Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 42 страниц)

Глава 10: В Лондоне. (5)

Альберт собирался ехать в Италию в начале зимы.

Он хотел написать Элвину письмо, оставить свой адрес – но понял, что понятия не имеет, где тот сейчас находится. Последний раз он приезжал месяц назад. Как всегда, просил денег. Как всегда, получив их, не пробыл в поместье и суток – уехал наутро. Не то в Лондон, не то еще куда.

Впрочем, куда он мог отправиться? Только в столицу.

Сумма была непомерно большой – больше, чем когда-либо прежде. Альберт дал, не смея возразить. Он уже жалел, что помог Элвину в самый первый раз. Надо было не просто дать денег тогда – надо было поступить как-то иначе. Сделать что-то, чтобы брат научился отвечать за свои поступки, а не перекладывал бы это бремя на его плечи и не превратил бы его жизнь в бесконечный кошмар.

Вот только что? За прошедшие годы он так и не понял этого.

Болезнь измучила его, притупила ум, прежде острый; отношение Элвина – измотало. От того, кто когда-то, еще мальчишкой, был ему так дорог, он не дождался даже простой симпатии.

Хотя теперь Альберт уже ничего не ждал. Ни от брата, ни от жизни.

От наследства почти ничего не осталось. Те несколько тысяч, что не ушли на долги и лечение, позволили лишь сохранить видимость жизни – он уволил всех, оставив лишь пару слуг, чтобы особняк, не знавший полноценного ремонта уже несколько лет, не превратился окончательно в руины, снял скромную виллу на побережье.

О роскоши не шло и речи. Впрочем, сам Альберт не претендовал на большее. И все-таки временами он думал, что бы сказал отец, узнай он, до чего опустился его единственный отпрыск?

Он передал слуге, что оставался в поместье присмотреть за домом, короткое письмо для Элвина со своим адресом в Италии. В начале декабря он уехал и не смотря на прежние разочарования питал слабую надежду, что брату захочется навестить его без какой-либо причины, а не потому, что опять потребуются деньги.

Элвин проигрался в пух и прах через три месяца.

В карты. Сумма оказалась неподъемной, а кредитор – человеком принципиальным. Он не стал ждать, не согласился на отсрочку. Потребовал деньги немедленно, пригрозив ославить Элвина на весь Лондон, если тот не заплатит в срок.

Элвин заметался по городу, выклянчивая у всех, кто еще был готов дать. Занимал у тех, кто помнил его прежним – богатым, влиятельным, опасным. Занимал у тех, кто просто не успел услышать, что он разорен. Деньги таяли мгновенно, а долги росли, налипая один на другой, как снежный ком.

И понеслось. Долговые расписки, векселя, проценты, угрозы. Кредиторы, которых раньше что-то сдерживало, теперь словно почуяли слабину. Поверенные, еще недавно почтительные, заговорили жестко. Сроки сжимались, как петля.

Но хуже всех был один.

У этого человека занимать даже пару пенсов было не безопасно, а уж несколько сотен – равноценно самоубийству. В конце концов оставаться в Лондоне становилось рискованно, и Элвин метался по всему городу, петляя как заяц, лишь бы запутать следы.

Он кинулся в поместье – к единственному человеку, который еще мог его спасти. Но вместо Альберта – дряхлый сторож, смотрящий мутными слезящимися глазами, и жалкий клочок бумаги на пыльном столе, который никак не мог помочь ему расплатиться.

Он прочитал и взбесился. Пока он, Элвин, рискует жизнью этот жалкий калека, по досадной случайности завладевший наследством, греется на итальянском солнце. Он бросился к нему – не просить, а требовать.

Бросил все, что мог, – одежду, багаж, остатки достоинства – только бы успеть, только бы оказаться по ту сторону Английского канала раньше, чем его настигнут.

Дувр встретил его ледяным ветром и серым, равнодушным морем. Паром тащился медленно, словно издеваясь. Каждый пассажир виделся Элвину кредитором. Но один, чье имя он боялся произнести, заставлял кровь стынуть в жилах. Тот, кто никогда не дает отсрочек.

