Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 42 страниц)

Глава 3: Одиночество. (10)

Баронесса скрылась в толпе, оставив его одного. Джозеф еле уловимым жестом подозвал к себе лакея и взял у того бокал с шампанским и крошечную тарталетку с паштетом из гусиной печени и трюфеля, украшенную ягодкой брусники.

Теперь после разговора с ней он чувствовал страшный голод, чего не случалось с ним уже несколько дней, и попытался вспомнить, когда же ел в последний раз. Это была овсянка… Пресная, на воде, поданная кухаркой в отвратительной аляповатой посуде, расписанной каким-то безвкусным, золотистым рисунком, тщетно претендующим на роскошь.

Вот только когда это было? Сегодня или вчера? Да, впрочем, какая разница? Дни в его сером, безрадостном особняке ничем не отличались, походя друг на друга как братья-близнецы.

Он откусил от тарталетки. Она была идеальна, насколько это было возможно. Йен превзошел себя. Нежный вкус печени, смешался с землисто-ореховым вкусом трюфеля и дополнился кислыми ягодами. Должно быть, она пришлась по нраву любому, кто здесь ее попробовал. Сам Джозеф обязательно распорядился бы подать ее на своем столе, чтоб произвести впечатление на родовитых гостей.

Вот только сейчас он бы предпочел съесть полдюжины устриц не первой свежести, которыми промышляли торговки в беднейших районах, вылавливая их из Темзы, или обычный картофельный пирожок, добыть который считалось великой удачей в его детстве.

Он до сих пор помнил вкус горячих пирожков, завернутых в промасленный пергамент, которые невозможно было удержать, и приходилось постоянно перекидывать их из одной руки в другую, дуя на обожженные пальцы. Он помнил, как на бумаге оставались серые следы вечно немытых рук. Он даже помнил их запах.

За привилегию съесть такой вот пирожок на закопченном фабричном дворике частенько случались настоящие битвы. Старшие, более крепкие мальчишки караулили тех, кому случилось раздобыть еду, и безжалостно отбирали ее. Джозефу не раз случалось участвовать в подобных побоищах. Чаще еду отбирали у него, гораздо реже – отбирал он сам.

Он вспомнил, как в десятилетнем возрасте сцепился с пареньком на год или на два старше него самого. Он всегда отличался тщедушным телосложением. Еще в детстве его дразнили рыжей девчонкой. А потому, казалось бы, у худенького мальчишки не было ни единого шанса отбиться от более крепкого, коренастого верзилы. Но в тот раз он дрался так, как никогда прежде. В тот день он не ел с утра, а день близился к вечеру, и дрался с таким отчаянием, как будто от этого плохо пропеченного куска теста с картошкой зависит его жизнь. Возможно, так оно и было.

Из той схватки он вышел победителем, заплатив сломанным носом, разбитой губой, но получив в награду вожделенный, помятый и запачканный в грязи пирожок. Именно тогда в нём что-то изменилось – не только звериная решимость выжить, но и первая, смутная уверенность: если он смог отстоять своё здесь, во дворе, среди грязи и равнодушных людей, то сможет сделать все, что захочет. Может быть именно ему под силу изменить свою жизнь и вырваться из этой удушливой нищеты.

Кто бы мог подумать тогда, что спустя без малого два десятка лет, стоя в бальной зале и рассматривая нарядных людей, он будет нос воротить от самых изысканных кушаний, подаваемых на приеме у настоящей баронессы, и желать снова почувствовать вкус и запах того самого сыроватого, а местами подгорелого, вываленного в уличной грязи пирожка с картошкой.

Он с отвращением посмотрел на тарталетку.

Идеальный вкус, идеальная форма песочной корзинки посреди идеальной жизни и идеальных людей. В ней, как и во всем вокруг, не было ни капли настоящей жизни, ни искры подлинного чувства. Одно сплошное, выверенное до миллиметра притворство.

