в том, чтоб кто-то был рядом и мог оценить его по достоинству. Но так всем требуется немножечко тепла. Но любовь? Никогда! Он не наивный юнец, который с придыханием ждет встречи с возлюбленной и хиреет, когда ее нет рядом.
Глупость какая!
– Вы ошибаетесь, – сказал Джозеф поспешно.
Баронесса лишь равнодушно пожала плечами и улыбнулась.
– Это ваше дело – не мое. Могу лишь добавить, что вы зря стремитесь войти в наш круг, – она сделала широкий жест вокруг себя, охватывая взглядом сияющий зал, – Вы слишком отличаетесь от них. Вас никогда не примут по-настоящему. И никогда не дадут забыть, кто вы есть. Мне все равно, но я в том возрасте и положении, что могу позволить себе обращать внимание лишь на то, что считаю существенным. А посему, лучше бы вы занялись действительно важными делами, вместо того, чтобы тратить время на тех людей, кто никогда этого не оценит.
– Мне что же, следует считать, что мне указали на дверь?
– Господь с вами, мистер Эттвуд, – она приложила руку к пышной груди, будто пораженная тем, как он воспринял ее слова, – Мне казалось, что мы довольно хорошо знаем друг друга, чтобы не обижаться на подобные речи. Если бы я хотела, чтоб вы ушли, то прямо так и сказала бы. Нет, оставайтесь. Через час подадут ужин. Мне интересно узнать ваше мнение, ведь готовил его ваш бывший повар.
– Зачем же вы меня вообще позвали? – вырвалось у него, – Ведь не для того, чтоб я дал оценку работы того, от кого избавился.
– Мне захотелось посмотреть, как вы будете себя вести. – ее глаза сверкнули любопытством.
– И, разумеется, вы не расскажете, к каким выводам пришли.
– Разумеется, это останется моей тайной. А теперь извините, мне нужно идти к другим гостям.
С этими словами она развернулась и ушла, оставив его одного терзаться горечью, недоумением и осознанием того, что, возможно, баронесса была не так уж и не права в своих оценках.