И если с обычными кредиторами еще можно было бы договориться, то с этим человеком нет. Он не гнушался никаких методов и был способен вышвырнуть должника за борт. А потому Элвин забился в самый темный угол, из которого боялся высунуть нос.

Только ступив на французскую землю, он позволил себе вздохнуть свободнее. У него появилась отсрочка. Так нужные ему пару недель, за которые он доберется до Альберта и поправит свои дела.

А дальше начался ад.

Тесные, грязные, пропахшие птицей и потом дорожные экипажи. Вонючие постоялые дворы, где комнату приходилось делить с попутчиками и клопами. Французские проселки – пыль, колдобины, колеса, чавкающие по весенней распутице; итальянские – ничуть не лучше. И он, полуживой от усталости и унижения, забывший, когда в последний раз спал на чистой простыне и мылся, твердил себе одно: он едет к единственному человеку, который еще может его спасти. И который, как всегда, сделает это.

Вилла оказалась не такой, как он представлял. Не белый мрамор и кипарисы, не фонтан во дворе и не анфилада роскошных комнат. Скромный двухэтажный дом с облупившейся штукатуркой, виноградник на склоне, оливковые деревья, сухая, выжженная солнцем земля.

Элвина встретил слуга, пародия на лакея. Старый, полуслепой и полу глухой итальянец, который объяснялся на пальцах. В доме было тихо – слишком тихо. Ни переругиваний горничных, ни вездесущего дворецкого, ни садовников. Он прошел по коридору, и только тогда понял: никакой прислуги, кроме древнего итальянца, нет. Тот провел его к брату и тут же ушел – затерялся где-то в доме.

Альберт встретил Элвина на веранде. Пожалуй, единственном месте во всем доме, которое выглядело обжитым. Очевидно, здесь он проводил большую часть времени: что-то рисовал – на его коленях лежал блокнот и карандаш – и подолгу смотрел на море.

К досаде Элвина, Альберт выглядел не так плохо, как в Англии. Землистая бледность отступила под средиземноморским солнцем. При его приближении он даже смог встать – медленно, опираясь на подлокотник, но сам.

Элвин сразу заметил, что брат сидит в простом деревянном стуле, а не в своем массивном кресле-каталке. Он мог передвигаться. Больше не был тем немощным инвалидом, которого Элвин запомнил. И это вдруг разозлило больше, чем если бы он увидел его прикованным к постели

Не заметил он, что под загаром прячется все та же слабость. Альберт, лишенный привычного штата слуг, просто научился лучше ее прятать.

– Я знал, что ты приедешь, – меланхолично сказал он, снова усаживаясь в кресло.

– Откуда? – грубовато спросил Элвин.

Слишком цветущий вид брата бесил. Ведь его-то – Элвина – жизнь рушилась на глазах.

– Ты всегда приезжаешь, когда тебе что-то нужно.

Альберт пожал плечами и снова уставился на море. В его тоне не было осуждения – только усталость. Но брату почудился укор.

– Сколько на этот раз?

Элвин назвал. Сумма была большой – слишком большой даже по сравнению с теми, которые он просил раньше. Альберт слушал, не перебивая, и когда Элвин закончил, покачал головой.

– Не могу.

– То есть как это? – Элвин почувствовал, как внутри поднимается знакомая, бешеная волна. – Ты всегда давал. Что поменялось?

– У меня нет денег.

– Продай эту виллу, займи у знакомых, в конце концов.

– Вилла не моя, – он грустно улыбнулся, – Я снимаю ее. А деньги, которые были – закончились.

– Хочешь сказать, что ты промотал наследство? – Элвин засмеялся, но смех вышел жестким, колючим. – Как так? Ты же образец добродетели? Или просто жадничаешь?

Было в этом что-то отрадное – думать, что святоша Альберт наконец перестал ломать комедию и перенял обычные человеческие пороки.

