Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 42 страниц)

Не нищая жена

Часть 1: Глава 1: Падение.

Эмили сидела в экипаже и молча прислушивалась к цокоту копыт по дороге. Карету стало покачивать сильнее – один раз девушку даже подкинуло вверх – за окном мелькнули очертания леса, а значит осталось уже не так долго. Но предстояло одолеть самый неприятный участок дороги.

Она вспомнила, как мужчины предпочитали этот последний кусок преодолевать верхом, отговариваясь тем, что в экипаже слишком мало места и женщинам будет удобнее переносить тяготы пути в одиночестве. Но в действительности лишь искали повод, чтобы выбраться наружу, подышать воздухом, стряхнуть с себя усталость и скованность. А женщины были обречены оставаться здесь, в этом ящике на колёсах, в котором почти нечем было дышать, из последних сил делая вид, что их ничуть не беспокоит тряска, что они ни за что не променяли бы свой удел на прогулку.

Ведь для них это тесное, душное пространство было последним оплотом приличия. Здесь, за закрытыми шторками, можно было позволить себе слабость, стереть с лица пыль и пот, поправить растрепавшиеся волосы, не боясь осуждающих взглядов, тогда как на воле, среди мужчин, каждое движение, каждый вздох становились достоянием чужих глаз и насмешливых пересудов. Да и сменить дорожное платье на амазонку в дороге было невозможно – потому терпели качку, молчали, улыбались и оставляли любые помыслы об освежающей прогулке верхом.

В тесной карете было душно, а от качки не спасали ни мягкая обивка, ни подушки. К этому времени, если только ехать из Лондона, а не из поместья, тело уже затекало и деревенело, и каждая кочка ощущалась как наказание за грехи. Воистину, Чистилище начиналось именно здесь.

Стояло самое начало декабря. Дороги еще не сковало льдом, не засыпало снегом, но после осенней распутицы почва чуть схватилась морозцем. И потому карета хоть и продвигалась тяжело и медленно, но завязла в грязи всего лишь несколько раз. В эти моменты Эмили приходилось выходить и терпеливо ждать, когда кучер вытащит увязшее колесо.

Её башмаки промокали, чулки покрывались грязью, но вознице не было никакого дело до ее злоключений. Джозеф предусмотрительно отправил с ней не Чака, с которым у нее сложились теплые отношения, а нанял для этой цели кого-то совершенно чужого – безликого, бессловесного исполнителя воли хозяина, для которого Эмили была всего лишь пассажиром, которого надлежало отвезти до конца пути.

Она была изгнанницей. А изгнаннице не полагалось сочувствия или поддержки. И местом изгнания предстояло стоять родовому поместью маркизов Крэмби, запущенному, ветхому и такому же забытому, как и она.

Сейчас девушка не чувствовала всех неудобств пути. Не смущал ее и холод, и давным-давно остывшая, врученная ей еще утром на постоялом дворе грелка, которую она держала в руках, и которая совсем не грела, а превратилась в огромный, холодный керамический горшок.

Ей было все равно, что станет с ней, потому что теперь она не представляла, что делать дальше.

Джозеф…

Имя его болью отозвалось в ее душе. Она вспоминала его зеленые лисьи глаза, в которых то вспыхивал насмешливый огонек, то – что-то другое, глубокое, человечное. На своих губах чувствовала его губы – жесткие, требовательные, и одновременно такие страстные, что весь мир исчез, а моральные устои стали казаться всего лишь жалкими предрассудками. Ей мерещились его руки – сильные, уверенные, скользящие по её спине, сжимающие её бедра, поднимающиеся выше, к груди и пробуждающие в ней то, чего она никогда не знала: желание.

Она вспомнила его слова: «Я не теряю надежды, что когда-нибудь вы скинете эту личину и станете нормальным, живым человеком».

Он хотел, чтоб она немного ожила, чтоб перестала походить на чопорную старую деву, холодную и замкнутую, и дала себе немного свободы. Он был готов пройти с ней этот путь и как умелый учитель приоткрыть те стороны жизни, что раньше были ей недоступны. Он видел в ней не «дурнушку», не «бесприданницу», и даже не замкнутого, одинокого человека, а женщину, которая только ждет того, чтоб кто-то разбудил в ней чувственность. И ему это удалось.

