Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 42 страниц)

Глава 9: Под шум дождя.

Середина сентября выдалась на редкость ласковой. Солнце уже не жгло, а мягко золотило траву и все еще зеленую листву. Воздух стоял такой прозрачный, что дальние холмы казались нарисованными акварелью.

Джозеф только-только свыкся со своим новым положением. Легко было говорить доктору Мэтьюзу, что его не волнует собственная хромота. Принять ее в действительности оказалось куда как сложнее. На то, чтобы перестать капризничать и злиться, ушли долгие недели. Он метался, требовал невозможного, срывался на всех, до кого только мог дотянуться, а однажды запустил бокалом в стену – потому что сделал неосторожный шаг, и ногу прострелило судорогой. Но постепенно, день за днем, что-то в нем переменилось.

Он принял неизбежное.

Ему пришлось признать, что некоторые вещи он больше не сделает. Или, по крайней мере, никогда не будет делать так, как прежде.

Например, скакать рысью или галопом на норовистом, молодом жеребце вроде Дува. Это осталось в прошлом – вместе с той безбашенной уверенностью, с которой он когда-то бросал коня в карьер, не думая о последствиях.

Теперь ему подобрали смирную, старую кобылу, которой и в голову не пришло бы вредничать. Она ступала плавно, не дергалась от каждого шороха и не норовила сбросить седока при первой же возможности – абсолютно покорное животное.

Джозеф возненавидел эту кобылу с первого взгляда. Возненавидел ее спокойные, ничего не выражающие глаза, ее размеренный, убаюкивающий шаг, полное отсутствие характера – той самой живой искры, которая делала верховую езду удовольствием, а не необходимостью. Но других вариантов жизнь ему не оставила, и потому пришлось принять и это.

Ему пришлось понять, что он больше не пройдет пешком то расстояние, которое раньше одолевал без труда. Даже простая прогулка по территории поместья превращалась в испытание. Чтобы преодолеть то же расстояние, что и до болезни, требовалось вдвое больше времени, а под конец нога начинала ныть глухой, тянущей болью, которая поднималась к пояснице и заставляла стискивать зубы.

Раньше он вполне мог пренебречь такими моционами – зачем ходить, если можно поехать? Зачем вообще ходить, если можно запереться в библиотеке с бумагами? Но доктор Мэтьюз настаивал на ежедневных долгих прогулках, чтобы разработать ногу, а Эмили зорко следила, чтобы по крайней мере это предписание выполнялось неукоснительно. Она была мягкой, но настойчивой – улыбалась, брала его под руку и выводила в сад, не принимая отказов. Обычно после подобных выходов он возвращался без сил, в дурном настроении и, не дожидаясь обеда, ложился спать. Так в его распорядке появился дневной сон – роскошь, которую он прежде презирал.

Ему пришлось признать, что он больше не может работать по шестнадцать часов в сутки, забывая о сне и еде. Тело напоминало о себе – болью в ноге, тяжестью в спине, тупой пульсацией в плече, которое так до конца и не пришло в норму после вывиха. Он ложился раньше, вставал позже и, к собственному удивлению, обнаружил, что от этого его дела не развалились.

Ему пришлось отказаться от узких сапог, которые прежде сидели на ноге как влитые. Он вызвал сапожника из Мейдстона – пожилого, сутулого мастера с коричневыми от табака пальцами – и тот изготовил для него новую обувь. Мягкую, удобную, с широким голенищем, без малейшего намека на былую элегантность. Где это возможно, он стал обходиться мягкими туфлями, похожими на домашние.

Он больше не ненавидел себя за то, что хромает и ходит с тростью даже в собственном доме. За то, что теперь, чтобы спуститься или подняться по лестнице, ему требовалось больше времени, а временами – чья-то помощь.

Эмили, как и всем в доме, потребовалось немало сил, чтобы принять эти перемены. Терпения порой недоставало – и ей, и ему. Новый Джозеф порой становился даже более раздражительным, чем прежде. Он огрызался, когда она предлагала помощь. Он молчал, когда она пыталась заговорить о его самочувствии. Он уходил в библиотеку и сидел там один, уставившись в одну точку, не читая, не работая – просто существуя. Но Эмили надеялась, что со временем он станет мягче.

