Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 42 страниц)
Глава 4: Сочельник.
Сочельник. В Крэмби-Холле царила полная тишина. Только откуда-то издалека, с половины слуг доносился приглушенный шум – смех, рождественские куплеты, звон посуды – все праздновали. И это лишь усиливало чувство одиночества, терзавшее Эмили.
Она проснулась утром со смутной надеждой на примирение с супругом, надеясь, что Джозеф проявит сострадание и не оставит ее одну в такую ночь. Почти весь день она простояла у окна, разглядывая внутренний дворик, воображая, будто слышит стук копыт или видит знакомые очертания экипажа. Но утро сменилось днем, день клонился к вечеру, а на подъездной дорожке, щедро усыпанной белыми хлопьями снега, ведущей к дому, так и не появился его экипаж.
Несколько раз ей казалось, что она видит приближающуюся к поместью дорожную карету, сердце на мгновение замирало, чтоб тут же начать биться сильнее, а сама она была готова броситься мужу навстречу, пренебрегая всем тем, что с детства вдалбливали в ее голову гувернантки.
Она бы сбежала вниз по лестнице, и как была с непокрытой головой, без перчаток, в домашнем платье и разношенных башмаках кинулась бы к подъезжающей карете. Но уже через несколько мгновений видение растворялось в морозной дымке, оставляя после себя лишь привкус несбывшихся надежд.
Эмили положила лоб на холодное стекло, и смотрела, как сумерки поглощают сад. Надежда окончательно угасла, оставив после себя горький, знакомый осадок. Следовало признаться и не тешить себя напрасными иллюзиями: Джозеф не приедет. Он вычеркнул ее из своей жизни.
Она постояла еще немного, вглядываясь в ночную мглу, не понимая, зачем же до сих пор делает это. И наконец, когда уже ничего нельзя было разглядеть, задернула шторы и подошла к шкафу, в котором все так же стояла одинокая бутыль портвейна.
Какая по счету? Пятая, десятая, а может быть двадцатая?
Да какая в сущности разница?! Они исправно справлялись со своей задачей – притупляли боль, заглушали стыд. Правда, по утрам теперь раскалывалась голова, а отражение в зеркале вызывало тошноту. Но Эмили быстро поняла, что утренний глоток портвейна не только снимает похмелье, но и помогает справиться с отвращением к самой себе.
Поначалу она еще пыталась скрыть свою привычку от прислуги. Она попросила – в этом доме она не имела права приказывать – принести ей в комнату таз с лимонной или розовой водой, чтоб полоскать рот и умывать лицо. Аромат лимона или розы перебивал запах и помогал сохранить ее маленький секрет. Но со временем она все чаще ловила на себе насмешливые взгляды Лин и нанятых ею горничных и поняла – скрываться бессмысленно.
В отце она могла бы обрести хоть и не союзника, но хотя бы единомышленника. Возможно вдвоем у них бы получилось противостоять тирании Лин, но каждый предпочитал замыкаться в себе.
Маркиз был слишком увлечен собственными бедами, жалел себя. Совсем забыв, как унизительно он уговаривал Джозефа жениться на дочери, он теперь при случае обвинял ее, что та сумела заполучить в мужья лишь угольщика, а не какого-нибудь герцога. Да хотя бы виконта. Да хоть кого-нибудь, к кому надлежало обращаться «сэр». Видят Небеса, он сделал все, чтобы помочь ей взлететь так высоко, как это только было возможно.
А Эмили не могла перечеркнуть месяцы унижений, страха, пренебрежения и физической расправы, чтобы попытаться сблизиться с отцом.
Так и скитались они по особняку двумя неприкаянными призраками, делая вид, что не знакомы друг с другом. Хотя маркиз, в отличие от дочери, пользовался куда большей свободой и мог ненадолго покинуть этот ад, бродя где-то в одиночестве.
