Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 42 страниц)

Глава 4: На службе. (6)

Она знала, что он подойдет к ней.

С того, самого момента, как увидела его в тени старинных вязов. Было что-то трагическое в его фигуре, в том, как он, не отрываясь, смотрел на нее, словно в ожидании приговора. И всю службу, пока викарий вещал о терпении и всепрощении, Эмили не могла отделаться от мысли, что она обманщица.

Она так и не дала ответа.

Точнее она могла бы дать ответ хоть в следующую секунду. Джозеф был слишком не предсказуем и заставлял ее испытывать к нему слишком сильные чувства, чтобы она могла обрести счастье в этом браке.

Сэр Альберт был совсем другим. Он дал бы ей умиротворение, уверенность, которых ей так не хватало всю ее жизнь.

Но невозможно выйти замуж, будучи замужем.

Ей нужно было заручиться от Джозефа согласием на развод, но тот не спешил давать его в те редкие попытки разговора, когда она просила его об этом. Он увиливал от ответа, откладывал разговор и делал все с такой естественной непринужденностью, что настаивать было невозможно. И заводить каждый последующий разговор с одним и тем же требованием казалось все сложней и сложней.

Она протянула руку к розовому кусту, дотронулась до полураспустившегося нежного цветка, цвета багрянца, на котором еще виднелись прозрачные капли выпавшей утром росы. Розы действительно были восхитительны. Мистер Дав по праву мог гордиться их красотой.

– Миссис Эттвуд.

Голос был ровным, бархатистым, хорошо поставленным. Она слышала его сотни раз – за чаем, на прогулках, в своем собственном саду. И всегда находила его спокойным и умиротворяющим, но теперь в нем слышалась горечь.

– Сэр Альберт, – ответила она, не поворачивая головы, продолжая рассматривать розу.

– Вы хорошо выглядите сегодня, – произнес он с грустью, – Должно быть приезд мужа так повлиял на вас. Вы стали настоящей красавицей, – он помолчал, – Жаль, что не мне удалось стать причиной вашей перемены.

Эмили промолчала. Ей вдруг стало стыдно за свое платье, за вышитые васильки, за кружево на вороте, за новую шляпку и особенно за эти жемчужные сережки, которые казались парой к жемчужной булавке мужа, – за все то, что она надела сегодня, чтобы сберечь свою репутацию и не опозорить мужа. Но сэр Альберт не мог знать об этом и должно быть подумал о ней все самое худшее.

– Вы избегаете моего взгляда, – продолжал сэр Альберт. – Это жестоко, Эмили.

Она вздрогнула. Он никогда не называл ее столь интимно прежде. С ужасом она оглянулась, боясь, что кто-то услышит их. Но никому, казалось, не было до них никакого дела. Только вдалеке ее буравил взгляд Джозефа. Он все еще стоял с викарием, кивал, улыбался, но глаза его были прикованы к ней.

– Я не жестока, сэр Альберт, – тихо ответила она. – Вы совсем ничего не знаете. Но я не могу вам сейчас объяснить всего.

Он посмотрел на нее – долго, пристально, с той спокойной, печальной улыбкой, которая всегда так обезоруживала ее.

– Что же вы скрываете от меня? А может быть вы просто устали от моего присутствия? – сказал он с тоской, – От моего постоянства? От моей преданности? Или, может быть, от того, что я единственный, кто говорил вам правду, когда все остальные молчали?

В волнении он шагнул ближе и случайно коснулся ее руки. Всего на мгновение, но Эмили отдернула руку так резко, будто обожглась.

– Не надо, прошу вас, сэр Альберт, – она понизила голос до шепота, – Не здесь.

– Я не могу так больше, – в его голосе впервые прорезалась настоящая, живая боль, – Я сделал вам предложение. Вы не ответили отказом. Вы сказали, что вам нужно время. Я дал вам время. Я ждал и надеялся.

Эмили было невыносимо жаль этого человека. Сама себе она казалась жестокосердной, легкомысленной кокеткой, каких презирала всю жизнь. Она водила его за нос, сама того не желая. Она позволила ему надеяться. Она приняла его дружбу, его внимание, его заботу – и ничего не дала взамен.