В какой-то момент Эмили думала, что у их отношений есть будущее. Что несмотря на скандальное начало, которое, казалось, исключало такую возможность, они вполне способны быть счастливы друг с другом. Что он, грубый, циничный делец, может стать для неё опорой. А она, холодная, закрытая, чопорная сможет стать для него всем.

«Вы назвали меня джентльменом. И мне неожиданно захотелось им быть» – признался он, и тем самым выразил все, к чему стремился: выбраться из образа нувориша, стать не просто богатым, а уважаемым.

А она унизила его и разбила мечты.

– Боже мой… – прошептала она, закрывая глаза. – Что же я наделала?

Она вспомнила, как он целовал её в карете. Как она уступила страсти, забывшись в его объятиях. Как все, чему учили суровые гувернантки, ушло в небытие, а самым естественным казалось отдаться тому жару, что сжигал ее изнутри. Она впервые почувствовала себя желанной. Настоящей. Впервые поверила, что достойна чужой любви.

А потом назвала его «дельцом». Оттолкнула. Растоптала его гордость.

– Я была глупа, – сказала она вслух, голос дрожал. – Я была жестока. Я уничтожила то, что между нами было.

Она вспомнила, как он навёл справки о её долгах. Это был его способ проявить заботу и защитить. А она восприняла это как наглость.

Теперь он ушёл. Отправил ее сюда. Оставил её в этом экипаже, как сломанную игрушку, которую нужно выставить на чердак и забыть о ней на долгие годы.

По лицу скатилась одинокая слеза. Потом ещё одна. Они бежали одна за другой по щекам, не вызывая ни стыда, ни попытки сдержаться. Зачем? Кому нужны слёзы замужней старой девы, чья репутация уже запятнана, чей отец – пьяница, а семья – разорена, которая всю жизнь обречена прожить в изгнании?

Она вспомнила коробку, перевязанную бантом, которую принесли посыльные. Как она дрожащими руками развязывала ленты, полная надежды, что он смягчился. И как лицо её побледнело стоило ей увидеть пожелтевшее от времени вульгарное платье с безвкусными оборками, как будто специально выбранное, чтобы унизить её перед всем светом.

Тогда она думала, что это просто месть мелочного, злопамятного человека. Сейчас же поняла: это был его способ показать, что она не дала ему шанса стать тем, кем он хотел быть. Что она разрушила его мечту стать джентльменом.

– Джозеф… – прошептала она в пустоту в тишине кареты. – Прости меня.

Но ответа не было. Только цокот копыт, скрип колёс и стук её сердца – тихий, болезненный, как стук капель в разрушенном доме.

За окном мелькнул знакомый поворот. Потом – очертания разваливающегося дома. Левое крыло было с обвалившейся крышей и заколоченными провалами окон. Эмили знала, что изнутри его покрывают черные следы плесени. У отца вечно не доставало средств, чтоб привести его в порядок.

Правое – было сносно, хотя и там гуляли сквозняки. Две-три комнаты содержались в более-менее приемлемом виде, чтобы жить, но уж точно не годились к приему гостей. Здесь же располагалась кухня, да маленькая столовая.

Карета остановилась.

Дверь открылась. Холодный воздух ударил в лицо.

– Вот и приехали, мисс, – сказал возница, помогая спуститься, но не глядя на неё. – Мистер Эттвуд сказал, чтоб я сразу возвращался обратно. Оставшиеся две кареты в пути. В первой – ваши вещи. Во второй – его милость лорд Крэмби.

Эмили горько усмехнулась. «Его милость…» Такое обращение к её отцу было насмешкой над самой титулованностью. Вечно нетрезвый, с дрожащими руками, с оплывшим лицом и фигурой, он меньше всего подходил на роль маркиза.

Она кивнула вознице. Он захлопнул дверцу, сел на козлы и хлестнул лошадей. Те рванули вперёд, оставив её одну посреди разбитой дороги.

