Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 42 страниц)
Часть 2. Глава 1: Неожиданная встреча.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густой полог июльской листвы, заливали лес золотистым сиянием. Воздух был густ и сладок, пах хвоей, нагретой за день сосновой корой. Вокруг стояла та особенная, звенящая тишина, что бывает только в самый разгар лета, когда даже птицы затихают в полуденном зное. Лишь изредка откуда-то издалека доносился ленивый перестук дятла.
Эмили сидела на телеге, ловко, хоть и без особого изящества, управляясь со старой клячей по имени Белла. В начале весны она, неверной рукой взяв вожжи впервые, боялась даже подойти к лошади. Теперь же вполне управлялась одна. И хоть любой кучер из Лондона высмеял бы ее навыки, ей было вполне достаточно и этих скромных умений. Эта была ее маленькая победа над собой. Одна из многих за последнее время.
Пока Белла неспешно брела по знакомой дороге, Эмили предавалась своим размышлениям.
С того памятного разговора, что перевернул ее жизнь, прошло полтора года. Полтора года упорного труда в стремлении доказать и себе, и супругу, что она что-то да значит. Но в какой-то неприметный момент ушла мучительная потребность в его одобрении. Она больше не нуждалась в его похвале и не ждала с ужасом порицания. Мнение Джозефа, когда-то имевшее над ней такую власть, потеряло свою ценность, уступив место чему-то гораздо более важному – тому, как она сама стала оценивать себя.
Теперь лишь ее собственное мнение и понятие о разумности играло роль. Чужие советы не довлели над ней. А приучив себя проводить методичный анализ, замечать детали и больше доверять собственным ощущениям, она добилась того, что казалось невозможным еще каких-то восемнадцать месяцев назад.
Поместье уже не походило на ту унылую развалюху, какой было при ее отце. Ремонт, начатый Джозефом, был завершен, и теперь Эмили с упорством истинной хозяйки занималась его обустройством. Ее вкус стремился к изящной простоте. Она избегала как нарочитой аскетичности, так и аляповатой роскоши, которую так обожал ее супруг.
Именно в поисках подходящей мебели она время от времени наведывалась в Лондон, с каждым разом убеждаясь все больше, каким раздражающим он может быть. Грохот экипажей, уличный шум, грязь, смрад из сточных канав, зловонное дыхание летней Темзы, бесконечный рыжеватый туман, пропитавший собой все вокруг: это вызывало у нее теперь отвращение. Как можно жить в этом городе? И почему столь многие стремятся уехать сюда?
Даже несколько дней, проведенных в столице, оборачивались для нее нестерпимой мукой. Угольная грязь как будто намертво въедалась в ее кожу, голова невыносимо раскалывалась от боли. Каждый раз она с облегчением возвращалась в родные стены Крэмби-Холла, где единственным шумом были птицы за окном.
На лондонских аукционах и в мастерских она выискивала предметы, соответствующие ее вкусу – изящные, но лишенные вычурности вещицы. Она не позволяла себя усыпить сладким, льстивым речам, призванным выдать очередного жирного херувима за произведение искусства. Английский секретер красного дерева с чистыми линиями, строгий комод орехового дерева, пара кресел с прямыми спинками, несколько тонкокостных изящных пастушек в окружении полудюжины овечек – вот, что пополнило интерьеры поместья.
На местных ярмарках ее внимание привлекали детали, способные оживить интерьер теплом ручной работы: плетеные корзины для цветов, деревенские глиняные кувшины, вышитые салфетки сельских мастериц и даже один старинный гобелен, волею судьбы пылившийся у пожилой вдовы, желавшей от него избавиться. Он украсил стену ее кабинета, раньше принадлежавшего маркизу, в котором по первости она провела столько пьяных часов.
Постепенно, шаг за шагом, она обустраивала особняк, наполняя его теми вещами, которые отражали ее вкус, чуждый выраженной роскоши, и сдержанный спокойный нрав.
Арендаторы, почувствовав перемены, постепенно стали возвращаться обратно. В Эмили они обрели не просто землевладелицу, а внимательную хозяйку, которая не отмахивалась от их просьб высокомерным жестом. Она не только знала в лицо – она помнила имена всех своих арендаторов и членов их семей. И если ей и недоставало порой практического опыта, это с лихвой компенсировалось неподдельным желанием вникнуть в суть проблемы и немедленно найти разумное решение. Для людей, привыкших к высокомерному безразличию старого маркиза, такое участие стало лучшим доказательством того, что в Крэмби-Холле наступили новые времена.