Но место и время для объяснений были выбраны слишком неудачно. Здесь, на церковном дворе, под взглядами десятков любопытных глаз, под прицелом ревнивых глаз мужа – она не могла с ним объясниться.

– Да, я знаю… – ответила она и замолчала.

Что она могла еще ему сейчас сказать?

– А теперь ваш муж вернулся, – так и не добившись от нее большего, произнес сэр Альберт, – И вы смотрите на него так, как никогда не смотрели на меня, держите его за руку, – он вздохнул, – дарите ему свои улыбки. Будто меня никогда не существовало. Будто все, что было между нами, ничего не значит для вас.

– Но между нами никогда ничего не было, – в замешательстве сказала Эмили, ее голос дрогнул.

– Разве? – он повторил это слово разочарованно, – А я думал, было. Я думал, вы понимали меня. Я думал, вам было со мной легко. Спокойно. Разве не этого вы хотели? Разве не это вы называли счастьем?

Эмили молчала. Как так получилось, что она внушила сэру Альберту столько неоправданных надежд? С каких пор она стала ветреной жеманницей? Она всегда считала себя серьезной, рассудительной, даже чопорной. И вот теперь стояла здесь, чувствуя, как в груди разрастается липкое, тяжелое чувство вины.

Сэр Альберт медленно выдохнул, пытаясь справиться с эмоциями. Это давалось ему тяжело, но когда он заговорил вновь, его голос был ровным.

– Вы молчите, – печально продолжил он, – Вы не знаете, чего хотите. Вы мечетесь между прошлым и будущим, между долгом и чувством, между человеком, который причинил вам столько боли, не ценил вас…и тем, кто… – он трагически замолчал, как будто борясь со своими эмоциями, которые не давали ему говорить, – И тем, кто просто хочет сделать вас счастливой.

Эмили смотрела на него, и в груди у нее все больше разрасталась глухая, вязкая вина. Он был прав. Она металась. Она не знала. Она причинила ему – человеку, который никогда не желал ей зла, который был так добр, так терпелив, так безупречен. Тому, кто стал здесь ее единственным другом, обещал ей тихую, спокойную, умиротворенную жизнь. Кто ни разу не унизил ее, не посмеялся над ней в день свадьбы, не бросил в тот момент, когда ей была больше всего нужна поддержка.

Но что она могла сейчас сказать ему? Какой дать ответ?

– Я не хотела… – начала она.

– Я знаю, – мягко и понимающе перебил ее сэр Альберт. В его голосе было столько сострадания, столько готовности простить все, что угодно, что Эмили едва сдержала слезы, – В вас никогда не было жестокости. Это все влияние вашего мужа.

Он помолчал и продолжил, понизив голос до шепота.

– Посмотрите правде в глаза. Он никогда не был достоин вас. Кто он и кто вы? Он – нувориш, выскочка, грубый мужлан без манер и воспитания. А вы – дочь маркиза, и заслуживаете самого благородного спутника рядом. Ваше место – в обществе, среди равных.

Он снова помолчал, чтоб через несколько мгновений вдохновенно продолжить.

– Он запер вашего отца в лечебнице, – в его тоне послышался праведный гнев, – Запер, чтобы безраздельно контролировать вас, чтобы вы были полностью в его власти, чтобы некому было защитить вас. И сегодня намекнул, чтоб и я исчез из вашей жизни. Он хочет лишить вас всех, кому вы дороги, чтобы владеть вами, – проникновенно продолжил сэр Альберт и грустно улыбнулся, – Мне больно видеть, как он хочет подчинить вас, чтоб вы не могли и шагу сделать без него.

Эмили замерла. Его речь звучало проникновенно, бархатистый тембр с грустными нотками обволакивал. И хоть в словах сэра Альберта была своя правда, но… ее не покидало ощущение чего-то неправильного, но она не могла понять, чего именно.

Как будто слушала безупречно исполненную симфонию, в которой одна единственная скрипка звучала фальшиво.