Она налила янтарную жидкость в щербатый стакан, который был найден на развалинах кухни, пока Лин не навела там свои порядки, и принесен сюда специально для этой цели. Вскоре ей будет уже все равно, откуда пить, но сейчас, пока алкоголь не затуманил сознание, она еще старалась сохранить остатки благопристойности, твердо веря, что только совсем уж опустившиеся пьяницы пьют из горла.
Хотя, какая разница? Есть ли в целом свете хоть один человек, которому есть до нее дело?
Она выпила залпом стакан, и тут же налила еще один, но не спешила пить, в задумчивости рассматривая кабинет отца. С момента приезда тот так и не переступил его порог, по-видимому посчитав, что разобрать бумаги и заниматься делами поместья – теперь обязанность его зятя, которому он оказал высокую честь, милостиво разрешив жениться на дочери. Не разобрала их и Эмили.
В кабинете по-прежнему царили беспорядок и запустение, а по углам свисала паутина, как и в первый день. Но это было единственное место, неприступная крепость, которая пока не пала под напором экономки.
Вдруг у самого входа раздалась шаркающая неуверенная поступь маркиза. Дверь, негромко скрипнув, отворилась, а Эмили пожалела, что позабыла ее закрыть сегодня. Сквозь дверной проем выглянула голова отца.
– А, вот ты где, – проговорил он заплетающимся языком и уставился на стакан в ее руке.
Эмили по привычке попыталась прикрыть его, но тщетно. В глазах мужчины она уже успела разглядеть нездоровый, алчный блеск.
– Что это у тебя? – проговорил он и медленно, еле стоя на ногах, подошел к дочери.
Та сжалась, не понимая, чего же от него ожидать. А маркиз выхватил у нее из рук бутылку, принюхался и неожиданно вернул.
– Я так и знал, что этим все закончится, – гордо проговорил он, как будто в том, что дочь одна в Сочельник пьет дрянной портвейн есть хоть малейший повод для гордости, и потрепал по растрепанным, давно не расчесанным надлежащим образом волосам – Вечно строила из себя благородную, – добавил он, совсем позабыв о фамильной гордости, и приложился к ее виску в отвратительном, влажном поцелуе, – Я знал, что ты моя плоть от плоти. Хорошего праздника, дочка.
Он удалился, оставив Эмили в оцепенении. Та долго смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить, что только что произошло, но не находя ответа. Наконец опомнившись, она решила забыть об этой сцене и залпом выпила второй стакан, призванный помочь ей в этом.
Горло и грудь обжигало, но тоска начинала развеиваться, отчаяние отступило. Но не пришла обычная легкость, а лишь какое-то тупое равнодушие, готовое сорваться и проступить не то слезами, не то яростью, не то бесшабашным весельем.
Завтра она опять будет мучиться тошнотой, головной болью и жалостью вперемешку с отвращением, но это будет только завтра, а сегодня, в эту ужасную, отвратительную ночь ее не будут волновать такие мелочи.
И только когда бутылка была почти пуста, а сознание начало плыть, она услышала, как в коридоре по направлению к ее убежищу раздалась чья-то твердая уверенная поступь. Во второй уже раз за эту ночь она подумала, что зря не закрыла дверь, но кто бы мог подумать, что кому-то захочется нарушить ее уединение тогда, когда каждый стремиться провести время в кругу друзей или родных.
А затем в темном дверном проеме, где света от догоравшего камина еле хватало, возникла огненно-рыжая голова ее мужа.
Он стоял на пороге, засыпанный снегом, в дорожном плаще, с лицом, исчерченным усталостью и тенями, залегшими под глазами. Его взгляд скользнул по комнате – по пыльным полкам, по почти пустой бутылке у нее в руках, по ее распущенным тусклым волосам, по одутловатому нездоровому лицу, на котором, она знала, застыла маска пьяного оцепенения. Он видел ее всю – униженную, опустившуюся, потерявшую последние остатки достоинства.