Несмотря на холодный ветер, она не сразу вошла. Стояла, глядя на дом. На крышу, просевшую под тяжестью лет. На окна, заколоченные досками. На ворота, распахнутые, будто приглашая внутрь не гостей, а крыс и бродяг.

И сама чувствовала себя такой вот бродягой. Она достала из рукава платок, развернула его и чуть промокнула глаза.

Затем сделала шаг, потом ещё один, молча принимая свою новую судьбу.

Глава 1: Падение. (2)

Она вошла в особняк и оказалась в холле. В правую и левую стороны расходились темные коридоры, в которых гуляли сквозняки, шелестя обрывками обоев, словно призраки прошлого. По центру широкая лестница уходила на второй этаж, её перила были покрыты трещинами, как старое дерево под натиском времени.

В воздухе витали ароматы сырости, пыли и тот особый запах, который появляется, когда в помещениях долго не жили – смесь гнили, забвения и застоявшегося воздуха. Запах смерти, но не физической, а моральной.

На мгновение ей стало страшно. Когда в мрачном, покинутом всеми особняке никого больше нет, а в каминной трубе завывает ветер, поневоле подумаешь о призраках. О призраке матери, которая здесь улыбалась, пока болезнь не скрутила её. О призраке отца, который когда-то был маркизом, а теперь стал лишь тенью человека. О собственном призраке – девушки, что вернулась домой растоптанной и без будущего.

Несколько лет назад это место не навевало жути. В те времена дом был полон прислуги, везде ярко горели свечи, а крыша не проваливалась от тяжести снега. С кухни доносились ароматы выпечки, а из розария – запахи сотни роз, за которыми так любила ухаживать леди Крэмби. Эмили помнила, как мать в белом платье с зонтиком ходила между кустами, срезала ослепительно белые, пышные розы, которые так красиво контрастировали с ее черными волосами, на свету отливающими синевой.

После смерти ее матери, маркиз как будто почувствовал свободу и пустился во все тяжкие. Именно тогда и начались неуемные траты, скачки, азартные игры, а в довершение всего – пьянство. Он продавал картины, антикварную мебель, серебро. Потом – заложил землю и особняк. А потом – и свою душу.

Эмили встала посреди холла, рассматривая такую родную и одновременно чуждую обстановку. Пол был покрыт трещинами, как старое стекло. На стене когда-то висел портрет ее деда – строгий, с гордым взглядом, в парадном фраке времен Наполеоновских войн. Картина была давным-давно заложена в ломбарде. А о том, что она все-таки висела здесь когда-то, напоминали темные прямоугольники на выцветших на солнце обоях, да едва заметный ржавый гвоздь, торчавший из стены.

Таких участков было довольно много. Эмили помнила, что перед отъездом в Лондон не все они пустовали, но по-видимому маркиз продал или заложил все, что еще было в доме ценного, ради безумной поездки в столицу. Он был одержим идеей выдать ее замуж и поправить свои финансовые дела, а вместо этого завел сомнительные знакомства и кормил сброд из своего кармана.

Девушка тяжело вздохнула, вновь подумав о своем, крайне неудачном замужестве. Сейчас она еще острее почувствовала свое одиночество. Но, даже будь поместье полно людей, она бы все равно ощущала себя покинутой.

Потому что единственного человека, который был ей нужен, она выкинула из своей жизни.

Эмили повернула направо. Несколько шагов по темному коридору, и она оказалась в гостиной. В углу пылилось старое пианино, на котором в свое время она училась играть – не потому что хотела, а потому что так было принято. Но ни игра, ни пение никогда не манили ее.

Она ненавидела быть в центре внимания: когда все на тебя смотрят, притворно восхищаясь фальшивыми аккордами или дрожащим голосом. А ещё хуже было чувствовать себя невидимкой – стоять у фортепиано и петь, пока кто-то на другом конце зала рассказывает уморительную историю, и весь зал взрывается смехом, даже не оборачиваясь в её сторону.

