Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 42 страниц)

Глава 3: Хрупкий мир. (3)

Всю ночь Эмили ворочалась в постели, не в силах уснуть. Ужин, вчера казавшийся ей триумфом, оставил после себя лишь гадкий осадок и вовсе не принес радости. Ощущение было таким, будто это именно она оказалась проигравшей стороной.

Эмили переворачивалась с боку на бок, вспоминая подробности ужина, пока не поняла, что же ее тревожит. Джозеф был прав. При всех своих недостатках, грубости и самоуверенности ее он читал как открытую книгу. И когда она, наконец, заставила себя честно взглянуть на отношения с сэром Альбертом, ее охватил холодный ужас.

Она боялась не соответствовать тому безупречному, идеальному образу добродетельной супруги, который он, несомненно, ждет от нее. Она боялась, что тени ее прошлого – неприятные подробности жизни в столице, вечно пьяный отец, те ужасные люди, с которыми он стал водить дружбу, скандальный брак, унизительное изгнание – все это когда-нибудь станет известно ему и навсегда отвратит его.

Можно было бы положиться на его великодушие и самой рассказать неприятную правду, но она, и осознание вдруг обожгло ее, знает его слишком мало и не может предугадать реакцию. Люди разрывали помолвки и по куда менее веским причинам. А сэру Альберту с его безупречными манерами и воспитанием будет сложно принять жену со столь постыдным прошлым. В конце – концов Мина, став герцогиней, очень легко отказалась от дружбы с ней, хотя какое-то время Эмили еще питала иллюзии, что она продолжат общаться. Потерять же единственного настоящего друга в лице сэра Альберта, проявившего к ней интерес, в деревне, и так не пестрящей новыми лицами, было бы невыносимо.

Эмили шумно вздохнула. Джозеф видел ее насквозь. Полтора года он отсутствовал, ни разу даже не намекнув о скором визите, и стоило ему появиться на пороге – как все то, что она тщательно оберегала от него, стало достоянием его холодного, аналитического ума. Вот уже который раз он врывается в ее тихую, размеренную, устоявшуюся жизнь и сметает все ураганом. По какой-то своей, только ему известной прихоти.

Эта внезапная, сумасбродная вспышка его внимания была всего лишь капризом, мимолетной блажью уставшего от дел человека, решившего со скуки что-то изменить. Он вспомнил о своей забытой игрушке, поиграл с ней, разозлился, что она не сломалась, а научилась обходиться без него – и скоро снова забудет. Уедет туда, где кипит настоящая жизнь: в Лондон, в Глазго, к своим шахтам и контрактам, оставив ее в тягостной тишине Крэмби-Холла.

А ей была нужна настоящая семья. Твердое, надежное плечо. Муж, который ценил бы ее. Дети, что подарили бы ей счастье быть матерью. Ее ровесницы уже давным-давно обзаводились детьми, и ей давно хотелось бы узнать, что значит держать на руках своего малыша и чувствовать детские ручки на шее. Сэр Альберт Лассел прекрасно подходил на роль мужа и мог бы дать ей все это. Вот только Джозеф не готов отпустить ее.

Возможно, вчера надо было надавить сильнее. Требовать развода, пока он не согласится. Пообещать ему отдать земли, отказаться от претензий на титул и этот проклятый особняк – лишь бы он дал ей развод и оставил только лесопилку. Все равно это было крошечное, пока еще развивающее предприятие, имеющее ценность только для нее самой. Быть может, тогда Джозеф, циник и делец до мозга костей, увидел в этом выгодную сделку и согласился?

Сон так и не шел. Она со стыдом подумала о том, что ей нечего будет сказать сэру Альберту, когда тот явится за ответом. Они не обговаривали, когда встретятся в следующий раз, но он дал понять, что это произойдет скоро. И теперь Эмили малодушно надеялась, что встреча все же отложится до той поры, пока она не заручится согласием Джозефа.

Следовало признать, что супруг, этот циничный, взрывной, ядовитый, совершенно невыносимый человек, вопреки всему обладал над ней той властью, о которой она даже не подозревала. И которую навряд ли обретет когда-нибудь сэр Альберт.

Удалось ей заснуть лишь перед самым рассветом.

Потому не было ничего удивительного в том, что проснулась она от яркого дневного света, заливавшего комнату. Солнце стояло уже высоко, и синее безоблачное небо обещало ясный, жаркий день.