– Деньги ушли на врачей, на лечение, на долги. Твои долги, между прочим, Элвин, – позволил он себе его мягко упрекнуть, пожалуй, первый раз в жизни, и спокойно продолжил, – Я не могу дать тебе того, чего у меня нет.

Элвин вспыхнул. Хотел огрызнуться – но сдержался.

– И что ты предлагаешь? – ядовито поинтересовался он, – Меня ищут кредиторы. У меня ни пенни. Мне даже не на что вернуться в Англию!

– Ты можешь остаться здесь со мной. Это, конечно, не Лондон, но, судя по всему, – он внимательно взглянул на Элвина, – тебе лучше не соваться в Лондон.

Альберт умолк, помедлил, как будто собираясь с силами.

– Врач говорит, мне осталось не долго.

Элвин замер.

– Что значит – недолго?

– А что еще это может означать? – он снова посмотрел на море. – Я скоро умру.

– Быть того не может. Ты выглядишь… Элвин запнулся.

– Что? Чудесно? – Альберт сказал с горечью, – Пускай тебя не обманывает мой цветущий день. Мне здесь не лучше. Приступы стали чаще. И память хуже. Я стал забывать, что со мной происходило год назад. И почти не помню отца.

– И ты… – Элвин запнулся, не зная, что сказать. Внутри поднималось что-то странное, похожее на… он не мог разобрать. Не облегчение. Не радость. Не страх. Что-то другое, чему он не мог подобрать сейчас название. – И ты решил сообщить мне об этом сейчас?

– А когда следовало? – Альберт повернулся к нему. В его глазах не было ни упрека, ни обиды. Только усталость. – Ты никогда не хотел меня слушать, Элвин. Ты был занят только собой и своими обидами. Ты приезжал только за деньгами. Я думал, если скажу раньше, ты решишь, что я пытаюсь тебя разжалобить, и не поверишь мне.

Элвин промолчал. Ему было нечего сказать. Но глубоко внутри затаилась злоба.

– Когда я умру, – продолжил Альберт, – ты получишь все, что останется. Я сделал соответствующие распоряжения. Поместье, земли, счета – то, что не ушло на долги и лечение. Наследство невелико, но я думал, что тебе должно хватить. А теперь... – он вздохнул и продолжил растеряно, – после твоих слов про долги… Я не знаю.

Альберт замолчал, подумал и продолжил:

– В любом случае – ты получишь все и сможешь распоряжаться по своему усмотрению. Но не раньше, чем я умру.

– Все? – переспросил Элвин и продолжил, уже зная ответ. – Кроме титула?

– Кроме титула, – согласился Альберт. – Мне жаль, но ты… бастард. И не хуже меня знаешь, что не можешь наследовать титул.

– Значит, я получу только объедки с твоего стола, – ядовито заключил Элвин. – А сам ты будешь гнить в этой дыре, глядя на море?

– Я буду мертв, Элвин. Мне будет все равно.

Тишина повисла между ними. Тяжелая, как свинец.

– И сколько мне здесь торчать? – спросил наконец Элвин. – Ждать, пока ты изволишь отдать концы?

Альберт смотрел на него долго, очень долго. Потом отвернулся к морю.

– Ты хорошо услышал, что я сказал, Элвин? – спросил он и впервые в жизни в его тоне послышались холодные нотки, – Я умираю. Ты можешь делать, что хочешь. Хочешь – оставайся, не хочешь – проваливай. Денег у меня все равно нет, поэтому тебе придется решать свои проблемы самостоятельно.

– Ты хоть понимаешь, в каком положении я оказался из-за тебя? – прошипел Эдвин. – Я потратил последнее, чтобы приехать сюда! Если бы не ты, если бы отец оставил мне...