Он медленно обвел взглядом зал: кружащиеся в танце пары с заученными улыбками, глуповато хихикающих девиц в облаках французских духов, мужчин, лениво перемывающих кости отсутствующим друзьям в полутемных уголках.

Некоторые из них поглядывали на него – и он уже не сомневался, что его персону этим вечером обсуждают чаще среди прочих. Эти надушенные, безупречные болваны, все достоинство которых – их благородные предки, сами не сделали ничего в жизни, кроме как умения портить воздух. Они пожинали плоды трудов таких, как Джозеф, и при этом свысока смотрели на него, считая себя лучше.

Горькая ухмылка исказила его лицо. Так зачем же он так отчаянно стремился в их круг? Чтобы стать одним из них? Чтобы его дни заполонили пустые разговоры о скачках, злоязычные сплетни и обязательная содержанка – этот пошлый атрибут настоящего джентльмена? Чтобы окончательно забыть вкус того картофельного пирожка и запах настоящей, пусть и жестокой, жизни?

Глава 3: Одиночество. (11)

Словно в подтверждении его мыслей к нему направилось несколько молодых аристократов. Он заметил их издалека, еще тогда, когда они переговаривались у колонны, загадочно поглядывая на него и гаденько ухмыляясь, предвкушая, очевидно, занятное развлечение.

Не трудно было догадаться, что они, как и напыщенный идиот, чьего имени от так и не вспомнил, в начале вечера, затевают какую-то пакость. Тому удалось застать его врасплох, но даже это не помешало Джозефу в конечном итоге выйти из словесной баталии победителем.

Возможно, час назад он предпочел бы отступить, избегая публичного скандала. Одно дело – спонтанная стычка с одним выскочкой, и совсем другое – заранее спланированная атака группой недоброжелателей.

Но теперь, разгоряченный шампанским и откровениями баронессы Вестфорд, Джозеф и не думал избежать столкновения. Напротив, в нем закипало холодное, радостное ожидание.

Он отставил на ближайший столик недоеденную тарталетку – которую не смог доесть, даже несмотря на терзавший его голод. Лениво сделал небольшой глоток кисловатого шампанского, которое сейчас с большим удовольствием заменил бы недорогим, дерущим горло джином с содовой и непринужденно прислонился к стене. Внешне он был расслаблен, его взгляд будто бы рассеянно скользил по танцующим парам в другом конце зала, но на самом деле он не упускал из виду приближающуюся группу. Каждый нерв был напряжен, ум – чист и остер, как отточенная бритва.

Они хотят зрелища? Что ж, он его устроит.

Он знал по именам по крайней мере троих из них и посчитал это неслыханной удачей. Они обступили его полукругом, словно гончие на охоте, готовые растерзать зверя. Вот только этот зверь мог раскидать всю свору, если оказывался достаточно силен.

Первым, с медовой улыбкой, заговорил высокий блондин с томными глазами – лорд Харрис.

– Ми-стэр Эттвуд, – намеренно растянул он обращение, будто пробуя на вкус несоответствие между простым титулом и роскошной обстановкой. – Вот уж не думал встретить вас здесь. Поговаривают, вы не покидаете пределов собственного особняка, словно готическое привидение, охраняющее свой золотой клад. А еще хвалят ваш... безупречный вкус.

Он сладко улыбнулся, обводя взглядом своих замерших в предвкушении спутников.

– Мы с друзьями решили разглядеть ваш наряд ближе и воздать ему должное, – с приторной любезностью добавил он, и в его глазах вспыхнул озорной огонек. – Вы не могли бы продемонстрировать его? Повернитесь, прошу вас. Покажите во всей красе этот... уникальный фасон.

Джозеф замер на мгновение, чувствуя, как десятки глаз упиваются его неловкостью. Интересно, месяц назад он обрадовался бы столь бесцеремонной, граничащей почти с оскорблением просьбе, или распознал бы за сахарной улыбкой издевку? Он не мог ответить на этот вопрос.