Едва осознав, что проспала, Эмили почувствовала стыд, словно снова вернулась в дни детства, когда могла получить нагоняй от гувернантки за то, что опоздала на урок. За неимением гувернантки она ожидала подобных упреков от Джозефа.

Тот обладал по истине сумасшедшей энергией, и, как она помнила по жизни в Лондоне, казалось, совсем не нуждался в сне. Она вдруг вспомнила нервозного молодого человека, служившего у него секретарем, который как-то пожаловался, что хозяин спит едва ли четыре часа в сутки и требует того же от него.

В отличии от мужа, Эмили была живым человеком и жестко страдала от недостатка сна. Но тот, очевидно, посчитает это слабостью и ленью. Ему невозможно угодить. И его отношение к прислуге – лишнее тому доказательство. Оставалось только гадать, как рабочие и клерки выносят его невыдержанный характер.

Словно перекликаясь с ее мыслями в комнату заглянула белокурая головка ее горничной.

– Миссис Эттвуд, вы уже проснулись? – спросила она.

– Да, Сара, – Эмили села на постели и откинула одеяло. Голова наливалась свинцом, – Входи.

Пока горничная помогала ей одеваться, она сообщила, что мистер Эттвуд уже давно уехал с управляющим осматривать владения. Эмили почувствовала досаду. Ну, разумеется, пока она прохлаждалась в постели, ее супруг с привычной энергичностью приступил к управлению поместьем. Через несколько дней он перестроит заведенный порядок под себя, поэтому следует как можно скорей остудить его пыл пока он не прибрал к рукам лесопилку и дом.

Вдруг кое-что привлекло ее внимание. Она стала наблюдать за движениями Сары – за тем, как та неслышно перемещается по комнате, слегка ссутулив плечи, как будто стараясь стать меньше и незаметнее. В этой новой, осторожной манере себя вести было что-то до боли знакомое, но абсолютно чужеродное. Что-то, чего не было еще вчера утром.

Спускаясь вниз, в столовую, она встретила дворецкого Дэниэлса. Он стоял в холле, безупречно прямой и собранный. Казалось бы, ничего не изменилось, но во взгляде, прежде спокойном, читались тревога и неуверенность.

По всему дому слуги двигались как призраки – бесшумно, с опущенными головами, стараясь слиться с окружающей обстановкой. В их движениях не было прежней, пусть и провинциальной, непринужденности. Были смутно знакомые ей прежде нервозность.

В столовой лакей, расставлявший посуду, вздрогнул, услышав ее шаги, и замер, затаив дыхание. Он поспешно оглянулся на нее, на его лице на секунду промелькнуло затравленное выражение, сменившееся облегчением, когда он осознал, кто перед ним.

И тут она поняла.

Джозеф!

Не пробыв в доме и суток, он превратил прислугу в бестелесные тени, как сделал это когда-то и в Лондоне. Она остановилась посреди столовой, сжав кулаки и молча наблюдая за лакеем, продолжавшим сервировать стол.

Вот и еще одна причина переговорить с мужем и как можно скорее.

Но сейчас его не было, и никаких указаний о том, когда вернется, он не оставил. А потому – сначала завтрак. Несмотря на время, больше подходившее для ленча, ей принесли привычную овсянку со сливками, лесными ягодами и медом. Эмили, привыкшая к умеренности, обычно довольствовалась этим, запивая все крепким чаем.

Она уже заканчивала трапезу, когда в столовую, словно порыв свежего, беспокойного ветра, ворвался Джозеф. От него веяло прохладным утренним воздухом, лошадьми и энергией, заряженной до предела. От неожиданности Эмили вздрогнула, едва не уронив чашку с недопитым чаем.

– Добрый день, Эмили, – бросил он, мельком глянув на нее и без церемоний опускаясь в кресло напротив. Тон его был на удивление миролюбив, глаза горели воодушевлением, а осанка выражала полнейшую расслабленность. Словно вчерашнего изматывающего противостояния вовсе не было.

– Добрый день, – сухо ответила Эмили, за сдержанностью пытаясь скрыть мгновенно вспыхнувшее смятение. Чтобы заполнить нарастающую неловкую паузу, она добавила: – Как прошла прогулка?

– Превосходно, – ответил он с той самой жизнерадостностью, которая настораживала больше, чем его ярость. Он откинулся на спинку стула, привычным жестом ожидая, по-видимому, чашку черного кофе – тот самый терпкий напиток, который терпеть не мог, но считал необходимым атрибутом богатого человека.

