Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 42 страниц)
Глава 5: Утром.
Эмили проснулась от того, что в щель между ставнями пробился робкий луч зимнего солнца. Он был бледным и холодным, но все равно заставил ее зажмуриться. Голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус, а в душе – тяжелый, давящий стыд.
С некоторых пор каждое ее утро начиналась точно так же, и всегда неподалеку находилось отличнейшее средства справиться с последствиями вчерашних возлияний. Привычным движением, машинально она сунула руку в дальний угол у кровати, где всегда находилась бутыль с портвейном, но ее там не оказалось. Пальцы нащупали лишь пыльную поверхность дерева да паутину.
Паника, острая и тошнотворная, сжала горло. Нужно было скорей добраться до кабинета отца – там в потайном уголке шкафа ждала ее очередная бутылка. Но тело не слушалось, прикованное свинцовой тяжестью похмелья. И сквозь эту тяжесть на нее обрушились обрывки вчерашнего.
Рыжие волосы, влажные от растаявшего снега. Зеленые глаза, смотревшие с каким-то отрешенным равнодушием. И ветка омелы, брошенная на пол.
Когда она уже отчаялась, он приехал. Он был свидетелем ее вчерашней истерики. Видел ее униженную, пьяную и совершенно безумную.
Что же она вчера кричала ему? Боже, что же она говорила ему в своем безумии? Она кажется запустила в него бутылкой.
Эмили зажмурилась, пытаясь прогнать ввинчивающуюся в голову боль и накатившую дурноту, но у нее ничего не получалось. Воспоминания ускользали от нее. Стыд вновь накатил удушающей волной. Ей показалось, что он выжег остальные эмоции дотла.
Она с трудом поднялась с кровати, ее тело дрожало от слабости, а голова кружилась. Взгляд упал на рукава вчерашнего платья – они были аккуратно разрезаны вдоль шва. Сердце на мгновение замерло. Она с ужасом уставилась на собственные запястья. Кожа на них была испещрена частыми круглыми красными отметинами, похожими на ожоги.
И тут память услужливо вытащила еще один образ. Пожилой мужчина с усталым, неумолимым лицом, похожий на доктора. И отвратительные, мерзкие твари, которых он приставил к ее коже. Пиявки.
Она пыталась вырваться, но ее удерживали чьи-то твердые руки. А потом, когда сил почти не осталось, – лишь провал в забытье, оказавшееся единственным спасением.
Дверь скрипнула – оглушительно, как показалось Эмили, которую раздражал сейчас любой звук – и в комнату вошла незнакомая девушка в простом, но чистом платье, неся таз с парящей горячей водой.
– Доброе утро, миссис Эттвуд, – она говорила почти шепотом, но от этого не менее отчетливо. – Я Сьюзи, ваша сиделка. Мистер Эттвуд распорядился, чтобы я ухаживала за вами. Доктор Мэтьюз ждет внизу и поднимется, как только вы будете готовы его принять.
Эмили молча кивнула, чувствуя, как щеки пылают. На языке вертелось слишком много вопросов, но сейчас она была не в состоянии задать ни одного из них, ни тем более выслушивать пространные ответы.
Сьюзи оказалась удивительно проворной и тактично молчаливой. Было ли это природной сдержанностью или профессиональным умением сиделки понимать состояние пациента, Эмили не знала, но была безмерно благодарна за эту сдержанность.
Сиделка аккуратно сняла с девушки запачканное и помятое платье, в котором та провалялась всю ночь, и помогла надеть свежую, мягкую ночную сорочку. Затем так же ловко и бесшумно сменила постельное белье. Когда она принялась расчесывать спутанные, тусклые волосы девушки, движения ее были удивительно нежными, не дергающими и без того воспаленную кожу головы.
В довершение всего Сьюзи подала ей стакан с водой.
– Прополощите рот, миссис Эттвуд, – тихо пояснила она, – Это вода с лимоном и мятой. Вам должно стать легче.