Прислушавшись к доводам управляющего, которого нанял еще Джозеф, и который оказался вполне разумным человеком, умевшим дать дельный совет, она, вопреки тому, как это было заведено у отца и деда, распорядилась привести в порядок дальние пастбища и отдать их под разведение овец породы ромни-марш, чья шерсть пользовалась стабильным спросом.
Другую территорию, где прежде царил дремучий, непроходимый лес, приказала расчистить и распахать под пшеницу и ячмень. На самых солнечных склонах заложили яблоневые сады. В будущем предстояло наладить производство сидра.
Но больше всего она гордилась своим решением открыть лесопилку на запруженной речке. Эта идея, рожденная из простой необходимости избавиться от леса после расчистки земель, превратилась в ее первое самостоятельное предприятие. Часть досок и бруса уходила на нужды поместья, что было неизбежно при ремонте, другая – находила покупателей среди местных жителей и ремесленников. И вот уже несколько месяцев как это маленькое предприятие стало приносить небольшую прибыль.
Суммы были незначительными, почти символическими. Человек вроде ее мужа, вероятно, счел бы это предприятие недостойным внимания – слишком мелким, слишком провинциальным. А прибыль – не стоящей усилий, затраченных на ее получение. После уплаты налогов и вычета купонного дохода по облигациям эти деньги и вовсе могли показаться жалкой подачкой.
Но Эмили, впервые увидев положительные суммы в бухгалтерском балансе, была как никогда довольна собой. Разглядывая аккуратные столбики цифр, она испытала ни с чем не сравнимое чувство. Это был ее маленький триумф, по сравнению с которым все остальное казалось неважным. В тот момент она впервые представила, что через несколько лет сможет стать независима от мужа и обеспечивать нужды поместья самостоятельно.
Глава 1: Неожиданная встреча (2)
В иные минуты она была даже благодарна Джозефу за ту выволочку, что он ей устроил. Кто знает, что было бы с ней без его унизительного ультиматума. Ну, и уж разумеется, теперь она лучше понимала, какая жизнь ей уготована была, стань она компаньонкой или гувернанткой, как наивно предполагала в ту пору. И грустная история дочери Чака, забеременевшей от своего хозяина, лишь подтверждала это. Ей была неизвестна дальнейшая судьба женщины и ее троих детей, но хорошо помнился тот тягостный, полный неловкости визит.
За эти полтора года они с мужем обменялись едва ли полудюжиной писем. Все они носили сухой, лаконичный характер и были самого официального толка. Некоторые из них были написаны явно почерком секретаря, выводящего изящный завитушки. О том, что Джозеф их читал можно было судить лишь по его размашистой, уверенной подписи. Хотя, возможно, он их подписывал, не глядя.
Супруг скупо отчитывался о перечисленных средствах, она в той же краткой манере – о состоянии поместья и необходимых тратах. Ни единого лишнего слова, ни намека на чувства. Иногда ей казалось, что она слышит в этих строчках отзвук его холодного, ровного голоса, и тогда сердце сжималось от знакомой горечи. Но время шло, и подобное пренебрежение уже не столь тяготило ее, как в самом начале.
В конце – концов, она смогла устроить свою жизнь без Джозефа.
Поместье отнимало много времени и сил. Лесопилка – еще больше. А ведь еще была и своя, местная, деревенская светская жизнь. К весне, когда дом был уже довольно приведен в порядок, а слухи распространились широко, к ней стали приезжать пожилые леди, а попросту деревенские кумушки, желая нанести визит. К тому времени Эмили уже достаточно восстановилась, чтобы без стыда принимать их. Но все равно первые визиты проходили в удручающем молчании и смущении.
Не обладая ни природной, ни приобретенной живостью, не умея и не любя светских бесед девушка не знала, чем занять немного численных гостий. И, как могла, отказывалась от ответных встреч, выдумывая одну за другой нелепые причины.
В Лондоне ее бы уже давно оставили в покое, сочтя подобное поведение оскорбительным, а саму ее слишком надменной. Но в деревне не происходило ничего интересного, особенно зимой, поэтому к ней отнеслись со снисхождением.