Томас уехал на следующий же день после ярмарки – забрал с собой кипу бумаг, испещренных распоряжениями Джозефа, и обещание в скором времени вернуться с новостями. Что это были за новости, Эмили не знала. Джозеф не говорил, а она не спрашивала – знала, что бесполезно.

Эта тайна не встала между ними непреодолимым препятствием. Она просто приняла, что у Джозефа есть свои секреты, которыми он не желал длиться с ней, и мирилась с этим. Как и со скверным нравом, упрямством, требовательностью – словом всем тем, что могло отпугнуть, но составляло его натуру.

Донал остался в поместье и с тех пор стал словно тенью хозяина.

Ирландец выучился держаться в седле ровно настолько, чтобы не свалиться со своей не менее смирной и спокойной кобылы. Езда верхом явно не была его призванием – он сидел в седле неуклюже, с той неестественной напряженностью, которая свойственна людям, привыкшим твердо стоять на земле. Но от него не требовалось большего. Кобыла Джозефа шла шагом, никогда не переходя ни на рысь, которая была губительна для его спины и ноги, ни на галоп, при котором он не смог бы удержать равновесия, а от Донала требовалось всего лишь не отставать от хозяина.

Теперь он сопровождал Джозефа во всех поездках – молчаливый, невозмутимый, всегда на расстоянии вытянутой руки. Он помогал ему спускаться по лестнице, поддерживал под локоть во время ежедневных прогулок, когда нога начинала ныть сильнее обычного, и терпеливо ждал, если хозяин останавливался перевести дыхание, подсаживал в седло и помогал сойти.

За этим постоянным, почти назойливым присутствием угадывалось что-то большее, чем обычная помощь калеке. Донал не просто поддерживал – он охранял. И хотя Джозеф упрямо отрицал очевидное, отмахивался от любых намеков и делал вид, что ирландец рядом лишь для того, чтобы подавать ему трость или придерживать стремя, Эмили понимала, что это не так.

Ей стало казаться, что она почти не видела мужа наедине без ирландца, чье молчаливое присутствие стало ее раздражать.

Она скучала по тем вечерам, когда они оставались вдвоем в библиотеке – она с книгой, он с бумагами. Но теперь Джозеф ложился спать рано.

Тем удивительнее было, когда один раз за завтраком он, съев тост и промокнув губы салфеткой, сообщил:

– Сегодня поедем на прогулку. Вдвоем. Так что прикажи Билли оседлать двух лошадей. И пусть миссис Биркин соберет что-нибудь в дорогу. И положит бутылку вина. Выбери на свой вкус.

Он говорил об этом как о решенном деле – не спрашивая, не советуясь, просто ставя перед фактом. И именно это скорей говорило о том, что он ожидает длительных споров или отказа. Эмили в самом деле было тревожно. Она отложила ложку и посмотрела на мужа.

За прошедшие два месяца он окреп. Лицо уже не напоминало ту застывшую восковую маску, какой оно было в те первые дни, когда они только вытащили его со дна оврага. Теперь на щеках появился слабый румянец, взгляд стал осмысленнее, в движениях – меньше осторожности. В последнее время он много гулял – по собственной воле, а не по настоянию доктора – и жаловался явно меньше. Но достаточно ли этого для того, чтобы отправиться верхом вдвоем, без Донала, без поддержки, без вечной подстраховки?

– Ты уверен? – осторожно начала она.

Джозеф поднял на нее глаза.

– А что? – спросил он, делая над собой усилие, чтобы слова прозвучали скорей как шутка, а не как упрек, – Я могу подумать, что ты избегаешь моего общества.

– Не говори глупостей, – ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, – Просто… может, не стоит торопиться? Доктор Мэтьюз говорил…

– К дьяволу доктора Мэтьюза, – перебил Джозеф без злобы, – Я достаточно долго сидел в четырех стенах. И достаточно долго терпел, чтобы за мной всюду таскался этот чертов ирландец. Мне не нужна нянька.