Этот прием был до боли знаком. Сколько раз за последние недели она сама, дрожащими руками, добавляла в воду лимон или розовое масло в надежде скрыть запах перед прислугой? И теперь то же самое делал для нее кто-то другой, но не для того, чтоб скрыть последствия ночной попойки, а чтобы умерить похмелье.
Эмили не требовалось повторять дважды. Кисловатая прохлада действительно на мгновение перебила мерзкий привкус во рту, даровав призрачное, но столь необходимое ощущение свежести. Вода смыла следы ночного кутежа, подарила облегчение, но не умерила стыд.
Убедившись, что миссис Эттвуд готова принять доктора, Сьюзи бесшумно удалилась. Возвращаясь в сопровождении пожилого мужчины – того самого, что фигурировал в ее смутных воспоминаниях и действительно оказался доктором – она на мгновение задержалась у входа в спальню, пропуская его вперед. И в этот миг Эмили сквозь дверной проем увидела его.
Он выглядел едва ли лучше, чем она сама. Обычно безупречно опрятный – будь то в строгом сюртуке для поездок в Сити или в вызывающе дорогом фраке для светских приемов – сейчас он был неузнаваем. Рыжие волосы беспорядочными прядями выбивались из небрежно собранного хвоста, сорочка с закатанными до локтей рукавами была мятая и явно несвежая, темные брюки покрылись заломами, а на сапогах застыли грязные разводы. Но даже так он держался с куда большим достоинством, чем она сама.
Джозеф застыл в дверях статуей, не делая попыток войти, словно не желая переступить невидимую преграду, и смотрел на жену. Когда их взгляды встретились, Эмили почувствовала, как леденеет кровь.
В его глазах она увидела пустоту. Она ожидала встретить отвращение, ярость, гнев … хоть что-то, но они не выражали ничего, как будто Джозеф действительно превратился в кусок мрамора, перестав быть живым человеком. На его обычно столь выразительном лице эта застывшая, безжизненная маска смотрелась зловеще и неестественно. И не сулила ничего хорошего.
Он смотрел на супругу секунду или две, длившиеся вечность. Затем, не проронив ни звука, не изменившись в лице, он сделал один бесшумный шаг назад, вглубь коридора, и плотно притворил за собой дверь.
Глава 5: Утром. (2)
В комнате остались Эмили, Сьюзи и доктор Мэтьюз. Тот примостил свой потертый кожаный саквояж на небольшой прикроватный столик из темного дерева и тяжело опустился на стул, который Сьюзи заранее предусмотрительно поставила для осмотра.
С его появлением комната, казалось, наполнилась запахом камфоры и старой кожи, а атмосфера стала деловито отстраненной. И даже потрескивающие в камине поленья не наполняли ее уютом и теплом.
Эмили, поймав его профессиональный, оценивающий взгляд, с трудом подавила желание натянуть одеяло до подбородка.
– Ну-с, миссис Эттвуд, – его голос был низким и на удивление мягким, но в этой мягкости чувствовалась сталь. – Меня зовут доктор Мэтьюз. Ваш супруг вчера вечером был весьма... настойчив, чтобы я взял вас под свое наблюдение.
Он принялся неторопливо вытирать очки носовым платком, и его взгляд без стекол казался усталым и немного рассеянным.
– Я имел честь знать вашу покойную матушку, леди Крэмби. Прекраснейшая женщина. А вас я видел несколько раз, когда вы были совсем юной барышней – резвились в саду с куклами. Времена, увы, неумолимы.
Он замолчал, и его пальцы замерли вокруг дужек очков, словно пытаясь ухватиться за ускользающий образ из прошлого. Взгляд, устремленный в окно, где медленно кружились снежинки и на миг выглянуло зимнее солнце, стал мягким и рассеянным. В эти несколько мгновений он и впрямь напоминал доброго деревенского дедушку, готового достать из кармана леденец для внука.