Понемногу Эмили вовлеклась в круговорот светской жизни. Ярмарки, благотворительность, местный вязальный кружок, на котором она, не имея склонности к рукоделию, читала вслух, маленькие вечера, импровизированные концерты, на которых она присутствовала в качестве благодарного зрителя. Роскошному Лондону эти мероприятия показались бы провинциальной чепухой, но робкая Эмили научилась сполна наслаждаться деревенской жизнью.
А уж, когда дела в поместье пошли на лад, а она научилась поддерживать разговоры о видах на урожай и обсуждать овец, переняла привычку местных небогатых леди собственноручно выпекать печенье, больше не отсиживалась в молчаливости в самом темном углу, стала желанной гостьей на каждом мероприятии.
Рейчел, Минерва или Джин пришли бы в ужас от подобного образа жизни. Но о прошлых подругах не было почти никакой информации. А Эмили наконец-то перестала жить, постоянно оглядываясь на чужое мнение.
Жившие по соседству Идены, совсем забросили фамильное поместье и перебрались куда-то еще.Ходили слухи, что Рейчел вышла замуж за Джеймса, который был давно влюблен в нее. Злые языки утверждали, что брак не был счастлив. Также говорили, что Джин сбежала в Гретна-Грин со своим возлюбленным, что наделало впоследствии много шума. А вот от Мины с тех пор, как она уехала в Шотландию, Эмили не слышала ничего. Можно было бы предположить, что Джозеф знает о ее жизни чуть больше, все-таки он часто по мнению Эмили пересекался с ее мужем, но спросить его она не решалась. И не только из-за их натянутых отношений, но и по той причине, что, желая Мина рассказать о себе, уже давно завалила бы подругу письмами.
Со стороны казалось, что она ведет счастливую жизнь. И никогда на людях она не позволяла себе грустить или предаваться печальным мыслям, но в глубине души она все еще продолжала тосковать по мужу. В первые месяцы ее снедала обида и даже гнев. Но, стоило им улечься, ее захватил одиночество. Днем она забывалась заботами, но вечера и ночи были невыносимы.
Со временем она научилась жить, усилием воли заглушая тоску. Теперь ей казалось, что она и вовсе ничего не чувствует по отношению к супругу, лишь легкое чувство недосказанности.
Но сегодня, наперекор всем заботам и планам, Эмили позволяла себе насладиться теплым, щедрым днем и редкой роскошью внезапно выпавшего отдыха. Она возвращалась от Браунов – семейства старых, уважаемых арендаторов, с которыми она за чашкой крепкого чая обсуждала не столько дела, сколько здоровье детей и предстоящую ярмарку. В этой простой, лишенной суеты беседе было что-то невероятно умиротворяющее.
День едва перевалил за половину, у нее не было никаких срочных дел, и в поместье ее не ждали раньше ужина, а значит не было никакого смысла куда-то спешить, и можно было в умиротворяющей послеобеденной лесной тиши предаться мечтаниям. Подобная возможность выпадала редко, и Эмили не собиралась лишать себя ее.
Тем более, ей было, о чем подумать. Точнее, о ком.
Сэр Альберт Лассел.
У него было скромное поместье, с которым ее собственные земли граничили по одной из дальних границ. Он был сыном одного из младших баронетов и не мог похвастаться ни большими доходами, ни длинной родословной, чьи корни уходили бы в глубину веков. Его имя наверняка затерялось бы в книге пэров меж сотен подобных – почтенных, но ничем не примечательных. Однако Эмили давно перестала судить о людях по звучности их титулов. Она научилась оценивать их по поступкам, по тому, как они ведут себя.
А сэр Альберт Лассел заслуживал ее самого искреннего уважения. Спокойный, добропорядочный, разумный – полная противоположность ее шумному, взрывному, непредсказуемому мужу. Он был человеком, на которого можно было положиться, он был надежен. С ним было тепло и безопасно. Между ними не висела тяжелая завеса недосказанности, обид или взаимных упреков.
Впервые он появился в Кенте в апреле, на скромном званом вечере у соседей. Его внимание к ней было не навязчивым, но полным искреннего интереса. Ее же поразило его естественное достоинство – не горделивое, напоказ, а какое-то внутреннее, глубинное, доставшееся, судя по всему, от предков.