– Я не прошу вас решать сейчас, – продолжал сэр Альберт. – Я никогда не давил на вас и не собираюсь делать этого впредь. Я понимаю, что его внезапное возвращение застало вас врасплох. Я понимаю, что вы чувствуете себя обязанной… дать ему шанс, – он снова тяжело вздохнул, – Это говорит о вас как о добродетельном человеке. Как о женщине с высокими моральными принципами. Я восхищаюсь вами, Эмили. Восхищаюсь вашей верностью, вашей честностью, вашей готовностью страдать, лишь бы не нарушить данное слово. Даже если оно было дано негодяю…

Сэр Альберт посмотрел на нее. В его глазах на секунду блеснуло восхищение ее добродетелью.

– Вот, – он незаметно протянул ей сложенный между пальцами клочок бумаги, – Прочтите это. Не сейчас. Позже. Там нет ничего, что могло бы вас скомпрометировать. Только… мои чувства к вам. Только то, что я не решился сказать вам при всех.

Эмили с ужасом посмотрела на записку, как будто она на ее глазах превратилась в ядовитую змею, готовую ужалить. Ее рука, лежавшая на церковной ограде, с силой сжала камень и не двинулись с места.

– Я не могу, – прошептала она.

– Вы даже не прочтете? – в его голосе послышалось настоящее, неподдельное изумление, – Эмили, вы даже не дадите мне шанса объясниться? Неужели я заслужил такое пренебрежение? Я вложил в слова свою душу пока писал.

Она медлила. Ей казалось, что, взяв это письмо, она совершит нечто непоправимое. Мало того, что это пойдет вразрез всему тому, что ей внушали с детства, но это будет большой подлостью по отношению к мужу. Она не может так с ним поступить. Не после того, о чем он просил утром. Не после того, как он повел себя здесь, на церковном дворе.

– Сэр, Альберт, пожалуйста, не настаивайте, – тихо ответила она, но в тоне послышалась твердость, которой не было прежде.

– Почему? – он искренне не понимал. В его глазах читалось неподдельное недоумение, – Это всего лишь письмо, Эмили. Клочок бумаги. Вы вольны прочесть его или сжечь. Я не требую ответа. Я просто хочу, чтобы вы узнали о моих чувствах.

Эмили отодвинулась чуть дальше от баронета, сделав вид, что с увлечением рассматривает цветок, дотронулась до одного из бутонов. Роза качнулась, роса скатилась с лепестка и упала на землю, исчезнув в пыли.

– Вы боитесь его, – тихо сказал он. – Боитесь, что он узнает. Что он разозлится. Что он снова причинит вам боль. Я понимаю. Он приобрел над вами слишком большую власть. Он умеет быть… пугающим. Я видел сегодня, как он смотрел на меня. Если бы взгляд мог убивать, меня бы уже не было на этом свете, – он печально улыбнулся, – Но я готов рискнуть. Ради вас. Ради того, чтоб показать, как дорожу вами. Готов противостоять ему.

Эмили слушала, и сердце ее разрывалось от жалости и ужаса. Неужели Джозеф действительно способен на такое? Неужели он то чудовище, каким его описывает сэр Альберт?

– Простите, – сказала она, собрав всю свою волю в кулак, и покачала головой, все больше убеждаясь, что это наилучшее, что она может сделать сейчас, несмотря на слова баронета, – Я не возьму.

Сэр Альберт оглянулся, смотря куда-то себе за спину, потом посмотрел на девушку и замер. Его лицо застыло каменной маской, в нем, казалось, пропали все эмоции. Только в глубине мелькнуло что-то на долю секунды. Что-то темное и опасное. Это длилось мгновение, и она тут же убедила себя, что ей показалось. Сэр Альберт не может быть таким. Он слишком добр и благороден, чтоб быть способным на неподобающее поведение.

– Вы отказываете мне даже в этой малости? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на холод.

– Я не отказываю, – поспешно ответила она в попытке оправдаться, испугавшись этого незнакомого прежде тона, – Но я не могу сейчас. Сначала я должна поговорить с мужем.