Не желая оказаться ни в первой ситуации, ни тем более во второй, девушка проявляла поразительно мало рвения на музыкальных уроках. И никогда не жалела о том.

Сейчас пианино было расстроено. Клавиши просели, лак потрескался, а деревянный корпус покрылся пятнами сырости. Должно быть, со временем оно пришло в такую негодность, что даже отец не нашёл ему покупателя. В противном случае давно бы продал – за бутылку бренди или в оплату очередного долга в карты.

Эмили сдвинула крышку, прошлась по иссушенным клавишам рукой и вздрогнула, когда тишину разорвал аккорд. В пустом доме звук был слишком громок и казался чужеродным. Она вздрогнула и снова подумала о призраках.

Ветер рванул в трубу, вытягивая из камина протяжный, жалобный вой. Эмили нервно поежилась

Она подошла к грязному, в разводах окну и выглянула в сад. Там медленно умирал розарий. Часть кустов давно засохли, их ветви торчали, как костлявые пальцы. Остальные сплелись в дикий клубок, задушив друг друга. Она вспомнила его былое величие и удрученно вздохнула. Было жаль трудов матери, вложившей душу в эти цветы.

Неподалеку стоял небольшой фонтан. Постамент был испещрен сетью мелких трещинок, а чаша забита листьями, мхом и мусором.

– Раньше здесь пели соловьи. А теперь только ворона каркает, – прошептала Эмили, рассматривая огромную черную птицу, примостившуюся на скамье у фонтана.

Она поднялась наверх. Ступени скрипели под ногами, как будто стонали от каждого шага. Одна доска прогнулась под ногой, издав тревожный треск.

Её комната осталась прежней. Изжёванный молью стул, кровать с остатками балдахина, давно потерявшего свой цвет. Осколок зеркала, закреплённый на стене, как символ того, что целое уже не восстановить.

Не удержавшись, она посмотрела в него. Перед ней была бледная, как моль, старая дева. Волосы собраны в тот самый унылый пучок, который она так и не научилась делать сносно. Будь ее одежда дешевле, она бы запросто сошла за гувернантку или компаньонку.

Может быть, это был бы не самый плохой вариант. По крайней мере, у нее было бы занятие, и ей не пришлось бы прозябать в изгнании. Ей бы платили, и н пришлось бы ждать денежной подачки от мужа или отца.

Из комнаты чуть дальше коридор вел к кабинету маркиза. Здесь раньше он принимал арендаторов. Здесь же в дальнейшем играл в карты, напивался до беспамятства, подписывал расписки и векселя.

Кабинет пострадал меньше остальных комнат. Мебель осталась – потрёпанная, но целая. Ни единой книги не было, все давно растащены или проданы. Но стол, кресло, шкаф – всё стояло на местах. Должно быть, решив, что дочь рано или поздно выйдет замуж и уедет, маркиз решил сохранить то, что было дорого ему, а не ей. Он предпочёл распродать обстановку её спальни, но оставил себе свой маленький уголок, где все еще мог мнить себя крупным замлевладельцем.

Она подошла к шкафу, попыталась его открыть. Заперто.

Ключ нашёлся тут же. Лежал на столе, рядом с пожелтевшими бумагами, исписанными неразборчивым почерком отца. Их она просмотрит позже, когда станет светлее. А сейчас её внимание привлекло содержимое шкафа.

Что могло там быть ценного, чтобы запереть? И одновременно ненужного, чтобы оставить ключ на виду?

С противным скрежетом ключ повернулся в замке

Глава 1: Падение. (3)

Преодолевая отвращение, она стала разбирать содержимое коробки. Внутри царил хаос: обрывки пожелтевших черновиков с растушеванной подписью «Ваш преданный должник», сломанные перья, разбитая чернильница, черные капли которой испачкали дорогую кожу пары коричневых перчаток, которые подарил ей Джозеф и которые она не решилась снять. Была здесь и горсть мелкого мусора – осколки фарфора, засохшие листья, комочек пыли, похожий на гнездо мыши. Все это лежало как бессмысленный хлам, словно отец собирал его, чтобы чем-то заполнить пустоту.