Эмили попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Она могла лишь сидеть и смотреть на него, на своего мужа, явившегося словно призрак из той жизни, которой для нее больше не существовало.
Джозеф сделал шаг внутрь. Его глаза не отрывались от нее.
– Эмили, – произнес он и впервые в его словах прозвучала растерянность как у человека, который не понимает, как же так получилось и что теперь делать.
Но она была слишком пьяна, чтобы это понять.
Глава 4: Сочельник.(2)
Джозеф замер на пороге, словно вкопанный. Эта нерешительность так контрастировала с его обычно властной манерой держать себя, что казалась почти гротескной. Он стоял посреди комнаты, застыв мраморным изваянием между дверью и женой, машинально перебирая в руках ветку омелы – символ праздника, любви и примирения.
Абсолютно неуместный сейчас.
Он чувствовал густой запах портвейна, пыли и не ухоженности, как бывает в тех местах, в которых никогда не прибирают и не проветривают. И меньше всего ожидал найти жену в такой обстанвке.
Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался животный страх, будто перед ней возникло привидение. Но первый шок быстро прошёл, сменившись пьяным остервенением. Её губы искривила безобразная усмешка, особенно отвратительная тем, что была совсем не в ее характере. Былое равнодушие испарилось, уступив место чему-то тёмному и злобному. Казалось, впервые за всю её жизнь в мутных от хмеля глазах вспыхнул настоящий, ядовитый огонь.
– Наконец-то … удостоил визитом свое поместье? – её голос прозвучал хрипло, словно у заядлой пропойцы.
Язык заплетался, губы отказывались повиноваться.
Эмили резко взмахнула рукой. Щербатая кружка с остатками портвейна с грохотом слетела с подлокотника кресла и покатилась по полу к Джозефу, оставляя за собой багровую, мокрую дорожку. Мужчина молча наблюдал за этим, не делая ни малейшей попытки поднять её или приблизиться к жене. Растерянность на его лице сменилась ледяной бесстрастностью – будто он выжег в себе все эмоции дотла.
– Приехал… проведать свою … любимую супругу? – она гаркнула в попытке усмехнуться.
Ее дыхание перехватило от собственной наглости, но через мгновение она продолжила.
– Или просто… полюбоваться на то, как я тут… умираю заживо?
Джозеф вздрогнул, словно от пощёчины. А Эмили, в театральном пафосном жесте подняла бутылку, издевательски отсалютовала мужу и приникла к горлышку губами, сделав долгий, шумный глоток. Потом залилась пьяным, надрывным смехом.
И так же внезапно смех оборвался. Её лицо исказила гримаса чистого гнева.
– Что же ты молчишь, чёртов угольщик! – прохрипела она, с силой тряся почти пустой бутылкой. – Доволен тем, во что ты меня превратил?! Доволен тем, что я стала как отец?
Злость угасла так же мгновенно, как и вспыхнула, оставив после себя лишь горькую, пьяную иронию. Губы Эмили вновь исказились в кривой усмешке, полной саморазрушительного отчаяния.
– Я его плоть от плоти, – прошептала она, запрокинув голову. Плечи её затряслись, а затем комната огласилась её шумным, надрывным хохотом. В этом смехе не было ни капли веселья – только горькое осознание собственного падения. – Плоть от плоти моего дорогого папочки! – выкрикнула она, размахивая бутылкой. – Разве не ясно? Та же слабость, то же дно… Ты ведь этого и хотел, да? Чтобы я окончательно превратилась в это?
Она поднялась с кресла, пошатываясь сделала к нему шаг. В её осанке, во взгляде, в оскале губ было что-то дикое, почти нечеловеческое – словно всё подавленное годами прорвалось наружу в этом отчаянном бунте. Пьяные глаза блестели мокрым, вызывающим блеском.