– Что? – Альберт посмотрел на него в упор так, как никогда в жизни. В глазах, обычно терпеливых и всепрощающих, появилось что-то новое, чего Элвин никогда не видел прежде, – Что бы ты сделал, если бы отец оставил все тебе? Спустил бы в первый же год в первом же попавшемся притоне? От наследства еще хоть что-то есть только по той причине, что отец оставил все мне. И я был не обязан делиться с тобой. Или ты забыл, как промотал свою долю? Сколько тебе понадобилось времени? Год? Два?

Элвин стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как красная пелена застилает глаза. Внутри клокотала ненависть – к брату, к отцу, к этой проклятой вилле, к морю, которое смотрело на него равнодушно и спокойно, к собственной беспомощности.

– Ты всегда был ничтожеством, – процедил он сквозь зубы. – Больным, жалким, никчемным. У тебя было все. Я бы...

– Что – ты бы? – Альберт не отвел взгляда. – Ты спустил все, что имел, не потому, что был обделен, а потому, что не умеешь ценить то, что имеешь. И никогда не умел. Мне жаль, что я понял это только сейчас. Уходи, Элвин.

– Нет, – Элвин покачал головой. – я не уйду. Я пришел за деньгами. И я получу их, слышишь? Ты продашь все, что имеешь, займешь у соседей, украдешь, но достанешь мне деньги. Ты всегда их доставал. Я не для того проделал такой…

– Нет, – перебил его Альберт, – Уходи.

– Я не уйду! – закричал Элвин. – Я не уйду, пока…

Он сделал шаг к нему. Один. Потом второй.

А потом не смог понять, как это произошло. Наверное, Альберт попытался встать. И он, не помня себя от ярости, толкнул его. Он не собирался его убивать. Конечно, нет. Он хотел, чтобы тот опустился обратно в кресло, чтобы выслушал его и понял, как сильно нужны ему – Элвину – деньги. Что от этого зависит его жизнь.

Но только Альберт упал.

Ударился головой о каменный край веранды. Тихо. Без крика. Без стона. Только глухой, мокрый звук, от которого у Элвина заледенела кровь, и – тишина.

Потом – судороги. Те самые судороги, которые он видел столько раз в детстве, от которых его учили спасать, поворачивать на бок, вставлять ложку между зубов, держать голову, чтобы не захлебнулся.

Он не пошевелился. Стоял, вцепившись в косяк, и смотрел, как брат бьется в каменном полу, как из разбитого виска тонкой струйкой течет кровь, как пена выступает на губах.

Альберт не кричал. Он хрипел. Издавал тот самый низкий, животный звук, который Элвин не слышал много лет – и который забыть было невозможно.

Припадок длился долго. Дольше, чем раньше. А он просто стоял и смотрел с холодным любопытством, как жизнь уходит из брата. И не делал ничего. Прямо, как в детстве, когда еще не знал, что нужно притворятся.

Потом судороги стихли. Тело обмякло. Глаза, полуприкрытые, смотрели в никуда.

Элвин наконец отлепился от косяка, к которому привалился. Подошел. Опустился на колени. Потрогал шею – не из сострадания, а по необходимости. Ни пульса. Ни дыхания.

Ничего.

Он сидел на корточках рядом с мертвым братом и смотрел на свои руки. Они не дрожали.

Он поднялся. Посмотрел на море. Потом – на камень, окрашенный кровью. Потом – на свои ладони. Чистые. Никто бы не сказал, что эти руки только что дали человеку умереть.

Мысль пришла не сразу. Сначала – пустота. Бесконечная, холодная, как этот ветер с моря. Потом – озарение. Четкое, ясное, ледяное.

«Альберт мертв. Но почему бы сегодня не умереть Элвину?»

Он огляделся. На вилле – ни души. Старый итальянец ушел куда-то и, должно быть, ничего не слышал. А если даже слышал, то кто поверит ему. Или…

«Он слишком стар. Он слеп. Никто не удивится, если…»

Мысль пришла внезапно и ужаснула его. Он не позволил ей увлечь себя. Встряхнул головой и огляделся.