Он молчал долго, очень долго. Его лицо было непроницаемым.

– Хорошо, – наконец с прохладой, которой раньше никогда не было, произнес он, – Я пойму. Я подожду. Но помните, Эмили. С каждым днем ваш муж приобретает над вами все большую власть. Вы уже сейчас не в силах отказаться от его общества и противостоять его воле. Со временем вы станете его слугой, его рабыней. И когда это случится, вы вспомните этот день. И пожалеете, что не послушали меня.

Он убрал записку во внутренний карман сюртука, кинул на нее прощальный, полный разочарования взгляд, от которого у Эмили перехватило дыхание, склонил голову в учтивом поклоне, отступил на шаг и пошел прочь.

Он не обернулся.

Эмили осталась одна у каменной ограды, глядя на розовый куст, но, не видя его. Она хотела разрыдаться, но не могла себе этого позволить.

Глава 4: На службе. (7)

Джозеф видел все.

Викарий говорил и говорил – о школах для бедных, о пожертвованиях на ремонт крыши, о приюте для сирот, о необходимости новой кровли для богадельни, о еще каких-то вещах, названия которых Джозеф уже не различал. В своей речи мистер Дав особо подчеркивал, что маркизы Крэмби, как наиболее знатное и уважаемое семейство в округе, всегда интересовались делами прихода, щедро жертвуя на благотворительность и подавая пример остальным.

В этот момент Джозеф чуть не взорвался.

Он с огромным трудом подавил рвущийся наружу смешок, вспоминая своего тестя. Старый маркиз мог пожертвовать разве что на бутылку дешевого джина для своих собутыльников, да и то лишь в том случае, если ему самому перепадало от щедрот более удачливых дружков. Ни о каких школах, приютах и богадельнях он в жизни не думал. Вслух, разумеется, Джозеф этого не произнес – только кривая усмешка на долю секунды дернула уголок рта, тут же погашенная усилием воли.

В сущности, мистер Дав говорил о делах благородных. Многие из них были не чужды самому Джозефу. О школе для мальчиков из бедных семей он и сам задумывался еще в Лондоне, а теперь, обживаясь в Кенте, намеревался чуть позже перекроить приход по своему вкусу. Но то, с каким напором и, главное, с каким искусством викарий просил у него денег, изумило даже его, видавшего виды дельца.

Пожалуй, не избери мистер Дав путь служения Богу, которому он отдавался с такой же страстью, с какой другие отдаются своим порокам, он смог бы сделать блестящую карьеру на финансовом поприще. В Сити такие люди ценились на вес золота.

Несколько раз Джозеф порывался прекратить этот поток красноречия и уйти к жене, но всякий раз викарий находил новый довод, новую улыбку, новый наклон головы, чтобы удержать его внимание. По-видимому, обнаружив в лице мистера Эттвуда благодарного, а главное – платежеспособного – прихожанина мистер Дав спешил заручиться поддержкой всех своих проектов сразу, коих было, как выяснилось, не мало.

Из всего потока красноречия Джозеф, почти не слушавший своего собеседника, вычленял только отдельные куски: «…крыша протекает уже третью зиму…», «…дети спят на соломе, мистер Эттвуд, на простой соломе. Сердце разрывается, глядя на…», «…отец нынешнего маркиза Крэмби, царствие ему небесное, всегда откликался…». Отдельные слова не складывались в общую картину, да и не могли – мысли Джозефа были заняты совсем другим.

Будь на месте викария любой из его подчиненных в Сити или на шахтах, он уже давно отчитал бы его и просто послал бы подальше, не тратя времени. Но здесь поступить привычным образом было нельзя. Перед ним стоял не клерк и не наемный рабочий, а духовный пастырь всего прихода, человек, чье слово имело вес в обществе, где Джозефу еще предстояло закрепиться. Обидеть викария значило настроить против себя половину Кента. И Эмили первая же выговорит ему за неучтивость.