Но иллюзия длилась недолго. Резким, отработанным движением он водрузил очки на переносицу, и тень ностальгии рассеялась, как дым. Мягкие складки вокруг глаз напряглись, взгляд снова стал острым и внимательным, а губы собрались в сосредоточенную тонкую линию. Движения вновь приобрели твердость и лаконичность. Добродушный старик исчез, уступив место строгому доктору, который не потерпит капризов своих пациентов.
– Что ж, простите мечтательность старику, миссис Эттвуд, – мягко сказал он, что теперь совсем уж не вязалось с его педантичным обликом, – Доживете до моих лет – тоже будете греться воспоминаниями, как у камина.
Он провел рукой по лицу, окончательно стряхивая остатки далеких образов.
– Но нельзя постоянно греться прошлым. Нужно возвращаться и в настоящее. Отныне ваше здоровье – моя прямая ответственность. Вы будете соблюдать режим, принимать лекарства и следовать всем предписаниям.
Доктор с почти отеческой теплотой посмотрел на сиделку, молча стоящую рядом и внимательно прислушивающуюся к каждому его слову.
– Сьюзи, – произнес он мягко, – я полагаюсь на вас в этом полностью. Вы знаете, как я трепетно отношусь к здоровью своих пациентов.
Затем он перевел взгляд на Эмили, и тот снова приобрел непроницаемо-строгое выражение.
– И ваш супруг, миссис Эттвуд, солидарен со мной в этом вопросе. Он очень обеспокоен состоянием вашего здоровья. И будьте уверены, мы оба хотим, чтобы вы поскорее поднялись на ноги.
Эмили готова была с ним поспорить. Еще четверть часа назад взгляд ее мужа не выражал ничего, кроме холодного равнодушия. Она могла бы поклясться, что ему все равно, жива она или при смерти.
– Обеспокоен? – горько вырвалось у нее, прежде чем она успела обдумать слова. – Простите, доктор, но вы заблуждаетесь.
Доктор Мэтьюз вздохнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.
– Внешность обманчива, миссис Эттвуд. Вы еще очень молоды и не понимаете: иногда самое сильное беспокойство и самая острая боль прячутся за равнодушием. Но не будем об этом. – он помолчал, но через несколько мгновений деловито щелкнул замком своего саквояжа, – Позвольте мне осмотреть вас.
Пожилой врач достал отполированную долгими годами использования деревянную трубочку – стетоскоп, как он назвал его. При виде незнакомого инструмента Эмили охватили смешанные чувства стыда и смирения одновременно.
– Сьюзи, помогите миссис Эттвуд приподняться и приготовьтесь записывать, – распорядился доктор, разглядывая свою пациентку.
Пока сиделка аккуратно поправляла подушки, Эмили отрешенно смотрела в окно, стараясь не думать о предстоящем осмотре. В ней все еще крепло убеждение, внушенное с самого детства, что это отвратительная неприличная процедура. Почти так же недопустимо, как раздеться перед собственным мужем.
И потребовалось приложить некоторые усилия, чтоб не воспротивиться этому. Но доктор к счастью не заставлял снять сорочку, по-видимому заметив легкий румянец, проступивший на щеках у девушки, и правильно истолковав ее смущение.
Он прислонил холодную деревянную трубочку к ее спине, и Эмили невольно вздрогнула.
– Глубоко вдохните... Теперь задержите дыхание... Снова, – команды доктора звучали четко, пока он перемещал стетоскоп по ее спине, внимательно прислушиваясь.
Затем его пальцы принялись осторожно, но настойчиво прощупывать живот через ткань сорочки, нажимая в разных местах. Эмили показалось это совсем уж неуместным, почти вульгарным, но она продолжала бороться с подступающей дурнотой и не нашла в себе сил воспрепятствовать этим манипуляциям.
– Здесь болит? А здесь? – спрашивал он, и Эмили лишь молча качала головой, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу.