Вечерело. Солнце клонилось к закату, окрашивая море в кровавые тона.

Он начал действовать быстро. Холодно. Расчетливо. Не теряя ни минуты. Так, как умел только он, когда речь шла о спасении собственной шкуры.

Сначала – одежда. Стянул с Альберта сюртук, жилет, сорочку – все, что он носил – добротные еще вещи. Натянул на себя. Альберт был болен и слаб, и, если расправить плечи, вещи натянутся на груди, но, если ссутулится от несуществующей болезни…

Зеркало стояло в углу комнаты. Он подошел, вгляделся в свое отражение. Те же глаза. Те же черты. Альберт всегда был бледнее, тоньше, но они были одного роста, и болезнь не изменила этого.

Элвин взлохматил волосы, сделал лицо более усталым, более изможденным, скрючился. Следовало чуть подвести глаза сажей, чтоб было убедительнее. Он всецело входил в роль.

И сам удивился, как легко это получилось.

«Альберт все равно умер бы через месяц, – говорил он себе, поражаясь тому, как все оказалось просто, – Он и так все мне оставил. Титул – простая формальность. Я просто ускорил время».

Не забыл он и про документы. Все, что лежало в столе, все, что могло подтвердить, что он – Альберт. Письма, ключи. Кольцо с печаткой – с пальца брата на свой.

Тело Альберта, одетое в его собственный грязный, потрепанный дорожный костюм, он оставил на своем месте. Итальянец появился только когда стемнело. Элвин – уже не Элвин, а Альберт – встретил его на крыльце, бледный, растерянный, с дрожащими руками.

– Брат упал, – сказал он на ломаном итальянском, указывая на веранду. – Боже, помогите. У него идет кровь.

Старик перекрестился, запричитал, побежал посмотреть на тело. Элвин смотрел ему вслед и подумал, не стоит ли сымитировать припадок, но решил, что зрителей маловато. Он сделает это позже, когда сюда сбежится народ. Это избавит его от вопросов.

Похороны были скромными. Итальянец вызвал священника из соседней деревни. Они вдвоем опустили в землю то, что осталось от Альберта, назвав его Элвином Холтом. Никто не задал лишних вопросов – чужой иностранец, умерший от болезни, не интересовал ни местные власти, ни полицию, которой в этой глуши отродясь не водилось. Элвин в этот момент приходил в себя после особенно страшного припадка, вытирая рот платком от пены от мыла.

Не мог Альберт избрать себе недуг приятнее?

Через неделю он возвращался в Англию. Все еще изможденный, но уже на пути к исцелению после средиземноморского солнца. Доктор говорил, что теплый климат поправит его здоровье. Так и произошло.

Он продал все, чем владел Альберт, возблагодарив Небеса за то, что покойный ни с кем не общался. Денег действительно оставалось не много. Ему хватило лишь на небольшое поместьице в Кенте, где его никто не знал. В начале апреля он переехал.

А через неделю впервые встретил Эмили Эттвуд, дочь маркиза Крэмби…

Глава 10: В Лондоне. (6)

– Таким образом, сэр, можно предположить, что мистер Холт завладел документами своего брата и выдает себя за него, – закончил Томас.

Он отодвинул папку, откинулся на спинку стула и поднял глаза на патрона.

Джозеф молчал.

Тишина затягивалась. Томас заерзал, машинально потянулся к очкам, чтобы поправить их и успокоиться, и тут же отдернул руку, поймав себя на этом жесте.

Джозеф не смотрел на него. Пальцы левой руки отбивали по столу короткую, нервную дробь.

– Мы можем доказать убийство? – спросил он наконец. – Привлечь его по суду?

Томас замялся.

– Не думаю, сэр. По правде говоря… я не уверен, что сэр Альберт вообще мертв.

Джозеф поднял бровь, на какое-то время переставая барабанить пальцами.

– Как это?