А потому все, что ему оставалось – это механически кивать, поддакивать, обещать подумать, прислать управляющего, обсудить на следующей неделе – и сходить с ума от беспокойства за жену, одновременно наблюдая краем глаза, как этот бесцветный хлыщ в темно-синем сюртуке о чем-то говорит с ней у розовых кустов.

Сначала все было безобидно. Эмили стояла, склонив голову к цветам, Ласселл приблизился.

«Ну, приблизился, ничего страшного, они знакомы, имеют право на разговор». – уговаривал он себя.

Со стороны даже казалось, что они обсуждают церковный сад: Эмили рассматривала цветы, голова хлыща чуть склонилась к ней. Он ее внимательно слушал. Джозеф сжал зубы и продолжил кивать викарию, краем глаза следя за происходящим.

Потом Ласселл шагнул ближе.

«Слишком близко, черт бы его побрал». – подумал Джозеф, сжимая кулаки.

Он уже не слушал викария. Он видел только их двоих – жену и этого человека. Видел, как она отшатнулась, как отдернула руку, словно обожглась. Видел, как он что-то говорит ей, наклоняясь все ближе, как будто не замечая, что его общество тяготит ее.

В этот момент Джозеф готов был кинуться к нему.

Не подойти. Не вмешаться. А именно кинуться. Схватить за грудь, отшвырнуть от жены, врезать по этой безупречной, холеной физиономии с наслаждением с такой силой, чтобы брызнула кровь. Повалить на землю, извалять в пыли и ударить несколько раз ногой по ребрам, услышать их треск. Аристократы так не делают, тем веселее было бы наблюдать, как вытянется самодовольная рожа этого мерзавца. Его кулаки снова сжались, а на губах появилась тень улыбки – уж слишком заманчиво было представленное им зрелище.

Он думал, что покончил с уличными привычками, едва перебравшись в свой Лондонский особняк и наняв гувернера, но, видимо, ошибался. Его происхождение всегда будет накладывать отпечаток на мысли и поведение. И сейчас он не видел в том ничего плохого.

Но худшее было впереди.

Ласселл оглянулся. Это был не случайный взгляд через плечо, не рассеянное скольжение глаз по толпе. Он искал Джозефа. На мгновение их взгляды встретились. В его взгляде не было ничего, кроме торжества. Темная тень, как рябь на воде, снова пробежала по лицу баронета, искажая безупречные черты, превращая благопристойного джентльмена в кого-то совершенно другого. Через секунду привычная учтиво-доброжелательная маска вернулась.

Убедившись, что Джозеф все видит, он повернулся к Эмили и протянул ей что-то, зажатое между пальцев. Белый клочок бумаги мелькнул на солнце и исчез в тени, переданный с той неуловимой ловкостью, с какой уличные фокусники достают пени из уха пенни, а карманники обкрадывают зрителей.

Нужно было обладать по-настоящему острым зрением и, что важнее, быть готовым к любой гнусности, чтобы заметить это движение со стороны. Большинство присутствующих смотрели в другую сторону, увлеченные разговорами. Викарий продолжал вещать что-то о милосердии.

Но Джозеф заметил.

Ему показалось, что кто-то наотмашь ударил его в грудь – одним молниеносным ударом, выбившим из легких разом весь воздух. Мир на мгновение потемнел, поплыл, теряя очертания. Джозеф резко побледнел так, что даже загар, въевшийся в кожу за месяцы в Шотландии, не смог скрыть этой мертвенной бледности. Он покачнулся, панически схватился за трость, и лишь титаническим усилием воли заставил себя устоять на ногах, а не свалиться на землю на радость всей этой толпе.

Но даже его знаменитого самообладания, отточенного годами борьбы в Сити, где любая слабость грозила потерей состояния, и выживания в трущобах, где от силы духа зависела жизнь, не хватило, чтобы скрыть чувства. Кровь отхлынула от лица так стремительно, что любой, кто взглянул бы на него сейчас, понял бы: с этим человеком только что случилось нечто ужасное.

– Мистер Эттвуд? – донесся до него откуда-то издалека обеспокоенный голос викария. Голос плыл, искажался, словно доносился издалека. – Вам дурно? Вы так побледнели... Может, присядете? Позвать кого-нибудь?