Эмили хотелось спросить: если ему не нужна нянька, зачем он вечно таскает за собой этого самого чертова ирландца? Но вопрос был глупым, и она прикусила язык. В конце концов, ей и самой уже порядком надоело его постоянное, молчаливое присутствие. В этом, конечно, не было его вины. Но иногда ей хотелось побыть с мужем наедине, взять его за руку без свидетеля, который маячил за спиной, как тень, и, кажется, никогда не уставал.

– Хорошо, – сказала она вместо этого, – Поедем вдвоем. Я распоряжусь.

Она встала из-за стола, но у двери задержалась, обернулась.

Джозеф смотрел на нее. И впервые за долгое время в его глазах, еще недавно таких пустых и усталых, зажегся тот самый огонь – живой, теплый, которого она почти не видела после его болезни. Она улыбнулась ему и вышла.

За ее спиной Джозеф откинулся на спинку стула, провел рукой по лицу и тихо выдохнул.

Ему предстояло провести в седле целый день – первый настоящий выезд после того, как он научился сидеть на лошади, не морщась от боли. Нога, конечно, будет ныть. К вечеру, возможно, распухнет. Но это не имело значения.

Сегодня он хотел быть просто мужем. Не больным, не калекой, не обузой.

Он хотел смотреть на жену и видеть в ее глазах не жалость, а то, что было в них когда-то – еще в Лондоне, до свадьбы, до ссор, до всего этого безумия. Возможно, то же самое выражение, какое было у нее в карете, когда он впервые ее поцеловал.

Он хотел, чтобы она улыбалась. По-настоящему. Не той усталой, вымученной улыбкой, которой она одаривала его последние недели, пытаясь скрыть собственную тревогу.

Он хотел хотя бы на несколько часов забыть о том, что случилось. Просто провести время вдвоем. Вспомнить, какого это остаться наедине с собственной женой. И, возможно, если повезет хоть на день забыть о больной ноге.

Глава 9: Под шум дождя. (2)

Дорога к реке вилась между старыми дубами, чьи кроны уже тронула первая золотинка, но в низинах еще держалась сочная, предосенняя зелень. Солнце пробивалось сквозь листву, рассыпая по земле золотистые тени. Воздух был наполнен тем особенным, прозрачным спокойствием, которое бывает только в середине сентября, когда лето уже отпустило, а осень еще не вступила в свои права.

Эмили ехала впереди, показывая дорогу. Джозеф следовал за ней, и в какой-то момент она поймала себя на том, что то и дело оглядывается – проверить, не отстал ли он, не нужно ли остановиться. Но он держался ровно, сидел в седле с той привычной, несмотря на боль, выправкой, которая отличала его даже в самые тяжелые дни. Только пальцы, сжимавшие поводья, чуть заметно побелели да на лбу выступила.

– Не делай так, – сказал он, когда их взгляды встретились в очередной раз.

– О чем ты?

– Ты постоянно смотришь, – выдохнул он с усилием, контролируя собственный голос, – Это унизительно. Дай мне хотя бы на день забыть об этой истории и почувствовать себя нормальным.

– Ты и так нормальный, – возразила она, – Жаль, что ты этого не понимаешь.

– Ну, конечно, – в его тоне послышалось легкое раздражение, – Я настолько нормален, что и шагу не могу ступить без чужой помощи. И все вокруг считают меня нормальным, поэтому смотрят с жалостью.

– Джозеф, прекрати это. Единственный, кто здесь жалеет тебя, это ты сам.

Он хмыкнул, не убежденный словами супруги. Этот разговор происходил уже несколько раз, но присутствие посторонних никогда не давало им возможности высказать все друг другу без обиняков.

– В самом деле, – продолжала Эмили, – я не узнаю тебя. Тот Джозеф, за которого я выходила замуж, не стал бы жалеть себя.

– Тебе напомнить, Эми, при каких обстоятельствах ты выходила замуж? – запальчиво спросил он.

– Попробуй, – она не повелась на его провокацию, – но это не противоречит моим словам. Ты был злым, эгоистичным и очень жестоким. Но не жалел себя.

Они помолчали.

– Тот Джозеф, о котором ты говоришь, мог ходить без посторонней помощи, – наконец сказал он.

– Ну, конечно, именно поэтому я и вышла за тебя, – усмехнулась Эмили, – потому что ты мог ходить сам.

– А почему же тогда? – в его тоне послышались лукавые ноты.