Доктор сделал несколько пометок на листке бумаги, что-то вполголоса проговорил сиделке, затем попросил девушку высунуть язык, внимательно его осмотрел, после чего проверил реакцию зрачков на свет, поднеся к ее лицу зажженную свечу.
– Организм сильно ослаблен, – наконец заключил он, отодвигаясь. – Налицо нервное истощение. Но я не вижу ничего, что могло бы представлять серьезную угрозу вашей жизни. Все поправимо.
Он аккуратно взял ее руки, внимательно рассматривая круглые ранки на запястьях, оставшиеся от пиявок.
– Сьюзи, – обратился он к сиделке, – обработайте их отваром коры дуба, как делала это ваша тетушка. И приготовьте компресс с лавандовой водой – это снимет воспаление. По вечерам давайте по три капли валерианы для крепкого сна. Ничего жирного и соленого. Лучше всего легкий бульон – он быстрее восстановит силы. А позже, когда миссис Эттвуд окрепнет, – прогулки на улице.
Доктор снова повернулся к Эмили, и в его взгляде читалась не осуждение, а озабоченность.
– Должен вам сказать, что с этого дня до полного выздоровления вам противопоказан любой алкоголь. Ни капли вина, ни глотка бренди, ничего, чем вы успокаивали нервы в последние дни, – он снял очки с переносицы и принялся их протирать, хотя в этом не было никакой нужды, – Не знаю, что толкнуло вас на этот путь, но способ вы выбрали наихудший.
Он снова надел очки, и его взгляд стал особенно проницательным.
– Мистер Эттвуд в общих чертах описал мне ситуацию. Поверьте, за долгие годы я видел множество джентльменов, топивших в бутылке свои неудачи, и леди, искавших утешения в хересе после семейных драм. Никому из них это не помогло. Напротив – вино лишь усугубляло их беды, превращая временные трудности в непоправимые катастрофы.
Эмили стыдливо опустила взгляд. Теперь утром, когда хмель почти выветрился и возвращалась способность мыслить здраво, ее собственное поведение представлялось ей недостойным. Чувство вины, подогретое обрывочными воспоминаниями, разрывало сердце на части. К счастью, доктор не стал продолжать нравоучения.
– Сьюзи, – переведя взгляд на сиделку, сказал он уже совсем другим, деловым тоном, – сегодня я пришлю с посыльным травяной сбор. Приготовьте из него отвар и давайте миссис Эттвуд дважды в день: утром и перед сном.
Девушка молча кивнула, в очередной раз делая пометку на листе, который почти не выпускала из рук весь осмотр.
– Ну, что ж, миссис Эттвуд, – доктор Мэтьюз снова обратился к своей пациентке, собирая инструменты, – на этом наш осмотр закончен. Я буду у вас завтра в это же время. – Он повернулся к сиделке, и в его голосе прозвучала привычная деловитость, – Сьюзи, проследите, чтобы миссис Эттвуд была готова принять меня завтра.
Эмили молча наблюдала, как пожилой врач захлопнул свой саквояж и покинул комнату. На этом ее силы закончились. Она безвольно опустилась на подушки, сраженная физической и душевной усталостью. Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в тяжелый сон, как Сьюзи, чуть слышно шелестя платьем, подошла к ее кровати и осторожно протянула чашку с каким-то горьковатым, терпким отваром.
Глава 5: Утром. (3)
Дни потянулись однообразной вереницей, сливаясь в череду одинаковых утренних процедур, дневного отдыха и горьких микстур. Разнообразие вносили лишь посещения доктора Мэтьюза.
Сначала он появлялся каждый день с неизменным саквояжем, от которого пахло потертой кожей и горьковатыми травами. Он выслушивал ее дыхание, проверял пульс и задавал свои вопросы. Постепенно визиты становились все короче, превратившись скорей в дежурные осмотры, длившиеся едва ли треть часа, и становились все реже. Теперь он посещал ее не чаще раза в несколько дней.