Проговорив с ним весь тот вечер о сельском хозяйстве, новых книгах и тихих радостях деревенской жизни, она с удивлением обнаружила, что чувствует себя так, будто знает его много лет. Уже через месяц она сама невольно искала его общества на общих собраниях и грустила, если не находила там.
Она не была влюблена в него. Не было того головокружительного вихря, той всепоглощающей страсти, что когда-то свела ее с ума из-за Джозефа. Но ей нравилось его общество. Она ценила эти тихие, разумные беседы, в которых чувствовала себя услышанной и понятой. С ним она могла быть просто собой, не боясь, что тот посчитает ее робкой тихоней. И он, казалось, понимал ее с полуслова, с одного взгляда.
И вот теперь, по прошествии трех месяцев их спокойного, постепенного сближения, вчера вечером, во время вечерней прогулки по залитому лунным светом саду, сэр Альберт Лассел сделал ей предложение. Без излишней патетики, но с искренней теплотой в голосе, глядя на нее своими спокойными, серьезными глазами. Не было преклонения коленей и уверений в страсти, как мечтала бы любая легкомысленная девица. Но именно это позволило убедиться в искренности и глубине его чувств к ней.
Он предлагал ей не всепоглощающую любовь до гроба, а партнерство, дружбу, уважение и ту тихую, предсказуемую жизнь, о которой она когда-то мечтала и которой не получилось с Джозефом. И теперь это предложение висело в воздухе между ними, требуя ответа.
В первое же мгновение Эмили была готова отказаться. Она же замужем! Это скандал! Это немыслимо!
Но с течением времени мысль казалась все более соблазнительной. И теперь она была склонна ответить согласием. Джозефу она по-видимому не нужна и никогда не станет нужна. К нему самому она тоже уже давно ничего не чувствует. Так не лучше ли попробовать развестись, тем более, что брак не консумирован?
Быть может, для них обоих это лучший выход. Развод позволит им обоим устроить свою жизнь наилучшим образом, а не мучить друг друга до скончания века.
Погруженная в эти мысли, она совсем перестала следить за дорогой, и вдруг телега с оглушительным скрежетом и треском резко накренилась набок, замирая на месте. Белла громко фыркнула, забив копытами и натянув упряжь.
Инстинктивный, короткий вскрик вырвался из груди Эмили, вожжи выскользнули из ее ослабевших пальцев. Сердце бешено заколотилось, но не от былой беспомощности, а от внезапности и адреналина. Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь, она спрыгнула на землю.
– Тихо, девочка, тихо, – ласково проговорила она, стремясь успокоить кобылу, проводя ладонью по ее теплой, взмокшей холке. Только успокоив животное, она обошла повозку. И увидела причину беды: заднее колесо, налетев на скрытый в рыхлой земле корень, оторвалось и лежало в стороне, как отброшенная игрушка. Ось, на которую оно крепилось, была сломана.
Первой пришла отрывистая, почти дерзкая мысль: всего лишь колесо. Пустяк! С ним справится любой из ее работников. Это же не пожар, не падеж скота, не наводнение. Всего лишь кусок дерева и железа, сошедший со своей оси.
Но тут же накатила растерянность, заставившая ее обвести взглядом плотную стену леса. Да, колесо можно починить. Но здесь, сейчас? Она осталась одна посреди глухого леса, в нескольких милях от дома. До ближайшего жилья – той же семьи Браунов – идти никак не меньше полутора часов. До самой усадьбы – добрых три или четыре.
Мысль о долгой пешей прогулке по лесным тропам в одиночестве заставила ее внутренне содрогнуться. Это было не страшно, дорога была знакома, но неразумно и утомительно. Она взглянула на Беллу. Старая кляча мирно щипала траву у дороги, пригодная лишь в своей роли упряжной лошади. Она не была приучена ходить под седлом, да и седла-то с собой не было. Да даже если бы и было – Эмили сомневалась в своих силах удержаться на спине неподготовленного животного.
Она стояла посреди лесной дороги, и внезапная беспомощность положения, такая контрастная по сравнению с ее обычной деловой уверенностью, накрыла ее с новой силой. Она была хозяйкой поместья, у которой был ответ на любой хозяйственный вопрос. Но здесь, перед сломанной телегой, она была просто женщиной, застигнутой врасплох капризом старого дерева.