Джозеф лениво сделал глоток шампанского, насмешливо рассматривая молодых людей, и с удовлетворением отметил, как они поежились под его немигающим взглядом. Даже сахарная улыбка на губах зачинщика – лорда Харриса – утратила всю свою самоуверенность и казалась скорей застывшей гримасой.

Затем медленно, с преувеличенной церемонностью, призвав на помощь все свое самообладаниее, он выполнил просьбу, сделав полный оборот. Золотая вышивка, обильно украшавшая его сюртук, заиграла в свете свечей.

Закончив демонстрацию, он застыл лицом к своему «поклоннику», и на его губах расплылась холодная, змеиная улыбка.

– Удовлетворены? – мягко спросил он и смахнул несуществующую пылинку с лацкана самым изящным жестом, на который только был способен в этот миг, как будто невзначай продемонстрировав в купе с богатой одеждой массивный золотой перстень, – Хорошо понимаю ваше восхищение. Вам, должно быть, особенно интересно разглядывать работу мистера Портера, ведь любоваться его творениями – все, что вам теперь остается, к сожалению. – Джозеф притворно вздохнул, – Он великолепен, но берет за свои услуги довольно дорого и не обшивает… кого попало, – мужчина сделал вид, что задумался, – Кстати, это же ваш отец года полтора назад продал мне свои акции Гонконгской судоходной компании, чтоб покрыть ваши карточные долги? Вам должно быть будет приятно узнать, что они принесли мне пятнадцать тысяч фунтов только в прошлом месяце. Мир тесен, не правда ли? И как иронично, что теперь вы любуетесь тем, на что потрачена прибыль от вашей же прошлой собственности.

Лорд Харрис побледнел, будто его ударили, и чуть отступил, а Джозеф с холодным интересом обвел взглядом присутствующих, словно интересуясь, кто же будет следующим.

Глава 3: Одиночество. (12)

Он хотел уже было отвернуться от молодых людей, предполагая, что разговор окончен, и охотников пикироваться с ним больше не найдется. Но тут самый молодой из их компании, отличавшийся по-видимому неуемной энергией и чрезвычайной обидчивостью, сделал шаг вперед, желая продолжить прерванную неловким молчанием беседу.

Джозеф не знал его имени и на секунду почувствовал себя неуютно. Легко ставить оппонента на место, когда ты знаешь его слабые места, гораздо сложнее – бить на удачу, рассчитывая, что тот в своих пороках ничем не отличается от приятелей.

Он видел, как молодой человек, прежде чем обратиться к нему, кинул насмешливый взгляд на тарелку, на которой так и лежала забытая надкушенная тарталетка с паштетом и трюфелями, но даже предположить не мог, что речь пойдет о ней.

– Я вижу, изысканные закуски пришлись вам не по вкусу, мистер Эттвуд, – с притворным участием заметил он, кивнув на брошенное угощение. – Неужели даже такая простая в приготовлении пища показалась вам слишком... утонченной? Должно быть в своей жизни вы привыкли к еде совсем другого сорта. Что же это? Наверное, картошка, репа? А может быть селедка, выловленная в Темзе? Просветите нас, мистер Эттвуд.

Он обвел своих спутников широким, не лишенным изящества жестом.

«Должно быть вовсю упражнялся перед зеркалом.» – ядовито отметил про себя Джозеф.

– Быть может, вам не по нраву это великолепное французское шампанское? Скажите же об этом лакею. Вам принесут обычной воды. Или джина? Не знаю, что предпочитают в вашем кругу.

Молодой человек гаденько ухмыльнулся, весьма довольный собой, думая, что попал в цель, и с торжествующей улыбкой повернулся к своим спутникам.

«Ничего сложного, друзья мои.» – словно говорил он.

На их присмиревшие после недавнего поражения лица возвращалось привычное надменное выражение.