А на самом дне – его главное сокровище. Початая бутылка портвейна.

Она была закупорена тряпкой и воском с такой тщательностью, будто от содержимого зависела жизнь хозяина. Девушке понадобилось много времени, прежде, чем она смогла наконец открыть ее, еще толком не понимая, зачем же делает это. Руки дрожали от усилий и ей пришлось снять грязные перчатки, оставляющие на бутылки пятна чернил. Воск цеплялся за пальцы, забивался под ноги, но, наконец, он была вознаграждена за свои усилия.

Запах ударил в нос. Густой, сладковато-кислый, с оттенком плесени и старого дерева. Аромат падения ее отца, пропитавший всю его жизнь и эти стены.

Он стал распространяться по кабинету, навевая воспоминания о тех днях, когда отец до беспамятства напивался в этом же самом кабинете, оплакивая свою никчемную жизнь, проигранную на скачках и уничтоженную в карточных играх.

В хорошие вечера напившись он засыпал на диване, завернувшись в потрепанное одеяло. В плохие – слонялся призраком по поместью, искал повода для ссор, кричал на слуг, бил посуду. А по утрам просыпался с головной болью, в дурном настроении, с глазами, полными ненависти ко всему живому.

Что же он нашел такого в этой бутылке? Утешение? Забвение? Или просто возможность перестать чувствовать?

Она снова принюхалась.

Джозеф иногда тоже вечерами мог выпить портвейн, хотя предпочитал виски. Но тот напиток, что подавали в его доме, был мягким, благородным, с глубоким букетом. А этот… этот был как бурда – кислая, грубая. И ни за что не сравнился бы с тем, что изредка пил ее муж.

Как и сам маркиз, хоть и был по рождению аристократом, не мог тягаться с Джозефом. Ни положением, ни достоинством, ни силой духа.

«Мой муж ни за что не притронулся бы к этой гадости», – подумала Эмили.

Но он в Лондоне, наслаждается своим положением, к которому так долго стремился. Наверняка посещает все балы в округе, договаривается о встречах и флиртует со вчерашними дебютантками. Горечь снова царапнула ее душу когтями. Хотя маркизом ему не стать пока жив ее отец, но это лишь вопрос времени. А она – в изгнанье в Кенте. И будет вести себя без оглядки на его мнение.

Она с осторожностью приблизила горлышко к губам и сделала глоток, стараясь не думать о том, чьи губы касались его раньше.

Содержимое неприятно обожгло рот, по пищеводу потекло в желудок, как расплавленный свинец. Она закашлялась, судорожно сглотнула и замахала рукой, но по телу начало расползаться тепло – тяжелое, искусственное, но настоящее.

И вместе с ним – умиротворение.

Такого раньше с ней не происходило. Ну, так и она не пробовала прежде портвейн. Впервые ей дали вино когда-то очень давно, наверное, в тот год, когда начали вывозить в свет. Тогда она не нашла его приятным на вкус. Второй раз – уже в доме Джозефа. Прохладное, темное, с терпким послевкусием.

Сколько времени прошло с того ужина? Годы…

Она сделала еще один глоток. Более глубокий.

Закашляла снова, но уже не так сильно. Тепло усиливалось. Горести – те, что давили на сердце, сжимали виски, рвались наружу слезами – начали отступать. Они не исчезли. Но стали дальше, как голоса, доносящиеся из соседней комнаты.

Она села на край стола. Бутыль – в руке.

– Вот ты где, – прошептала она, мутнеющими глазами глядя на темную жидкость. – Вот где ты прячешься.

Успокоение.

Впервые за долгое время ей стало почти легко.

Не потому что боль ушла.

А потому что теперь она знала, как ее заглушить.

Глава 1: Падение. (4)

Смеркалось, когда Эмили услышала звук колес по гравию подъездной дорожки. Не думая, что делает, она заткнула тряпьем горлышко бутылки и вернула ее на прежнее место, прикрыв обрывками писем и осколками фарфора. Любой человек с ясным рассудком заметил бы, что бутылка почти пуста, но девушка сомневалась, что отец вообще вспомнит о её существовании.