Прошло никак не меньше получаса, а Эмили все еще раздумывала, как поступить. И тут в мирной тиши разморенного послеобеденной жарой леса она услышала топот конских копыт по дороге.
Глава 1: Неожиданная встреча (3)
Ветер, неумолимо продувавший открытые равнины Ланаркшира, нес в себе едкий запах фабричного дыма, доносившийся с десятка металлургических и ткацких фабрик Глазго, смешанный с мельчайшей угольной пылью. Джозеф Эттвуд стоял на вершине искусственного склона, завороженно глядя на свое новое детище – шахту «Глен-Айрон». Этому промышленному Левиафану он посвятил последние полтора года жизни, и помнил каждый бесконечный день этой борьбы.
Началось все с бюрократического ада. Шотландские стряпчие и чиновники, безошибочно, что, впрочем, и не удивительно, распознали в нем сассенах и чинили препятствия на каждом шагу. Каждая печать, каждая подпись требовали невероятных усилий и унизительных ухищрений. Дело сдвинулось с мертвой точки лишь тогда, когда в ход пошло громкое имя его нового покровителя – герцога Ротсей – да полдюжины написанных им рекомендательных писем, скрепленных внушительной гербовой печатью. Лишь эти атрибуты заставили местные власти скрепя сердце отступить.
Но едва закончилась чиновничья волокита, начались война иного рода. Местные геологи отказывались с ним работать, демонстративно ссылаясь на занятость. Это выглядело совсем уж нелепым, поскольку с точки зрения Джозефа он предлагал им хорошее жалование, а они вместо этого предпочитали коротать дни в пабе. Пришлось выписывать специалистов из Лондона, платя им втрое больше.
Затем подняли голову профсоюзы, чьи агитаторы видели в нем не того, кто создаст рабочие места и привнесет развитие в регион, а эксплуататора-чужака. Проблемы сыпались, как уголь из переполненного вагонетки: поломки оборудования, саботаж наемных рабочих, подозрительные пожары на складах.
Джозеф с холодной яростью подозревал, что львиная доля этих напастей возникала лишь по одной причине: он был чужаком. Не шотландцем, а сассенах.
Прежде, в Англии, в обществе лондонских аристократов, он чувствовал себя чужим из-за своего происхождения и акцента. Как же он ошибался. Там ему, в худшем случае, с надменностью, замаскированной под маской ледяной вежливости, указывали на место, но не чинили препятствий с такой ожесточенностью.
Здесь же, в Ланаркшире, ему не давали забыть ни на секунду о том, что он пришелец. Каждый взгляд от уличного мальчишки до убеленного сединами старца словно говорил: «Ты – англичанин. Мерзкий, надоедливый захватчик. И твое место на юге среди тебе подобных».
Ему, выросшему на мифах о единой Британской империи, искренне казалось, что шотландцы давно примирились с англичанами. Ведь с момента последних серьезных восстаний и окончательного подчинения прошло... сколько?
Он терялся в веках. В его нищем детстве никакой гувернер не озадачивался историческими экскурсами, а сейчас объемные труды мистера Маколея о судьбах Британии интересовали его куда меньше, чем сухие экономические выкладки Адама Смита. Он знал лишь, что все это было давно, в седой старине, оставшейся в книгах и балладах. Он не ожидал, что шотландцы могут быть столь злопамятны.
Эта стена отчуждения оказалась прочнее всего, с чем он сталкивался прежде. И он, с присущим ему упрямством день за днем пытался сломить ее. Не ради прибыли, которая и так была обеспечена другими его предприятиями. И даже не ради новой империи, которую он строил здесь, или власти. А из принципа. И из неистребимой потребности – что-то доказать себе и другим и не позволить оставить себя в дураках. Доказать, что он сильнее обстоятельств, предрассудков, истории. Что он здесь хозяин. И эта изматывающая, одинокая война за место под чужим солнцем лишь недавно дала первые плоды.
Встречая его на улице, местные уже не отводили глаза и не сворачивали в переулок при его приближении, не отсаживались демонстративно в пабе, куда он заходил иногда вечерами, и не сплевывали презрительно в его в сторону, стоило ему повернуться к ним спиной, как делали бывало в самом начале. Он добился того, чтобы его перестали открыто ненавидеть. Но Джозеф из кожи вон лез, чтоб переменить к себе отношение местных.