– У меня не было времени съездить на континент, – пояснил Томас. – Провести расследование там не удалось. Все, что я знаю, – это что мистер Холт отправился в Италию к умирающему брату. А через некоторое время умер там же. В Англию же вернулся уже выздоровевший сэр Альберт Ласселл.

– Который затем продал все свое имущество в Корнуолле, – закончил за него Джозеф. – Включая фамильное поместье. И осел в Кенте.

– Именно так, сэр.

– И это не доказательство?

– Это подозрительно, но не более того, – Томас осторожно подбирал слова. – Для суда этого будет недостаточно. Может быть, мистер Холт действительно умер. А сэр Альберт… просто исцелился.

– Исцелился, – повторил Джозеф и скривился, – Не верю я в такие чудеса. И что – никто не может их различить? Ни горничная, ни кухарка, ни последний дурак, который подтирал за ними в детстве? – продолжил он раздраженно, – Один – полудохлый инвалид, всю жизнь просидевший в кресле. Второй – авантюрист, прожигающий жизнь. Они что, по-твоему, выглядят одинаково?

– Нет, сэр. Сэр Альберт вел крайне уединенный образ жизни, не принимал гостей и сам не покидал пределов поместья. Почти не держал прислугу. Я разговаривал с теми, кого удалось найти. Братья действительно очень похожи. Болезнь, разумеется, изменила сэра Альберта. Когда они стояли рядом, их можно было отличить. Однако никто из тех, с кем я беседовал, не готов под присягой поклясться на Библии, что перед ними самозванец.

– Дьявол! – взорвался Джозеф, ударив ладонью по столу. – А если подкупить? Сколько они возьмут за свои показания?

– Дело не только в деньгах, сэр. Сэра Альберта почти никто не видел. А мистер Холт был на виду, и все запомнили его как цветущего, пышущего здоровьем молодого человека. На процесс он вполне может явиться в образе глубокого инвалида. И тогда присяжные не вынесут обвинительного приговора.

– Значит закон нам не поможет?

– Боюсь, что так, сэр.

– Только не говори мне, что у нас ничего нет на этого ублюдка! – взорвался он.

Томас нервно поправил очки.

– Ты говорил, что у него долги. Разузнай, кому он должен и какие суммы, – сказал Джозеф наконец успокоившись.

Молодой человек ощутимо расслабился и позволил себе легкую улыбку, как у человека, который вновь обрел почву под ногами.

– Я уже навел справки, сэр.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист, аккуратно исписанный мелким, аккуратным почерком, и протянул хозяину.

– Фамилии кредиторов и суммы долга. Все, что удалось выяснить.

– Почему ты не сказал об этом сразу и потратил мое время? – недовольно буркнул Джозеф.

Он взял бумагу, развернул. Пробежался глазами по списку. Кого-то он знал, о ком-то слышал, а с кем-то работал – ничего интересного. Суммы – по отдельности большие, но не смертельные, вместе – катастрофа. Нужно быть редкостным болваном, чтоб загнать себя в такую долговую яму.

Он продолжал просматривать столбики из фамилий и цифр и чувствовал, как глухое раздражение напополам с разочарованием захлестывает его, и уже хотел было отложить лист, как вдруг – в самом низу – его взгляд зацепился за имя.

Он замер.

Сайлас Морган.

Сумма была не самой большой. Сущая безделица по сравнению с иными. Но Джозеф знал – Сайлас не простил никому и пенса. Такому человеку проще утопить должника в Темзе, чем позволить ему уйти. И плевать, сколько тот задолжал.

Нет-нет-нет, Элвин не болван. Он – самоубийца или сумасшедший. Ни один человек в здравом уме не будет связываться с Сайласом.

Даже Джозеф, державший половину Сити в руках, не полез бы к нему. Уж лучше занять у самого Дьявола. Тот, по крайней мере, дает отсрочку до кончины. А вот Морган – нет. Он приблизит ее.

Впервые они пересеклись лет пятнадцать назад задолго до того времени, когда Джозеф стал что-то значить.