А Джозеф ошарашенно стоял, думая, что ослышался. Рассматривать чужие тарелки и так во всеуслышание нагло заявить об этом, рассчитывая тем самым припереть оппонента к стенке, мог только законченный идиот. Но по-видимому так думал только он, поскольку к своре молодых болванов, уязвленных его предыдущими репликами, возвращалась прежняя самоуверенность по мере того, как молчание затягивалось.

– Любопытная привычка – изучать содержимое чужих тарелок, – наконец произнес Джозеф с легким недоумением. – В светских кругах это считается признаком изысканного воспитания? Простите, – он сделал вид, что смутился, – Я не обучался ни в Оксфорде, ни в Кембридже, ни даже в Эдинбурге и не знаком с тонкостями этикета, принятого среди вас. Но среди моих знакомых подобное поведение посчиталось бы дурным тоном, – Он сделал небольшую паузу, давая собеседникам осмыслить свои слова. – Со стороны кажется, что этот некто недоедает и не может себе позволить досыта поесть. Но вас-то это, разумеется, не касается. Вы же не собираетесь утянуть у меня из-под носа недоеденную тарталетку, если я отвернусь.

Он непринужденно рассмеялся, как будто находя свою шутку крайне забавной, а вот глаза оставались совершенно серьезными.

– Давайте-ка проверим.

Джозеф демонстративно отвернулся, а затем резко, как будто намереваясь застать вора на месте преступления, повернулся вновь.

– Так я и думал, – одобрительно проговорил он, – Должно быть это ваше увлечение – разглядывать объедки? В конце – концов, каждый развлекается в меру своих возможностей.

Молодой человек побагровел, словно его ударили по лицу. Его надменная улыбка исчезла, уступив место растерянной гримасе. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но не смог издать ни звука, отступая на шаг назад, словно ища убежища за спинами приятелей.

– Мистер Эттвуд, какой у вас своеобразные акцент, – зло выпалил один из них, по-видимому не желая признавать поражение, – Где же вы приобрели столь … необычное произношение? Вы говорили, что…

Джозеф поднял руку вверх, желая прервать этот поток неуемного остроумия.

– Милорды, вы что же пришли на этот дивный вечер, чтобы провести его подле меня? – он прервался, сделал еще небольшой глоток шампанского, желая подчеркнуть свои следующие слова, – Кто-то может подумать, что вы питаете нездоровый интерес к моей скромной персоне.

Эти слова произвели эффект разорвавшегося посреди поля боя снаряда. Молодые люди замерли, с ненавистью поглядывая на мистера Эттвуда, но молчали, запоздало понимая, что любая их реплика встретит достойный отпор.

А тот, непринужденно допив свое шампанское, поставил пустой уже бокал на столик рядом со злополучной тарталеткой и ушел вглубь зала, бросив на прощание:

– Хорошего вам вечера, милорды. Надеюсь, вы найдёте себе занятие поинтереснее, чем разглядывать чужие тарелки.

Он ловко лавировал между другими приглашенными, а сам со злым торжеством прокручивал в голове произошедшую сцену. Он всегда чувствовал упоение, если выходил из схваток победителем. И было совершенно не важно, финансовые ли это были битвы, словесные баталии или вульгарная уличная драка.

В толпе он вдруг увидел заметил баронессу. На ее лице он ожидал увидеть выражение глубокого презрения или гнева, ведь об их перепалке должно быть гудел уже весь зал, но вопреки оно светилось… одобрением и удовлетворением.

Позднее Джозеф понял: эта сцена добавит популярности вечерам баронессы. Но здесь была тонкая грань. Устрой он некрасивый скандал – это запятнало б ее репутацию. А подобная изящная пикировка между родовитыми гостями и безвестным угольщиком – станет пикантным событием, которое с упоением будут пересказывать в салонах друг другу как презабавное происшествие.

Он подошел к ней и поцеловал руку, прощаясь.

– Я вижу, вы решили последовать моему совету и не тратить время на пустых людей? – одобрительно спросила она.