– Джозеф! Я серьезно. Не переводи все в фарс.

– Договаривай. Мы никогда об этом не говорили. Мне действительно интересно.

– Ну… я полюбила тебя, – Эмили густо покраснела. – Я влюбилась в твою силу, настойчивость… – она замялась, – доброту и благородство.

Джозеф хмыкнул.

– Не смей смеяться! – крикнула она ему.

– Эми, мне никто никогда не говорил, что я добр и благороден. Пожалуйста, только не говори об этом моим конкурентам. А то никто не станет воспринимать меня всерьез.

– Джозеф, прекрати! Я действительно считала тебя благородным человеком, настоящим … – она резко умолкла.

– Кем, Эми? Джентльменом? – она кивнула, не понимая, какая последует реакция дальше, – Не волнуйся. Я пережил ту историю.

– Ты пережил? – с возмущением спросила Эмили, – Я пережила!

– Ну, знаешь ли, – он усмехнулся, – в подобном платье я увидел тебя в первый раз. Может быть, оно мне понравилось?

– Конечно. Тебе и всем гостям на нашей свадьбе, – буркнула Эмили и добавила после долгого молчания, – Долго меня обсуждали?

– Нет. По правде говоря, всем было все равно, – солгал Джозеф.

Эмили пристально посмотрела на него, будто стараясь прочитать мысли, и наконец кивнула.

– Хорошо, – сказала она наконец и отвернулась.

– Эмили, – позвал ее Джозеф и произнес, когда она обернулась к нему, – только не смотри на меня больше, как на бедного щеночка.

Они ехали еще какое-то время.

– Далеко еще?

– Мы как раз приехали, – она указала на тропинку, уводившую в сторону от основной дороги, – здесь. Мы оставим лошадей у старой ивы. Дальше придется идти пешком, но недалеко.

– Сразу видно, что ты решила избавиться от меня, когда выбирала это место, – он беззлобно усмехнулся.

Они спешились у старой ивы. Эмили первой соскользнула с седла, но подождала, пока Джозеф, морщась от боли в ноге, слезет сам. А чтобы не демонстрировать, что она ждет его, отряхнула платье и стала делать вид, что разглядывает окрестности.

Тропинка вилась вдоль берега, местами поднимаясь на невысокие пригорки. Эмили шла чуть впереди, и помня недавний разговор, старалась не оглядываться. Джозеф держался ровно, опираясь на трость, и только тяжелое дыхание выдавало, чего ему стоит этот неспешный темп.

– Сюда, – сказала она наконец, раздвигая заросли травы и какого-то мелкого кустарника и выходя на небольшую поляну у самой воды.

Вода здесь теряла свою неспешность: она билась о камни, кипела, рассыпалась брызгами. Валуны, огромные и плоские, громоздились друг на друга, перекидываясь на противоположный берег как природный мост – туда, где начиналась земля графа Глостера. В детстве Мина перепрыгивала по ним, смеясь и рискуя сорваться в ледяную воду или сломать себе шею, поскользнувшись на скользком камне. Джеймс, ее брат, и Эмили, слишком серьезные для таких безумств, стояли на берегу и хмурились. Вчетвером, вместе с девочками, они сбегали сюда и пропадали на весь день, пока в поместье слуги сбивались с ног, разыскивая четырех беглянок.

Эмили расстелила плед и принялась доставать из холщовой сумки нехитрую еду, что приготовила для них миссис Биркин, и бутылку вина. Джозеф опустился рядом, привалился к стволу еще одной ивы, чьи ветви касались поверхности воды, вытянул больную ногу, отложил трость и с наслаждением прикрыл глаза.

– Когда ты была здесь последний раз? – лениво проговорил он пока Эмили раскладывала сэндвичи с холодной индейкой и пироги, доставала вино и бокалы.

– Не помню, – она замолчала, задумавшись, – Наверное, это было в последнее лето, когда еще были живы родители Джин. Потом все стало как-то… слишком сложно. Нам не хотелось приходить сюда без нее. Мне было тогда шестнадцать.

– Вы приходили сюда вчетвером?

– Да, – она улыбнулась, – сбегали от гувернантки.