Он платил не просто хорошо – по местным меркам, это были баснословные деньги. Возле шахты «Глен-Айрон» он выстроил не просто бараки, а целый рабочий поселок, условия в котором были на голову выше тесных, гнилых трущоб Глазго.
Но его главным, почти маниакальным проектом стала школа. Небольшое, но прочное здание из дерева для мальчиков из семей шахтеров. Идею встретили в штыки. Зачем отдавать сына учиться грамоте и счету, если уже в восемь лет он мог бы таскать уголь, чистить вагонетки и приносить лишнюю монету домой? Рабочие руки ценились выше книжных премудростей.
Тогда Джозеф, не моргнув глазом, учредил стипендию для каждого ученика. Теперь семья, отправляя ребенка в школу, не теряла, а зарабатывала. Учеба вдруг стала выгоднее, чем детский, плохо оплачиваемый труд.
Любой другой инвестор, любой делец из Сити назвал бы его сумасшедшим благотворителем, разбрасывающимся деньгами. Но Джозеф мог себе это позволить. К тому же, глубоко внутри, под грубой оболочкой нувориша, жила старая, неутоленная жажда: он сам, не получив никакого образования, пробивался наверх, постигая науку ценой собственных ошибок и провалов. Он знал, чего стоит настоящее знание. И он видел в этих мальчишках не будущих чернорабочих, а потенциальных счетоводов, инженеров, а может и чиновников. Талант, взращенный в его школе под его покровительством и обласканный его деньгами, навсегда сохранил бы лояльность к своему создателю. А для преданных и умных людей в его растущей империи всегда найдется место.
В этом и был расчет. Это была дальновидная, жестокая в своей прагматичности инвестиция в свое будущее, облаченная в добродушную маску благотворительности.
Он давно перебрался из величественного, но душного Эдинбурга в грязный, пропахший дымом, закопченный Глазго и был только рад тому. Только в таких вот промышленных городах, где воздух гудел от пара и стука молотов, он чувствовал себя по-настоящему живым.
Здесь не было чопорных аристократов, томно похваляющихся своим генеалогическим древом, и не перед кем было ломать комедию, доказывая свою значимость. После того памятного разговора на рождественском приеме у баронессы Вестфорд он окончательно понял: затея с покупкой титула через женитьбу провалилась. В тот замкнутый круг, куда он так рвался, ему дороги не было. И – к его собственному удивлению – это его больше не волновало.
Какой смысл рядиться в чужие перья и подражать этим изнеженным столичным мотылькам, чьи главные таланты – сплетничать, объедаться и проигрывать состояния в карты? Его прежние честолюбивые мечты теперь казались ему нелепыми, лишенными всякой притягательности.
Реальная власть пахла углем, паром и металлом горячих денег, а не пудрой, пошлым парфюмом и тем самым старым вином в бальных залах. Том самом, что с важным видом дегустируют, выискивая в нем «древесные нотки» и «оттенки спелой сливы». Джозефу, выросшему на дерзком, обжигающем горло джине, теперь стало казаться, что большая часть этой аристократической кислятины отдает не благородной выдержкой, а простой гнилью дубовой бочки. Но теперь ему стало окончательно все равно – пусть пьют свою кислятину и лгут друг другу о ее достоинствах. Он подозревал, что половина из них вовсе не отличит бордо от бургундского, а пьет лишь потому, что так положено, свято веря в собственную изысканность.
Раз в месяц, а затем и реже, к нему наведывался Томас с отчетом из Кента. Секретарь обстоятельно описывал все, что происходило в Крэмби-Холле. Джозеф слушал, и в душе, под толщей усталости и цинизма, шевелилось нечто похожее на гордость.
Он радовался ее успехам. Эмили показала себя хозяйкой – неопытной, но на редкость энергичной и вдумчивой. Особенное облегчение он почувствовал, узнав, что она не вернулась к пагубной привычке. Эта мысль почему-то беспокоила его больше, чем что-либо еще.
Но настоящим сюрпризом стала новость о ее лесопилке. Он воспринял это с недоумением, а когда Томас доложил, что миссис Эттвуд не просила денег, а разместила на Лондонской бирже облигации для финансирования затеи, его изумлению не было предела.