– Да, миледи, вынужден откланяться, – ответил Джозеф, – Каждый должен быть на своем месте. А насчет вашего нового повара. Я не жалею, что уволил его, но в вашем доме – он вполне на своем месте. И вы, и ваши гости способны по достоинству оценить его искусство. Примите мои поздравления с наступающим Рождеством и искренние пожелания счастья. Всего доброго.

Глава 3: Одиночество. (13)

Карета плавно катила по темным улицам, серебрившиеся снегом там, куда отбрасывали тусклый свет фонари. Из окон некоторых особняков, где, как и у баронессы, уже начинали праздновать Рождество, до которого было еще несколько дней, лились теплые огни и доносились обрывки музыки. Но Джозеф почти не замечал этого – его кровь все еще будоражил недавний триумф, и буря эмоций требовала выхода.

Нет-нет, на его губах проскальзывала самодовольная улыбка. Но не та, которую так ненавидела Эмили – не оскал самовлюбленного чудовища, а выражение самоуверенного мальчишки, которое когда-то добавляло ему обаяния в ее глазах. Сегодня он снова почувствовал себя тем, кем был до всей этой мучительной погони за признанием.

Он всегда презирал откровенную лебезящую лесть. Ни за что не унизился бы до явного заискивания перед аристократами, не позволил бы себе уронить достоинство. Но сегодня, с поразительной ясностью, наступившей после разговора с баронессой, он осознал: его безвкусный наряд, произношение, над которым он столько работал, само его появление на этом балу – все это было той же лестью, только еще более унизительной. Жалкими, крикливыми потугами выдать себя за того, кем он не является.

Что с того, что он унаследует когда-нибудь титул маркизов Крэмби и станет полноценным хозяином особняка в Кенте. Это не добавит ему в их глазах ни капли признания, ни уважения. Наоборот, его намерения купить титул, станут еще более явными.

Об этом его когда-то предупреждала Эмили – тихо, без упреков, словно стараясь щадить его самолюбие. Но он отмахнулся от ее предупреждений. А сегодня ту же истину баронесса вбила в него с прямолинейной грубостью человека, которому действительно без различно, что думают о ней. И наконец-то он услышал.

Он откинулся на спинку сиденья, внезапно ощутив невероятную легкость. Словно сбросил с плеч тяжелый, нелепый груз, который таскал все эти месяцы.

«Довольно, – сказал он себе. – Довольно заискивать. Довольно ловить их снисходительные взгляды. Довольно неудобных сюртуков и фраков. Сегодняшний вечер стал последней каплей».

Теперь-то все переменится.

Он смотрел в темное окно, где отражалось его лицо с насмешливой, мальчишеской улыбкой и мечтательностью в глазах, и строил новые планы, честолюбивые и дерзкие.

Он не просто богач. Он – тот, кто несет развитие в эту насквозь проеденную лицемерием и предрассудками страну. Он – тот, чей угль обогревает каждый дом, чьи пароходы перевозят грузы, чьи паровозы бороздят всю страну, связывая ее воедино.

И пусть они презирают его акцент, высмеивают его наряды, им без него не обойтись. Скоро они сами начнут искать его расположения, оббивать пороги его особняка. Но не потому что он станет маркизом. А потому что им без него не обойтись.

Его разум захватила новая идея. Банковское дело – вот где настоящая власть. Он свяжет их своими финансами, возьмет в железную хватку. Он станет их лучшим другом. Его будут бояться и ненавидеть, но теперь после лицемерия нескольких светских вечеров ему было все равно. Эти люди в принципе не способны на искренние чувства.

Никогда прежде он не рассматривал для себя банковское дело, считая, что его удел лишь уголь да железная дорога. Но этот вечер дал ему решимость сунуться во что-то, что он считал пока для себя слишком тонким искусством.

Он был благодарен приему у баронессы. Он позволил скинуть с плеч апатию и хандру, что захватила его в последние недели. Вернул ему прежнюю энергию, жажду жизни.

«Вот только зачем?» – шепнул ему внутренний голос.