В этот момент лакей с едва заметно дрожащими руками поставил на стол серебряный чайник и принялся наливать в приготовленную чашку... ароматный, янтарный чай.

Эмили поперхнулась, с изумлением смотря за движениями лакея, не веря своим глазам.

– Джозеф, это что... чай? – не удержалась она. – С каких это пор? Я думала, ты не признаешь ничего, кроме кофе.

Уголки его губ дрогнули, и в зеленых глазах вспыхнул веселый и беззлобный огонек.

– Приятно сознавать, что ты помнишь мои привычки, – мягко поддел он ее.

Эмили почувствовала, как на щекам разливается предательский румянец. Ей вовсе не хотелось, чтобы он знал, что она помнит о таких мелочах. Куда удобнее и спокойнее было бы притвориться совсем равнодушной.

– Я больше не пью кофе, – внес он ясность, делая вид, что не видит ее замешательства, – Решил, что нет никакого смысла травиться этой бурдой только для того, чтобы всем вокруг демонстрировать свою состоятельность. Особенно когда на вкус это – откровенная гадость.

– Удивительно, – пробурчала Эмили себе в чашку.

Внезапно ей вспомнились его слова, сказанные накануне о том, что он примирился со своим прошлым. Это он имел в виду? И какие еще изменения произошли с ним за эти полтора года?

Внезапно она поняла, что почти ничего не знает о его жизни. Эта мысль уколола досадой. Она ничего не хочет знать о нем, о людях, которые его окружали, о том, что он поменял в себе.

Потому что … А что, если ей вдруг понравятся изменения…

Она тряхнула головой и резко оборвала эту начавшуюся формироваться мысль, впиваясь взглядом в кружевную салфетку и с грохотом ставя чашку на блюдце. Она уже приняла решение и не изменит его, поддавшись сиюминутным эмоциям.

И словно угадав ее смятение, желая внести в ее мысли еще больший хаос, Джозеф мягко, с непривычной для него извиняющейся полуулыбкой, произнес:

– Эмили, должен признаться. Я отвратительно умею ладить с домашней прислугой. И мне бы очень хотелось, чтобы ты взяла эти хлопоты на себя. Как раньше, в Лондоне.

Это что – шутка?

Глава 3: Хрупкий мир. (4)

Всю ночь она металась в постели, предвидя неприятный разговор. Готовая к спорам, к упрекам, к попыткам Джозефа отстранить ее от дел, она мысленно настроилась дать ему отпор. Решимости добавило утреннее поведение слуг. Поэтому, когда он начал с извинений, Эмили почувствовала, как у нее из-под ног уходит почва.

– Это неожиданно, – выдавила она наконец, чувствуя себя совершенно сбитой с толку, – Вчера ты казался вполне уверенным в своем праве устанавливать здесь любые порядки.

– Моя ошибка. Я был ослеплен ревностью, досадой и усталостью с дороги, – ответил он прямо, не опуская глаз. В его голосе не было ни привычной язвительности, ни попыток оправдаться или выставить виноватым кого-то другого. Слова звучали вполне искренне. – А сегодня утром, глядя на перепуганных слуг, понял, что ничего не изменилось. По какой-то причине, – он слегка развел руками в стороны, признавая свое поражение, – я так и не научился распоряжаться в собственном доме. Меня воспринимают скорей как тирана, а я этого не хочу. Поэтому у меня к тебе первая просьба. Пожалуйста, позаботься о том, чтоб в этом доме у меня был свой кабинет.

– Но… разве ты не займешь мой кабинет?

– Не думаю, что это было бы удобно. У каждого из нас должно быть свое место, чтобы вести дела. А до тех пор я займу библиотеку.

Эмили пристально посмотрела ему в глаза, пытаясь найти в них намек на игру, на скрытую насмешку. Но Джозеф был серьезен. Это признание собственного поражения, прозвучавшее из его уст, было настолько невероятным, что она отказывалась верить своим ушам. Что с ним произошло за эти полтора года? Тот Джозеф, которого она знала, не умел признавать ошибок.

– Ты выглядишь растерянной, – мягко заметил он, словно читая ее мысли.

– А ты ведешь себя совсем не так, как прежде, – выдохнула она, не в силах скрыть недоумение.

– Ну, многое изменилось, – уклончиво ответил Джозеф, – В конце – концов и ты изменилась. Раньше ты была запуганной, наивной девочкой, а сейчас вполне уверена в себе.

– Мне пришлось, – холодно парировала Эмили, хотя слова мужа отозвались в ней приятной теплотой.