Он тогда был всего лишь мелким клерком, мальчиком на побегушках из тех, на ком срывают зло и спихивают вину за промахи.

В тот день его начальник – самодовольная, высокомерная мразь – с самого утра трясся от страха. В середине дня он протянул Джозефу какой-то пакет и срывающимся, визгливым голосом приказал ехать в доки.

Джозеф нашел старый, покосившийся склад у самой воды. Здесь пахло тухлой рыбой, дегтем и чем-то приторно-сладким – запахом, который с тех пор он отождествлял с Сайласом. Дверь была тяжелой, обитой ржавым листом. Ему открыли, не спрашивая, кто он и зачем пришел.

Внутри горела одна свеча. Ее желтый, дрожащий свет едва разгонял тьму. Внутри запах был сильнее, чем снаружи. Пахло паленой кожей и жжеными волосами.

В центре, на перевернутом ящике, сидел человек. Он не походил на обычного бандита из Ист-Энда – никакой бравады, ни показной жестокости, ни глупого, но эффектного поигрывания ножом. Голос его был спокоен, в нем даже звучали отеческие нотки, словно строгий родитель журит разбаловавшегося ребенка.

Человек, лежавший перед ним на грязном, заплеванном полу, был жив, но едва. Он дрожал. Когда-то на нем был хороший сюртук – возможно, дорогой – но сейчас ткань превратилась в грязные, перепачканные лохмотья. Лица не было. Вернее, оно было, но назвать лицом сплошную, опухшую, покрытую кровью рану мог бы только фантазер. Глаз почти не было видно, губы порваны, кожа на скулах была содрана.

Джозеф смотрел и не мог отвести взгляд. Сайлас перевел немигающий взгляд на него.

– Вы что-то принесли? – спросил он тоном, каким осведомляются о том, который час.

Джозеф что-то выдавил из себя и протянул пакет.

Человек взял. Он думал, что тот начнет пересчитывать, и удивился, когда вместо этого он небрежным взмахом руки отправил его обратно и вернулся к прерванному занятию.

Джозеф поспешил уйти. Он уже сворачивал за угол склада, когда сквозь неплотно прикрытую дверь донесся голос Сайласа.

Тот разговаривал с кем-то, кого Джозеф не заметил в темном складе. Говорил все так же ровно, спокойно, буднично – будто обсуждал погоду или цену на хлеб.

Речь шла о деньгах. О пятидесяти фунтах, которые задолжал ему распростертый на полу человек, который уже и дышать-то мог с трудом.

В следующий раз он столкнулся с Сайласом лет десять назад. Компаньон Джозефа задолжал Моргану. Неделю скрывался, просил помощи, и Джозеф пожалел дурака – помог спрятаться. А через несколько дней его труп выловили из Темзы.

«Несчастный случай» – говорили вокруг.

Джозеф тоже так решил бы, если бы в ту же ночь к нему не явились двое. Они отвели его к Моргану. Тот мягко, добродушно, словно наставлял несмышленого мальчишку, положил руку ему на плечо. И Джозеф, не терпевший фамильярности и не спустивший никому другому подобное обращение, даже не подумал скинуть ее. А Сайлас, ощутимо сжав пальцы, намекнул: с ним не стоит ссориться.

С тех пор Джозеф старался никогда не пересекаться с ним и, упаси Господь, переходить ему дорогу.

Не хотел он делать этого и теперь. И потому лихорадочно перебирал варианты.

Подкупить Ласселла? Бесполезно. Он пробовал, и тот, казалось, отступил, а потом попытался убить его. Сколько бы он ему ни предложил, тот все равно будет кружить неподалеку. А ни ему, ни тем более Эмили, это не нужно.

Припугнуть? Не получится. Да и чем можно испугать такого человека, как Элвин. Все равно что замахнуться палкой на бешеного волка. Тот не отступит, а кинется в ответ и укусит. И будет рвать, пока не добьется своего или не сдохнет.