Узнав условия выпуска, он лишь покачал голову, подивившись ее коммерческой наивности. И тут же, не раздумывая, отдал приказ: выкупить большую часть этого выпуска. Разумеется, через третьи руки, на несколько имен, без малейшего шума и так, чтобы Эмили ни за что не догадалась о его причастности.
Он часто вспоминал о жене. В редкие минуты затишья, глядя на задымленные силуэты Глазго, его пронзала мысль: не был ли он слишком суров с ней тогда? Не сломил ли этот последний разговор ее окончательно? Но узнав, какие успехи делает супруга, отбросил эти сомнения.
Уезжая тогда в Эдинбург, он рассчитывал вернуться к марту. Но жизнь распорядилась иначе. Ланаркшир не отпускал. Несколько раз он уже был готов отправить в Англию, но его удерживали то авария на шахте, то срыв поставок, то новый виток противостояния с местными. Оставить все на Томаса в такой обстановке он не мог. В Лондоне, где все работало как часы, секретарь, который теперь по праву мог считаться управляющим, справлялся блестяще. Но здесь, где каждый день был наполнен борьбой с бюрократией и предрассудками, требовалась его, Джозефа, железная воля и многолетний опыт. Это выматывало даже его, что уж говорить о молодом протеже.
Но теперь, полтора года спустя, почва под ногами упрочилась. Шахта работала, поселок жил, в школе наладилось обучение. Джозеф наконец почувствовал, что может доверить Ланаркшир поднаторевшему за это время Томасу.
К тому же, в Глазго прокладывали железную дорогу, и путь из Лондона сокращался в разы. Вернуться сюда, если бы потребовалось его срочное присутствие, было бы не в пример легче, чем прежде.
И все же он медлил. Откладывал решение, будто боялся этой встречи или ждал какого-то знака. Этим знаком стало письмо от самого Томаса.
Оно было странным, нетипичным для всегда точного секретаря. Полное деликатных намеков и тягостных недоговоренностей, оно касалось его супруги. Томас, видимо, из самых лучших побуждений, сглаживал острые углы, сообщая о некоем джентльмене, который оказывает знаки внимания хозяйке Крэмби-Холла и пользуется определенным расположением в местном обществе. Ни имен, ни фактов, только туманные намеки и чувство тревоги, читающееся между строк.
Джозеф перечитал письмо трижды, и с каждым разом холодная ярость нарастала. В этот момент он ненавидел Томаса за эту проклятую деликатность! Уж лучше бы он написал прямо: «Ваша жена принимает ухаживания соседа-баронета». Эта туманная, полная скрытого смысла записка привела его в состояние неистовства. Она ничего не проясняла, а только запутывала, намекала на какую-то тайну, в которую он не был посвящен.
Неужели его чопорная, порой до ханжества, жена оказалась настолько лицемерной? Неужели под маской холодной добродетели скрывалась обыкновенная, скучающая в деревне женщина, готовая принять ухаживания первого встречного?
Джозеф яростно отбросил эту мысль, чувствуя, как она разъедает рассудок. Думай он в этом направлении дальше, он бы либо сошел с ума, либо совершил нечто безумное.
Но остановиться уже не мог. Ощущение, что от него что-то скрывают, что в его собственном доме, за его спиной, разворачивается какая-то пошлая, вульгарная пьеса с участием его жены, добило последние сомнения.
Ответным письмом он приказал Томасу, каким бы важным ни были лондонские дела, бросить все и немедленно явиться в «Глен-Айрон».
Ждать было пыткой. Когда же молодой человек, запыленный и бледный с дороги, наконец предстал перед ним, Джозеф не стал тратить времени на объяснения. Он вручил ему толстые пачки бумаг, испещренные своим размашистым, неистовым почерком – подробнейшие инструкции на все случаи жизни, планы, приказы. На следующее утро, едва занялась заря, он уже покидал Глазго.
Внезапно все, что он строил полтора года – шахты, планы, империя, – померкло, отступило на второй план, стало фоном. Его гнала вперед слепая, первобытная, собственническая ярость, смешанная с чем-то еще, чего он не желал признавать. Именно эта буря в крови и привела его на эту глухую лесную дорогу в Кенте, прямо к месту, где его жена сидела на сломанной телеге, обдумывая свое незавидное положение, и еще не знала, что ее одиночеству пришел конец.