– Что я слышу? – Джозеф вдруг открыл глаза и уставился на нее так, будто видел впервые, – Моя чопорная, благовоспитанная жена сбегала от гувернантки? На ком я женился?

Он улыбался тепло и открыто, как было еще до падения.

– Ну, – Эмили начала рыться в сумке, что-то разыскивая, – признаться, я бы никогда не решилась, если бы не Рейчел и Мина. Я была всегда самая правильная и скучная.

– А остальные?

– Джин всегда была самой дерзкой. Она любила лазать по деревьям и драться с детьми слуг. Рейчел самая острая на язык. Она никогда не скрывала, что думает. Мина – самая красивая. Уже тогда было понятно, что она произведет фурор. Так и произошло, – ее тон вдруг стал грустным, – Я смотрела на них как на божество в те дни. Как мне хотелось хоть немножко походить на Мину, быть столь же обаятельной, или иметь хоть чуть-чуть смелости Рейчел или Джин.

– Не разделяю твоего восторга, – хмыкнул он.

– Что ты имеешь в виду? – она перестала рыться в сумке и с недоумением уставилась на мужа.

– Леди Ротсей – глупая, поверхностная дурочка, но красивая – этого не отнять. Хотя, честно говоря, я никогда не был ее поклонником. Мне никогда не нравились пустоголовые кокетки. Мисс Грант – дурно воспитанная, вульгарная девица. Мне довелось с ней общаться, и я, признаться, остался не в восторге. Что касается мисс Уолтер, – он пожал плечами, – у меня не сложилось впечатление, что она храбра, как ты меня тут пытаешься убедить.

– Она изменилась после смерти родителей. Не знаю, что с ней произошло.

– В любом случае, Эми, ты просто себя не ценишь.

– Ты судишь о них предвзято. Ты не знаешь их, как я.

– Возможно. Но это не отменяет моих слов. Я повторю, – он открыл глаза и посмотрел на нее, – Ты просто себя не ценишь.

– Джозеф, – она продолжала смотреть на него и замялась, как будто желая задать вопрос, но боясь услышать ответ на него.

Он вопросительно поднял бровь.

– Я все думала… Я не знаю, что произошло с Джин, и мне не у кого спросить. С Рейчел мы не общались после того случая. Но ты только вернулся из Шотландии. Твоя шахта на земле герцога Ротсей. Ты знаешь, что произошло с Миной? – речь стала беглой, как будто она старалась оправдаться, – Я не знаю, как ей написать. Она говорила, что напишет первой, но не прислала ни строчки. Она… стыдится меня?

Джозеф молчал долго. Наконец вздохнул.

– Я не хотел тебе говорить. Она сошла с ума.

– Что? – Эмили прикрыла ладошкой рот, – Нет!

– Да, Эми. Мне неизвестны подробности. Его светлость щепетилен в этом вопросе.

– И что теперь?

– Не знаю. Последний раз я видел ее в апреле. Да и то – мельком. Случайно.

Он поежился, вспоминая. Некогда красивая женщина выбежала в коридор в ночной сорочке, накинув поверх халат. Волосы всклокочены, глаза безумные. Она что-то кричала о призраках, о каких-то голосах. Вцепилась ему в сюртук, а когда увидела мужа – разрыдалась и осела на пол. Ее увели.

– Поверь мне, в том состоянии, в котором она находится, она не способна написать ни строчки. А даже если бы и написала, – он покачал головой, – не знаю, что это было бы за письмо.

Теперь замолчала Эмили. Джозеф видел, что она борется с выступившими на глазах слезами, как она смотрит куда-то мимо него – в воду, в камни, в никуда – лишь бы не встречаться с ним взглядом. Как она машинально взяла листок, упавший на плед, и стала его теребить.

– Я знала, – тихо сказала она. – Знала, что все закончится плохо. Еще на свадьбе. Он даже не смотрел на нее. А она улыбалась. Всем. Всем подряд. Как будто старалась убедить себя и других, что все хорошо.

Голос дрогнул.

– А теперь она сошла с ума. Боже… Что он с ней сделал?

– Ты не справедлива к его светлости. Он тоже переживает. Хотя и не показывает этого, – он сжал ее руку, – Если хочешь, напиши ей. Я как раз собирался писать герцогу и могу передать сразу два письма вместе с Томасом. Возможно, если леди Ротсей станет лучше, она ответит тебе.