Убить самому? Нет. Не из человеколюбия т не из жалости к мерзавцу, которого он ненавидит. Просто… есть черта, которую даже он пока еще не готов переступить сам.

Оставался Сайлас.

Что если навести Моргана на Элвина? Рассказать, что тот не сдох в Италии, а наоборот очень даже жив, все еще должен ему денег и преспокойно живет в Кенте.

Вот уж кто не побоится замарать руки. И у него есть счет к Элвину. Целых сто фунтов – смешная в общем-то сумма – но Моргану всегда было плевать на подобные мелочи. Если кто-то должен ему, он заплатит. А уж тот, кто скрывался полгода и водит его за нос, заплатит вдвойне.

Джозеф закрыл глаза.

«Если я скажу ему – он убьет Ласселла. Но если окажется, что я ошибся… он убьет меня.»

– Черт, – прошептал он.

Пальцы снова забарабанили по столу, но теперь хаотично, сбивчиво.

«Если я ничего не сделаю – Элвин когда-нибудь доберется до Эмили. А если сделаю – рискую всем.»

Он открыл глаза. Посмотрел на Томаса, который замер в ожидании, боясь дышать.

– Насколько ты сам уверен, что Ласселл – самозванец? – спросил он, глядя на него.

Молодой человек поник. Потянулся к переносице поправить очки и отдернул руку, поймав себя на этом жесте. Промолчал. Яснее всяких слов.

Он снова прикрыл глаза, откинулся на спинку стула. Пальцы забарабанили по столу.

Он может ошибаться. Этот человек, которого он собирается уничтожить, может оказаться не Элвином, а настоящим Альбертом – больным, ни в чем не повинным инвалидом.

Он внезапно подумал, что может и на мосту был не Элвин. Он видел только тень и мог убедить себя в том, что это он, просто потому что ему так хотелось.

Но, по правде говоря, ему все равно.

Он хочет, чтобы Ласселл исчез. А каким способом – не важно. Закон не поможет? Значит поможет Сайлас. Цена ошибки – жизнь человека, возможно, невиновного. Ну, и что?

Он открыл глаза.

– Будем действовать иначе, – сказал он ровно, спокойно. – Я хочу, чтобы ты устроил мне встречу с Сайласом. Чем скорее, тем лучше.

Томас побледнел.

– Сэр, вы говорите о…

– Я говорю о долгах, – перебил Джозеф. – У этого мерзавца есть долги. Я всего лишь хочу, чтобы он по ним расплатился.

Он потянулся к списку и провел пальцем по знакомой фамилии в самом низу.

– Ты же знаешь, кто такой Сайлас Морган?

Томас кивнул.

– Слышал, сэр.

– Тем лучше. – Джозеф посмотрел на него в упор. – И не вздумай нигде трепать, что в чем-то там не уверен. Ты понял меня?

– Но, сэр, – попытался возразить Томас, – я в самом деле не думаю…

– А я думаю, что он – Элвин Холт. – отрезал Джозеф и хищно улыбнулся. – Он убил брата, украл его имя и теперь прикидывается святошей. А значит, он должен Сайласу Моргану. И так или иначе он расплатится с ним.

– Но, сэр, если вы ошибаетесь…

– Если я ошибаюсь, – холодно ответил Джозеф, – то мы об этом никогда не узнаем. Потому что Сайлас не оставит его в живых.

– Вы уверены, сэр? – молодой человек побледнел еще сильнее.

– Я уверен, – сказал Джозеф холодно, раздражаясь уже от излишней, как он считал, щепетильности Томаса. – И советую тебе тоже быть уверенным.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– Сегодня же поговори, с кем нужно. И устрой мне встречу. И лучше не светись больше. Я поеду один.

– Слушаюсь, сэр, – Джозефу послышалось в его тоне облегчение.

Томас вышел, а он остался один. Подошел к окну, посмотрел на серое лондонское небо.

Человек, которого он собирался уничтожить, мог быть невиновным. Он это знал.

И ему было все равно.