– Ну что, дрогой мой супруг? Надеюсь, ты доволен собой? – её голос сорвался на визгливую ноту. – Ты хотел сломать меня? Поздравляю! Ты преуспел! Теперь у тебя есть настоящая Крэмби – пьяная, жалкая и совершенно… бесполезная. Титул у тебя есть! Зачем тебе такой неприятный довесок, как я?
В каком-то отчаянном жесте она бросила в его сторону бутылку, не целясь толком. Она не хотела его ранить, и, возможно, угоди бутылка ему прямо в голову, вмиг протрезвела и поспешила бы залечивать раны, но та просвистела рядом и разбилась, врезавшись в стену за его спиной, осыпавшись на пол мокрыми осколками.
Джозеф по-прежнему молчал и не делал попыток ни приблизиться, ни наоборот уйти. Он стоял и смотрел, не узнавая свою хрупкую, рассудительную и полную достоинства жену, какой она была в Лондоне.
– Зачем ты подошел ко мне тогда? Зачем ты заставил поверить, что я тебе не безразлична?
На глазах проступили пьяные слезы, покатились по щекам. Эмили со злостью смахнула их тыльной стороной ладони.
– А знаешь, что самое жалкое? Я ведь любила тебя! Безродного угольщика! – она сорвалась на крик и подбежала к нему, осыпая его грудь ударами своих маленьких кулачков.
Джозеф не пытался ни укротить ее ярость, ни защититься. Ее удары не причиняли ему ни малейшего физического вреда. До того она обессилела за этот месяц. Но каждое движение, каждое слово, каждый удар причиняли ему куда более сильную боль.
– Рейчел никогда бы даже не взглянула на тебя! Она бы никогда не стала твоей женой. Слышишь? – она остановилась и подняла голову, взглянув ему в глаза, – С первого же взгляда она возненавидела тебя! – захлебнулась криком, – А я тебя любила! Но теперь ненавижу! Ненавижу! Боже! Зачем же ты приехал? Не хочу тебя больше видеть! Уходи!
Она продолжала бить его, но ярость постепенно угасала, уступая место рыданиям. Плечи сотрясались, тело обмякло. Почувствовав, что Эмили сейчас упадет, Джозеф подхватил ее на руки – и сердце его сжалось от внезапного открытия: она стала совсем легкой, почти невесомой, словно за эти недели одиночества и отчаяния она и впрямь начала медленно таять.
Он опустился в то самое кресло, где сидела раньше его жена, бережно прижимая ее к себе. Укачивая, как малое дитя, он сидел с ней на руках. А она уткнулась ему в грудь, орошая слезами и слюной дорогой жилет. Но сейчас это волновало его менее всего. Когда рыдания наконец стихли, плечи перестали вздрагивать, а измученная супруга затихла, он молча поднялся и направился к двери, неся ее на руках.
Лакей поджидал его у входа – и, без сомнения, слышал каждое слово, мельком отметил про себя Джозеф, пообещав разобраться с этим позже.
– Где покои миссис Эттвуд? – тихо спросил он, не желая тревожить и без того беспокойный сон жены.
Глава 4: Сочельник.(3)
Лакей застыл на месте, его лицо выражало тупое недоумение. Он уставился на хозяина с разинутым ртом, словно перед ним было невиданное диво.
– Почему я должен повторять дважды? – сквозь зубы процедил Джозеф, чувствуя, что терпение, и без того почти исчерпанное тяжелой утомительной дорогой и мучительной сценой с женой, подходит к концу.
Лакей беспомощно заморгал, его мозг явно с трудом перерабатывал простейшую информацию.
– Покои... миссис Эттвуд... – он бессмысленно поводил взглядом по темному коридору, словно пытаясь сообразить, кто же такая эта загадочная миссис Эттвуд. – Ах... эта... – Наконец, тусклая искра понимания мелькнула в его глазах. – Туда! – он ткнул пальцем куда-то темноту и сделал шаг.