Не было никакого смысла врать себе. Его мнение все еще имело над ней власть.

– Ты прекрасно управляешься в доме, – продолжил тем временем Джозеф, его взгляд стал чуть более пристальным, колючим. – Мое вмешательство лишь все портит. Поэтому я устраняюсь. – Он сделал небольшую паузу, – Но зато сегодня я внимательно ознакомился с отчетами управляющего.

Вот оно. При этих словах Эмили внутренне напряглась. Теперь-то и начнется настоящий разговор. Сердце застучало чаще. О чем он заговорит? Об урожае? О новых арендаторах? Или… о ее лесопилке? Сейчас в ход пойдут упреки и претензии. Она насторожилась, готовясь к защите в случае чего.

– Овцы породы ромни-марш – отличный выбор, – заговорил он, его длинные тонкие пальцы стали бессознательно постукивать по скатерти, отбивая какой-то одному ему известный ритм.

Эмили невольно представила его сидящим в конторе точно в такой же позе. Против воли она очаровалась его спокойной, сосредоточенной манерой вести диалог. Едва закончился, очевидно, неприятный для него разговор об управлении домом, он обрел ту уверенность, которой нельзя было не восхититься.

– Шерсть продается хорошо, особенно после того, как ты напрямую наладила контакт с фабрикой в Мейдстоне. Исключить посредника как лишнее звено, уменьшить издержки и предложить шерсть по меньшей цене было разумно. Я сам начал бы с того же.

В его голосе прозвучало одобрение. Оно было настолько неожиданным, таким лишенным привычной для него язвительности или снисходительности, что Эмили на мгновение застыла, уставившись на супруга. Она было подумала, что это ловушка и стала пристально всматриваться в его лицо, ища следы скрытой насмешки или игры. Но Джозеф смотрел не на нее. Его взгляд был рассеянным, устремленным куда-то внутрь, на разворачивающиеся перед ним мысленные схемы и цифры. Он был поглощен своими идеями.

Он перешел к цифрам по ячменю, отметив небольшой, но стабильный рост урожайности на дальних полях после осушения болот. В его словах не было критики, лишь холодный расчет, когда он отмечал сильные стороны и вскользь упоминал слабые. На секунду Эмили показалось, что сейчас последует упрек за ее просчеты, но нет. Джозеф не пытался ее уколоть. Он просто указывал на проблему, которую видел, и предлагал пути ее решения, если знал таковые. А если нет – тут же, не задерживаясь, переходил дальше.

– Идея с сидром, – он кивнул, и в уголках его зеленых глаз обозначились лучики одобрительных морщин, – перспективная. Яблоням из питомника нужно минимум три сезона, чтобы начать давать товарный урожай. И я бы на твоем месте уже сейчас, на свободных участках подальше от основных садов, заложил посадки груш. Твердых, кислых сортов. Если вдруг что-то произойдет с яблоневыми садами, у тебя всегда останутся грушевые. И наоборот. Кроме того, во Франции пуаре ценится наравне с лучшим кальвадосом или сидром, а в Лондоне мода на все французское только растет. В дальнейшем можно выйти и на континентальный рынок, если мы сможем предложить что-то необычное, отличное от их продукции.

– Как? – выдохнула Эмили, пораженная не столько самой идеей, сколько легкостью, с которой он мыслил категориями, далекими от ее замкнутого, деревенского мирка. – Ты говоришь об экспорте? О конкуренции с нормандскими производителями?

– А почему нет? – он с искреннем недоумением посмотрел на жену, как будто не понимая причин ее удивления, – Думай масштабней, Эмили. Конечно, в Нормандии хватает и своих мастеров. У них налажено производство столетиями. Но тем интереснее задачка, чем сложнее ее решение, не так ли? – он вдруг хитро прищурился, перестав отстукивать пальцами неведомый ритм по столу, а девушке на секунду показалась, что речь идет не только о сидре, – Я напишу знакомому, если ты не против. Он служит управляющим на одном из таких вот предприятий под Руаном, но, судя по тону писем, его что-то тяготит. Будет хорошо, если удастся переманить его к нам.

И снова она почувствовала прилив благодарности. Любой на его месте отстранил бы ее от дел и даже не подумал бы поинтересоваться ее мнением, но только не Джозеф.

– Не плохо бы завести собственную пасеку, – продолжил он, уже снова глядя в пространство, вновь погружаясь в свои мысли. – Мед – это дополнительный доход и гарантия опыления садов. Только вот место для ульев нужно выбирать тщательно, с учетом ветров и влажности.