Джозеф не слушал его. Он вообще не слышал ни слова. Сил хватало лишь на то, чтобы стоять на ногах. Да смотреть на эту сцену, разворачивающуюся в нескольких десятках ярдов от него, как в замедленном кошмаре.

Она, конечно же, возьмет записку.

Конечно.

Почему она должна поступить иначе?

Она возьмет. Спрячет в рукав своего голубого платья. А потом, когда останется одна, прочтет. И каждое слово, написанное этим человеком, будет отравлять их отношения.

Чудес не бывает. Ему ли не знать об этом?

Он хотел закричать. Хотел броситься туда, вырвать эту бумагу из ее рук, разорвать в клочья, швырнуть в лицо Ласселлу. Хотел сделать хоть что-то, лишь бы остановить это.

Но ноги не слушались. Тело превратилось в камень. Он стоял, вцепившись в трость, как будто от этого зависела его жизнь, и смотрел, как рушится все, что он пытался построить.

Он вдруг осознал: все было напрасно. Зря он мчался сюда из Шотландии, забыв обо всем. Зря был терпелив. Зря они приехали на эту службу.

Эмили не взяла записку.

Она стояла, прижав руку к груди, и отрицательно качала головой. Ленты на шляпке развивались на ветру.

Ласселл замер. Даже на таком расстоянии, сквозь пеструю толпу, Джозеф видел, как напряглась его спина. Как неестественно выпрямились плечи – будто он получил удар, которого не ожидал, и теперь изо всех сил пытается понять, что делать дальше. Рука с зажатой бумагой застыла в воздухе на мгновение, прежде чем медленно, очень медленно опуститься.

Она отказалась.

Воздух, которого не было в легких все эти бесконечные минуты, вдруг хлынул внутрь – со свистом, с шумом, обжигая горло. Джозеф закашлялся, хватая ртом спасительный кислород, и лишь тогда понял, что все это время не дышал.

– Мистер Дав, – сказал он тоном, не терпящим возражений, – я ценю вашу заботу о приходе. Пришлите мне письменный список всех нужд с подробной сметой. Если нужна помощь, мой управляющий поможет ее составить. А сейчас, прошу меня извинить – моя жена ждет.

Речь прозвучала сухо и даже грубо, но теперь ему было все равно. Мистер Дав открыл рот, собираясь что-то сказать, но Джозеф уже не смотрел на него. Если викарию захочется оскорбиться, он оскорбится. Если захочет разнести по всему приходу весть о грубости мистера Эттвуда – что ж, пусть. Плевать. Сейчас это не имело ровным счетом никакого значения.

Сейчас важно было только одно: Эмили стояла у розового куста в компании отъявленного мерзавца и никак не могла избавиться от его общества. Для нее сегодня выпало слишком много испытаний.

К тому же он больше не собирался никогда позволить подобному случиться вновь. Больше они никогда не останутся вдвоем. Даже на виду у половины Кента, даже под наблюдением сотни чужих глаз.

Он недооценил этого человека. Следовало понять это еще вчера, когда двое из трех его адресатов в Лондоне не смогли сообщить об этом человеке ничего вразумительного. Тогда он подумал, что Ласселл – личность незначительная. Теперь знал – ему есть, что скрывать.

Джозеф уже шел по направлению к ним, когда баронет, почувствовав что-то, снова обернулся. Его взгляд, в котором на миг промелькнула растерянность и неверие в происходящее, снова исказила ненависть. В эту минуту он был похож на матерого хищника, которого лишили добычи в самый последний момент.

Он медленно спрятал записку во внутренний карман сюртука, затем что-то пробормотал его жене, и удалился. Он держался безупречно. Ни намека на ту злобу, что Джозеф прочитал еще несколько секунд в его взгляде. Со стороны он выглядел как светский человек, закончивший беседу и откланявшийся. Но Джозеф видел, как сжаты его кулаки, скрытые от посторонних глаз. Видел, как на его лице мелькнули сначала изумление, а потом злоба. Видел то, что другие не замечали.

Все только начиналось.