«Ах эта…» – злорадно отметил про себя Джозеф столь непочтительное обращение к своей жене. Ему предстоит увлекательнейшая беседа со здешней экономкой.
– Возьми канделябр, болван, – не удержавшись рыкнул Джозеф, не желая на ощупь пробираться этими темными мышиными ходами, где никто не додумался повесить на стену хоть бы один светильник.
Лакей судорожно ухватился за подсвечник, но от неловкости чуть не уронил его. Воск капнул на рукав его ливреи, но тот, казалось, даже не обратил на это внимание.
Он засеменил вперёд, держа канделябр так неровно, что тени плясали на стенах, превращая и без того мрачный коридор в некое подобие преисподней. Время от времени он оступался, бормоча что-то невнятное себе под нос, неуклюже переваливаясь, то замедляя, то ускоряя шаг, и постоянно оглядывался с глуповатой ухмылкой, словно ожидая одобрения за свою расторопность.
Джозефу приходилось сдерживать новый взрыв ярости. Казалось, само Провидение издевается над ним, подсовывая в столь сложный момент его жизни самого бестолкового слугу во всём Кенте. Чем этот недоумок заслужил доверие мисс Хитклиф?
Отправляя её сюда, он дал ей самые четкие инструкции, подробно расписывая, что надлежит сделать, как содержать дом и самое главное – как вести себя с хозяйкой. Но не помнил, чтобы говорил: «Нанимайте деревенских дурачков и спаивайте мою жену».
Его взгляд упал на спящую жену. Он бережно нёс её, ступая с невероятной осторожностью, боясь разбудить. Эмили доверчиво прижалась щекой к его плечу, её прерывистое, шумное дыхание обжигало шею. Оно отдавало дрянноватым виски, бутылку которого она по-видимому приговорила в одиночестве за эту ночь, щекотало его. Но странным образом этот запах не вызывал у него отвращения, лишь щемящую боль в груди.
Ему доводилось видеть прежде допившихся до бесчувственности людей. В детстве они вызывали страх, иногда какое-то бесшабашное мальчишеское веселье, а позже – брезгливость, как бывает, когда видишь, как грязь из зловонной лужи липнет к начищенным ботинкам. Но Эмили… Эмили сейчас вызывала иные чувства, понять которые он пока не мог.
Войдя в комнату, он на мгновение застыл, окидывая взглядом скромную, почти аскетичную обстановку. Ни единого канделябра, ни единого украшения, ни намека на уют, как должно было бы быть. Стылый камин давно не растапливался.
В Джозефе тихонько начала закипать ярость.
Он, выросший в нищете и холоде, ненавидел зимнюю стужу больше всего на свете, вспоминал детские дни, когда особенно морозными ночами не мог заснуть и прижимался к родителям в тщетной попытке согреться. Поэтому-то в его особняке всегда ярко пылали натопленные камины. На содержание Крэмби-холла он выделил достаточно денег, чтобы здешние обитатели не знали холода. Так почему тогда здесь не топят камин?
Ремонтные работы обошлись дороже, чем он думал? Почему ему не доложили об этом? Уму не постижимо, жена угольного короля мерзнет в родовом поместье, экономя на угле!
Продолжая двигаться с той же неестественной для него осторожностью, он опустился на колени у кровати и так же медленно, словно хрустальную вазу, положил Эмили на простыни.
Лакей стоял посреди комнаты, бестолково озираясь и переминаясь с ноги на ногу, явно не понимая, что делать дальше.
– Убирайся отсюда! – вновь рявкнул ему Джозеф, – Да оставь свет!
Тот поспешил ретироваться, напуганный свирепостью хозяина, оставив подсвечник у входа в комнату.
Джозеф перевел взгляд на жену. Поправил чуть задравшееся платье, смахнул со лба растрёпанные волосы. Его пальцы на мгновение задержались на её щеке, ощущая влажный след слёз.