Он мгновенно сник. Какой во всем этом смысл? Кому он поведает о своих идеях? Призракам в особняке, ставшим мертвым, словно склеп?

Ему нужна Эмили. И не только для того, чтобы делиться с ней своими триумфами. Не для того, чтоб разделить горечь побед. Не как близкий человек, который за столь короткое время стал дорог. И уж вовсе не для титула, который теперь стал казаться навязчивой идеей, красивой картинкой.

Он любит ее.

Когда это произошло? И почему он был слеп столько времени? Почему он позволил гордости и самолюбию так с ней обойтись?

Он был зол. Позволил своим обидам перечеркнуть все то хорошее, что стало зарождаться между ними. Унизил ее перед лицом ее же круга.

Нужно было сразу же ехать в Кент и вымаливать прощение. А теперь слишком поздно. Прошло столько времени. Она не простит его. Об этом прямо говорил Чарли и намекнула баронесса.

Но он все равно попытается. Он придумает, как заслужить ее прощение. Нужно только найти повод, чтобы поехать в Кент. Потому что, если ехать туда, прямо просить прощение, он получит лишь отказ.

Он что-нибудь придумает.

Глава 3: Одиночество. (14)

Карета отъехала, оставив его одного на подъездной дорожке. Проклиная себя за то, что приказал кучеру остановиться так далеко от входа, Джозеф брел, зарываясь до блеска начищенными вечерними туфлями, пошитыми из тончайшей кожи, в снежную грязную кашу. Каждый шаг отзывался леденящим влажным холодом, проникающим сквозь подошву. Он зачерпывал снежные комья там, где дорожка была совсем не расчищена, и с яростью отмечал, что даже в самых проходимых местах снег лишь кое-где сгребен в неаккуратные, уже почерневшие по краям сугробы.

Особняк встречал его провалами темных окнами и гнетущей тишиной. Крыльцо и ступени, покрытые неровным, бугристым слоем наледи, казались ему теперь злой насмешкой. Он с трудом удержал равновесие, поднимаясь по ступенькам, и раздраженно вцепился в обледеневшие перила, которые так никто и не удосужился очистить или хотя бы посыпать песком после утреннего происшествия, когда он чуть не свернул себе шею, поскользнувшись на верхней площадке.

И кого он мог в том винить? Миссис Хитклиф, не удосужившуюся дать приказание горничной навести здесь порядок? Или самого себя, позволившего запустить и собственную жизнь, и свой дом до такого состояния?

С досадой он окинул дом придирчивым взглядом, как будто впервые за несколько недель по-настоящему его разглядывая. Словно живое существо, дом казался запущенным, нелюбимым и никому не нужным. И это видение болезненно отзывалось в нем самом, находившем в этом холодном, темном здании точное отражение собственного опустошенного состояния.

Его встретил сонный лакей, едва державшийся на ногах и явно разбуженный его возвращением. Ливрея была расстегнута, волосы всклокочены. Какой поразительный контраст с домом баронессы, где вышколенная прислуга бесшумно скользила меж гостей. Или даже с тем, как это было заведено у него прежде. Но сил устраивать скандал у Джозефа уже не осталось.

Он чувствовал себя опустошённым. Проходя анфилады комнат, находя везде лишь пыль и запущенность, он не мог поверить, что докатился до такого состояния, когда перестал замечать вот эту грязь вокруг. И что важнее – позволил и остальным не замечать её.

Он остановился посреди гостиной, окидывая злым взглядом дорогой, но безвкусный беспорядок. Позолоченные часы, стрелка застыла на пяти часах – кто знает утра или вечера, и сколько дней назад это произошло; мраморный камин, полный холодной золы, носящий сероватые следы копоти; книги в роскошных переплетах, которые он даже ни разу не открыл, на корешках которых лежал серый пушистый налет. Все кричало о забвении. Не о бедности – нет, на все это были потрачены внушительные суммы, – но о полном равнодушии.