– Спасибо. У меня еще один вопрос, – она снова помолчала, собираясь с духом, – Как там отец?

Она не знала, зачем спросила. К отцу она не питала уже даже простой привязанности. И последние полтора года без его присутствия были едва ли не самые счастливые в ее жизни. Может быть, потому что Мина, живая и красивая, теперь сошла с ума – и это послужило напоминанием о том, что все кажущееся постоянным в действительности хрупко и переменчиво.

Джозеф от удивления поднял бровь, но иронизировать не стал.

– Ему хорошо в лечебнице. За ним следят, он, кажется, доволен жизнью насколько это вообще возможно. Мы можем навестить его, когда все закончится, если ты захочешь.

– Когда все закончится? – повторила Эмили, – А что должно закончиться?

Она смотрела на него в упор. На мгновение ей показалось, что он колеблется – скажет что-то или промолчит. Но он лишь пожал плечами с наигранной небрежностью.

– Мое выздоровление, например. Кроме того, я планирую съездить в Лондон, – сказал он после паузы. – В конце сентября или начале октября. Когда нога позволит.

– В Лондон? Зачем?

– По делам, – ответил он уклончиво, – Не все же мне прохлаждаться в деревне.

Эмили не улыбнулась. Она смотрела на его профиль, прямой, напряженный, и понимала: большего от него не добиться.

Она снова стала что-то искать в мешке.

– Что ты там ищешь?

– Боюсь, я забыла взять штопор. Мы, кажется, сегодня без вина.

– Какой же это пикник без вина? – поддел он ее.

– Ты часто бывал на пикниках?

– Конечно. В Ист-Энде, знаешь ли, все устраивают пикник, – фыркнул он.

– Тогда откуда ты знаешь, что на пикнике должно быть вино?

– Потому что оно делает хорошее идеальным. Дай сюда, – он протянул руку.

Эмили передала ему мешок, а сама села рядом, взяв в руки кусок кекса.

– Нашел, – удовлетворенно ответил Джозеф, извлекая из недр обычный нож.

Эмили с недоумением воззрилась на мужа.

– И что ты собираешься с ним делать? – скептично спросила она, откусывая кекс.

– Сейчас увидишь. Дай мне бутылку, – он половчее перехватил нож, просунул лезвие между пробкой и стеклом и надавил.

Эмили замерла, ожидая, что сейчас раздастся треск стекла или он порежется. Ничего подобного не произошло. Джозеф чуть повернул лезвие, провернул – и пробка с глухим хрустом вылетела наружу. Ни одна капля не пролилась.

– Прошу, – он протянул ей бутылку с видом фокусника, только что показавшего трюк.

– Откуда ты… – она взяла вино, не зная, что сказать, и принялась разливать его по бокалам.

– Должны же были когда-то пригодиться мои уличные таланты, – усмехнулся он. – Это у вас, у дворян, все с церемониями.

Он взял бокал, поднял на свет, поболтал и продолжил с видом заправского сомелье, растягивая слова:

– Штопор… правильные бокалы… температура… легкие древесные нотки…

Потом хмыкнул и вернулся к обычному голосу:

– В Уайтчапеле все проще. Была бы бутылка – а открыть можно и без штопора.

Они сидели на берегу, пили вино, ели кексы и сэндвичи, говорили обо всем на свете. Джозеф был весел, язвителен и остроумен. Эмили слушала его, улыбалась, поддакивала и ловила себя на мысли, что он похож на себя прежнего, того, каким был до падения на мосту.

Солнце еще светило, но где-то далеко, на самой кромке горизонта, уже собирались тучи. Эмили видела их, но не придала значения. Сентябрь – месяц переменчивый, и в этих краях дождь мог начаться внезапно, даже если на небе не было ни облачка, а мог не начаться вовсе, даже если небо сплошь заволокло тучами.

В какой-то момент Джозеф положил голову ей на колени – как тогда, в библиотеке. Она перебирала его ярко-огненные волосы, чуть отросшие за те недели, что он провел в Кенте. Он задремал. Она и сама не заметила, как сомкнула глаза.