Он сидел так, казалось, целую вечность, всматриваясь в её бледное, искажённое следами страдания лицо и вспоминал, как еще час назад она кричала, что ненавидит его. Наверное, он заслужил это.
Потом, с тихим, почти неслышным вздохом, он поднялся, накинул на неё одеяло и, не оглядываясь, вышел.
Спускаясь на первый этаж в гостиную, он чувствовал, как усталость наваливается на него тяжёлой волной.
Он провел в дороге почти трое дней, останавливаясь на постоялых дворах лишь для того, чтобы переночевать да поменять лошадей. Дороги занесло снегом и ему приходилось каждые несколько миль останавливаться, чтобы разгрузить карету, вытащить ее из очередного сугроба и продолжить путь. После первого же дня он нанял еще один экипаж, где оставил купленные в Лондоне к Рождеству безделицы, наказав Рэндольфу позаботиться о них, чтобы дальше ехать налегке, пустив второй экипаж следом.
Он не жалел ни себя, ни секретаря, ни кучера, ни лошадей – так отчаянно он хотел успеть до Рождества оказаться в Крэмби-Холле.
Но опоздал. Опоздал на целый месяц.
Заметив у лестницы снова того туповатого лакея, одно присутствие которого вызывало в нем бешенство, он рявкнул:
– Мисс Хитклиф! И Томаса! Немедленно!
Глава 4: Сочельник.(4)
Лакей стоял, беспомощно моргая. Его лицо выражало тупое недоумение, словно он пытался решить сложнейшую задачу.
– Кого-кого? – глуповато спросил он, еще толком не знакомый с нравом хозяина, который не выносил таких вопросов.
Джозеф медленно повернулся к нему. В его глазах вспыхнули опасные огоньки.
– Ты что – не знаешь имен тех, кому служишь? – голос стал опасно тихим и зловещим, – Мисс Хитклиф. Экономка. И Томас – мой секретарь, с которым я приехал. Если через пять минут я их не увижу, – он сделал паузу, давая лакею возможность обдумать свои слова, – ты будешь искать новую работу. На шахтах в Шотландии. Ты меня понял?
Лакей резко выпрямился, на его лице наконец-то появилось подобие осмысленного выражения. Он кивнул и бросился прочь по коридору, его неуклюжие шаги гулко отдавались в тишине.
Джозеф с отвращением проследил за ним взглядом. Каждый момент в этом доме приносил все новые доказательства полного запустения и беспорядка. И в этом была и его вина. Слишком доверившись другим, он позволил произойти этому хаосу.
Обычно подобная беспечность была не в его характере – он всегда держал всё под контролем, вникал в каждую деталь. Но здесь … он почему-то решил, что все как-то сам устроится без его участия.
Горькая усмешка тронула его губы. Какая наивная глупость. Он, всегда полагавшийся только на расчёт и холодный разум, вдруг решил положиться на что-то иное. И получил закономерный результат – хаос, разруху и жену, спивающуюся в одиночестве.
Он сжал кулаки, чувствуя, как ярость снова подступает. Но в отличие от того, как он старался вести себя наверху, мягко и деликатно, из опасения потревожить Эмили, здесь уже можно было не сдерживать свой гнев.
В ярости он сбросил с себя дорожный плащ, снег на котором растаял и теперь стекал холодными каплями на пол, скомкал испачканный жилет, бросил все на ближайший стул и опустился в кресло у камина. Хоть здесь еще тлели угли и чувствовалось тепло, скудно отдаваемое ими, – подумал он, с раздражением отмечая, что предпочел бы холодный камин в гостиной, но жарко натопленный – в комнате своей супруги.
Он потер переносицу, чувствуя, как веки наливаются свинцом и слипаются. Последнюю ночь ему пришлось провести в третьесортной гостинице – единственной на несколько миль вокруг.