И самым невыносимым было то, что этот хаос был лишь отражением того, что творилось в его душе. Он, всегда ценивший контроль и порядок в делах, допустил, чтобы его собственная жизнь пришла в такой же упадок.

Рука сама сжала тяжелую хрустальную пепельницу, и он с силой швырнул ее в камин. Грохот разбившегося хрусталя оглушительно прозвучал в тишине. Он, тяжело дыша, смотрел на осколки, чувствуя внезапное облегчение, словно наконец-то избавился от того, что неподъемным грузом лежало на его плечах.

Он оглянулся вокруг: его окружили тяжелые, неповоротливые жирные уродцы со стрелами с недоумением взирали на него с полок, столиков и каминной решетки, словно не понимали причин его ярости; аляповатая, безвкусная мазня на стенах; позолоченные мраморные вазы; золотые подсвечники с оплывшими огарками свечей.

Все запущенное, покрытое пылью.

Вслед за пепельницей в камин полетела огромная, в китайском стиле ваза, а затем небольшая статуэтка, изображающая заплывшего жиром путти.

В свое время антиквар уверял, что это шедевр, что подобная есть лишь у Его Величества. Какой же он был дурак, веривший, что позолота и безвкусица смогут купить ему место в обществе, которое всегда будет презирать выскочку.

Когда он стал таким? Изнеженным хлыщом, подкладывающим вату в сюртук. Тем, кто заказывает фрак с такими фалдами, что на них невозможно не наступить, и талией настолько узкой, что приходится утягивать ее в корсет. Давно ли он забыл вкус картофельного пирожка и запах несвежих устриц, которыми торговали у его дома?

Эмили... Она принимала его любым. Видела и нувориша с вульгарными замашками, из кожи вон лезшего, чтобы произвести впечатление на людей, которым до него не было никакого дела. И наверняка могла разглядеть того мальчишку с окровавленными костяшками и разбитым носом. Но никогда не смотрела свысока.

Он должен помириться. Но как?

Может быть, написать письмо? Он тут же отбросил эту мыслю. Эмили могла швырнуть его послание в камин, даже не развернув. Даже если бы он написал, ответа пришлось бы ждать неделю, а его деятельная натура не выносила неизвестности.

Что вообще он знает о примирении супругов?

Чарльз предпочитал закидывать свою содержанку дорогими подарками, когда она устраивала ему очередной скандал. И Джозеф подозревал, что та устраивает их ради нового браслета или серег.

А мистер Робертс, управляющий банка, читал длинную нудную проповедь об обязанностях жены, делая вид, что вымаливает прощение, на самом деле – отчитывая супругу. Один раз присутствуя при этой сцене, Джозеф сам готов был признаться в каких угодно прегрешениях, лишь бы прекратить этот длинный поток бессвязной, монотонной речи.

Память услужливо подкинула другую картину: отец, ввалившись пьяным, швырял на сундук кусок дешевого кружева.

«На, женщина, заткнись!» – говаривал он и валился в кровать, не раздеваясь и не снимая грязных сапог.

Мать молча подбирала подарок. Никогда нельзя было сказать, удовлетворена ли она этим грубым жестом или нет. Это не было примирением – это было унизительное перемирие, купленное на гроши.

Джозеф с отвращением отверг все эти образы. Он не станет ни подкупать Эмили, ни читать ей нотации, ни унижать жалкими подачками.

Мысль пришла внезапно, как озарение. Рождество! Оно было совсем скоро. Что может быть естественнее, чем муж, желающий провести праздник с женой? Он не унизит себя мольбой о прощении, но и не заставит Эмили выслушивать лицемерные речи о супружеском долге.

Он резко дернул за шнур колокольчика. На пороге снова возник заспанный неопрятный лакей.

– Поднять всех! – отрезал Джозеф. – Завтра с утра едем на Бонд-стрит, – назвал он улицу, всю подсвеченную огнями дорогих магазинов, где было принято покупать подарки, – А затем – в Кент!