И не без основания.

Через несколько минут он вошёл в дом – шатаясь, с перекошенным лицом, глаза мутные, как грязная вода в канаве после дождя. Он был одет в тот же жилет, что и накануне, но теперь он висел расстёгнутым, а рубашка была заляпана чем-то темным – то ли вином, то ли …

Эмили предпочла даже не думать, что это за пятно и где он его поставил. Он пошатывался, цепляясь за стену и широко расставив ноги, как будто находился на борту корабля во время качки.

– Ну вот и приехали! – дохнул он ей в лицо кислым, – Дом родной!

О каком доме он говорит? О тех жалких развалинах некогда богатого особняка, превратившегося в склеп благодаря его стараниям?

Эмили хотела взмахнуть рукой и развеять этот смрад, но не нашла в себе смелости. В памяти были еще свежи те моменты, когда вот точно так же он вваливался в комнату и крушил на своем пути все, до чего мог дотянуться. Он превращался в настоящее чудовище, стоило ему увидеть хоть один косой взгляд в свою сторону, или почувствовать презрение в тоне собеседника. И было совершенно не важно, мнимое или реальное оскорбление было ему нанесено.

– Ты что, не рада меня видеть? – вздохнул он и широко развел руки в стороны, как будто ожидая объятий, – Ну же, иди ко мне.

Он сделал по направлению к дочери несколько шагов, покачиваясь, как матрос на палубе. Эмили лишь отшатнулась, спина уперлась в лестничные перила.

– Я – твой отец! – выкрикнул он, голос дрожал между слезой и яростью. – Маркиз Крэмби! Я имею право быть здесь!

Она бы ушла прочь, да только куда? Поместье разрушалось на глазах: стены просели, двери болтались в петлях, замки давно сгнили. Сколько понадобится ударов кулака разъярённого мужчины, чтобы взломать её собственную спальню?

Но на ее счастье сейчас он был настроен не столь агрессивно. Взглянул на неё внимательно – впервые за долгое время. Посмотрел в её лицо, бледное, с красными веками, с тенью под глазами, выискивая что-то. И, словно прочитав в нём то, что напугало даже его – усталость, отчаянье и тень падения, лишь молча махнул рукой. Прошёл мимо, специально задев плечом, и, пошатываясь, двинулся наверх.

Эмили по-прежнему молчала, застыв статуей на ступеньках лестницы, боясь пошевелиться и поверить, что все так просто для нее закончилось. В голове ещё теплилось тепло от выпитого портвейна, но теперь оно смешалось с ледяным страхом, который медленно расползался по телу.

Как бы сейчас ей пригодился Донал, которому удавалось держать маркиза в узде. Благодаря ему, он почти перестал пить и несколько дней подряд до ее свадьбы был почти трезв. Но, видимо, оказавшись без присмотра, пустился во все тяжкие.

Очутившись в карете после своей позорной свадьбы, она нашла кошель с деньгами, которые очевидно, оставил для нее Джозеф. Было в этом что-то унизительное, но ей выбирать не приходилось. Без его денег ей даже было нечем расплатиться на постоялом дворе. В конце – концов, женившись на ней, Джозеф приобретал в будущем титул и положение, обещая ей не знать больше бедной жизни.

По-видимому, такой же кошель нашел и маркиз. И впервые за столько времени почувствовав нечаянную свободу, решил прокутить все в каком-то трактире. Она вспомнила его пропитое лицо и подумала, что уж он-то точно не мучился излишними сомнениями, разбрасываясь деньгами Джозефа, когда заказывал еду и выпивку.

Поэтому теперь ее сковал уже не только ужас от предстоящей участи жить с отцом бок-о-бок, не имея никакой защиты. Она экономила каждый пенни, найденный у себя, не понимая, на что ей рассчитывать в будущем. Джозеф не казался расточительным человек. Он мог не жалеть денег, чтобы пустить пыль в глаза. Но будет ли он так же щедр со своей собственной женой, отправленной им в изгнание?

Она в волнении схватила кошель и пересчитала в нем деньги. На сколько же их хватит?