Признаться, с тех пор как он разбогател, его тело отвыкло от жёстких матрасов, несвежих простыней и этого постоянного ощущения, что по коже ползают насекомые, мнимые или настоящие. И даже щедро обещанная плата не смогла сделать условия чуть более приемлемыми. Поэтому пришлось делать выбор между кроватью с клопами, стылой каретой или соломой в конюшне.
К тому моменту, как в гостиной оказались секретарь и экономка, Джозеф успел задремать, а потому вздрогнул, когда мисс Хитклиф обратилась к нему.
– Мы не ждали вас, сэр, – произнесла она бесцветным голосом, держа эмоции при себе, хотя внимательный взгляд уловил бы бледность и нервозность, вызванную столь внезапным приездом хозяина, – Если бы вы предупредили о своем приезде, мы бы подготовились к нему со всей тщательностью.
Джозеф стряхнул навалившуюся дремоту.
– В этом и был смысл внезапного приезда, – ядовито ответил он, не собираясь упоминать, что причина изначально была совсем иная, – Или вы ждете, что я начну оправдываться перед собственной прислугой?
– Простите, сэр, – еще больше бледнея ответила экономка, – Я совсем не то имела в виду. Я хотела сказать…
– Мне это не интересно. – оборвал ее Джозеф, – Через пять минут принесите мне самого крепкого кофе и что угодно, что осталось от ужина. Для меня и секретаря. Можно холодным.
Решив, что сказал достаточно, он перевел взгляд на Томаса, намереваясь дать указания уже ему, но был прерван.
– Простите, сэр. Мы не держим кофе дома.
– Что? С какой это стати?
– Это расточительство, – поджав губы, упрямо ответила женщина, твердо уверенная в своей правоте.
Джозеф в замешательстве посмотрел на нее, думая, что ослышался. Он снова схватился за переносицу, чувствуя, как головная боль, отпустившая его за несколько миль до поместья, снова возвращается с еще большей силой.
– Это какая-то шутка?
– Нет, сэр. Кофе слишком дорог, поэтому мы не покупаем его.
– Почему вы не доложили мне, что у вас заканчиваются деньги?
– Они не заканчиваются, сэр. Я вела хозяйство экономно и поэтому соблюдала умеренность в тратах.
Внезапная догадка осенила Джозефа.
– Я правильно понимаю, что холодный камин в комнате миссис Эттвуд – не необходимость, а ваше желание сэкономить мои деньги?
– Все верно, сэр, – с гордостью ответила она, радуясь, что плоды ее усилий наконец-то заметили, – Разумно расходуя угль, я смогла сэкономить...
Она не успела договорить. Джозеф двинулся вперед с такой стремительностью, что Томас, стоявший рядом с Лин, инстинктивно отступил. Лицо его хозяина, прежде выражавшее усталое раздражение, теперь исказилось холодной яростью.
– Вы... сэкономили?! – он уже не сдерживал эмоций, крича в полный голос. – Кто вам приказал экономить? Вас поставили сюда, чтобы вы вели хозяйство, обеспечили комфорт моей жены, а не играли в счетовода!
Мисс Хитклиф так и не поняла свою оплошность, твердо уверенная, что все делала правильно.
– Сэр, я действовала в ваших интересах...
– Молчать! – его рев заставил её вздрогнуть. – В моих интересах в этом доме должно было быть тепло, как в аду, – Лин суеверно перекрестилась при этих словах, – здесь должен был быть самый лучший кофе. А моя жена не должна была бы валяться в беспамятстве от пьянства в какой-то кладовке! – и, не делая перехода, продолжил, – Чая! Крепкого и сладкого! Сию же минуту! Или вы и на чайных листьях экономили?!
– Да, сэр, – ответила Лин и пятясь побрела к двери.
– Заберите с собой этого недоумка! – сказал Джозеф, заметив в углу нервно переминающегося с ноги на ногу лакея, который так взбесил его, – И пришлите кого-то толкового в комнату к миссис Эттвуд. Чтоб не отходил от нее, пока я сам не поднимусь туда!