Он продолжал давать советы – точные, практичные, лишенные высокомерной категоричности, при этом спрашивал ее мнения. Эмили слушала, поначалу настороженно, потом все более внимательно и расслаблено. Масштаб его мысли, смесь дерзости и трезвого расчета, заражала и окрыляла. Она ловила себя на том, что уже мысленно прикидывала, какие именно участки подойдут под груши, и где можно было бы разместить пасеку.

– А теперь, – Джозеф откинулся на спинку стула, готовясь, по-видимому, заканчивать разговор, – мне нужна подробная карта поместья. С рельефом, почвами, всеми ручьями и оврагами, постройками. Такая есть?

Эмили покачала головой, чувствуя досаду от того, что сама не додумалась до этой простой, очевидной мысли.

– Возможно, где-то они и есть, но мне не попадались.

– Тогда я вызову топографа из Лондона, – сказал он без раздумий, словно речь шла о вызове кузнеца подковать лошадь. – Без точной карты мы действуем вслепую. Нужно понять, где можно проложить кратчайшие пути к дальним угодьям, где логичнее разместить еще один склад или кузницу, где есть смысл расширять пашню. Я также хочу четко нанести границы всех парцеллов с имена арендаторов. И, кстати, – его брови сдвинулись, – я совершенно не удовлетворен состоянием дороги на Лондон. Если мы всерьез намерены развивать то, о чем говорим, нам нужна нормальная, твердая дорога. Ее ремонт или прокладка новой – это инвестиция, которая окупится снижением транспортных расходов в будущем. Почему этим никто не озаботился раньше? – он махнул рукой, отмахиваясь от риторического вопроса. – Впрочем, не важно.

Он допил остаток уже холодного чая, промокнул губы салфеткой, встал и уже собирался выйти. Но когда его рука лежала на дверной ручке, Эмили остановила его:

– Джозеф.

Он обернулся, его брови озадаченно сдвинулись.

– Ты ничего не сказал о лесопилке, – она постаралась придать своему голосу твердость, но в действительности была охвачена волнением. От его дальнейших слов многое зависело.

Стоя в дверном проеме и застыв на пороге, он развернулся к ней полностью и хитро посмотрел, словно подспудно ожидал этого вопроса в течение всего разговора.

– Это полностью твоя затея, Эмили, – ответил он, – И должен признать, довольно удачная. Тебе были нужны пахотные земли – ты получила их, вырубив лес. Но вместо того, чтобы продавать бревна за гроши первому скупщику, как сделали бы девять из десяти, ты наладила переработку на месте, увеличив их стоимость. Похвально. Не думал, что у тебя хватит смелости вместо того, чтоб просить денег у меня, выйти с облигациями на биржу, – он замолчал, рассматривая изумленное лицо жены, потом улыбнулся той улыбкой, которая придавала ему совсем уж лисий вид, и добавил, – Мне показалось, что ты не захочешь, чтоб я в это вмешивался. И поэтому я ничего не говорил. Но если понадобится совет, обращайся.

– И ты ничего не скажешь о том, что это глупость? Ничего не стоящее, убыточное предприятие, а я слишком наивна, чтобы это понять? – вырвалось у нее на выдохе.

– Где ты наслушалась таких глупостей? – Джозеф замер, улыбка сползла с его лица.

Он недоуменно пожал плечами и вышел, прикрыв за собой дверь.

Эмили осталась сидеть в малой столовой на прежнем месте в полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на каминной полке. Она не понимала, как же ей реагировать. Вовсе не такого разговора она ожидала, совсем не к такому разговору готовилась. И вроде сегодня они не спорили, а потому не было никакого противостояния, но вопреки логике она почувствовала поражение. И самым странным было то, что это поражение отозвалось в ней не горечью, а каким-то живительным теплом. Совсем непохожим на вчерашний холодный триумф, который оставил после себя лишь разочарование и стыд.

И тогда, против воли, ей вспомнились совсем другие слова. Простые, спокойные, обволакивающие заботой, как мягкое одеяло.

«Зачем тебе это, дорогая? Такая суета, такие хлопоты… Это же совсем крошечное дело. Разве что в убыток. У тебя и так прекрасное поместье, оно приносит доход. Зачем тратить силы на эту лесопилку? Ты устанешь. Лучше отдохни.»

От них веяло такой безопасностью, такой бесконечной добротой. Это были слова человека, который ничего от нее не требовал, а мягко предлагал заботу и покровительство.