Все эти дни Эмили много спала, ее кормили питательными бульонами и легкими пудингами, которые Сьюзи приносила с такой регулярностью, что можно было сверять часы. Она была окружена ее неустанной заботой. По утрам она помогала ей переодеваться и умываться, вечерами – готовила постель ко сну, днем, если только девушка хотела, негромко читала.
Понемногу телесная слабость отступала, щеки приобрели легкий румянец и приятную округлость, возвращались силы. В последний свой визит доктор Мэтьюз, довольный тем, как обстоят дела, даже разрешил ей недолгие прогулки в окрестностях – когда установится подходящая погода. Пока же Эмили не решалась на этот моцион, не чувствуя себя достаточно окрепшей.
Возможно, если бы Джозеф переборол свою холодную отстраненность и хотя бы изредка навещал жену, ее восстановление пошло бы еще стремительнее. И, разумеется, предложи он свою компанию при этих рекомендованных доктором прогулках, она бы нашла в себе в силы пойти с ним, пусть даже за окном была бы снежная буря. Но он упрямо игнорировал существование супруги, чем вгонял ее в еще большее отчаяние.
Незримой тенью он постоянно присутствовал в ее жизни. Жарко натопленная комната, где теперь не приходилось просыпаться ночами от холода; вкусная, хоть и приготовленная без изысков еда; новые простыни из мягчайшего полотна – вот далеко не полные свидетельства его постоянной заботы о ее благополучии. С его появлением дом действительно обрел деятельного хозяина. И Эмили мучилась стыдом, вспоминая, что не смогла добиться здесь того же, хотя именно ее семья владела поместьем долгие годы.
Это молчаливое попечение, лишенное малейшего человеческого тепла, изматывало куда больше, чем открытая неприязнь. Она терялась в догадках, гадая о причинах его поведения и в конце концов решила, что, однажды увидев ее в столь отвратительном состоянии, Джозеф не может побороть отвращения при виде нее и единственно исполняет свой долг как мужа, не находя в этом никакого удовольствия.
Каждый день она робко спрашивала у Сьюзи, приносившей ей завтрак, о муже. Но неизменно слышала одно и то же:
– Мистер Эттвуд очень занят, миссис Эттвуд.
В такие минуты очень хотелось вернуться к прежним привычкам. Прокрасться пока никто не видит к кабинету отца и раздобыть вожделенную бутыль с портвейном. Она точно знала, что там осталась одна, спрятанная в пыльном секретере от всего света мусором и желтоватыми листками бумаги.
Но только неизменное присутствие сиделки, а также опасения, что о ее дурном поведении будет доложено мужу, или, не приведи Господь, тот сам воочию увидит последствия ее слабости, останавливали ее эскападу. Мысль о том, чтобы снова встретить его взгляд, полный того же ледяного разочарования, что и в тот памятный день, когда он вызвал врача, была невыносима. Этот страх оказывался сильнее любой тяги к выпивке.
Несколько раз, погружаясь в дневную дремоту под влиянием успокоительных микстур, ей чудилось, будто в полумраке комнаты возникает его худощавая, рыжеволосая фигура. Она ощущала легкое прикосновение к руке, слышала обрывки нежных слов, которые он, казалось, шептал ей, и даже чувствовала мимолетное, почти невесомое прикосновение его губ к своему лбу.
Но всякий раз, когда сознание прояснялось, она обнаруживала себя в полном одиночестве, и никогда не могла быть уверена – было ли это обрывками сна, порожденными ее страстным желанием примирения, или же он действительно навещал ее, не желая выдавать своего присутствия.
Последнее предположение казалось нелепым. Что могло быть естественнее для мужа, решившего провести время у кровати больной жены? Зачем тогда скрываться?
Поступок казался лишенным смысла, а потому Эмили окончательно убедила себя, что его посещения – не более чем плод ее воспаленного воображения, порожденного одиночеством и тоской.
Неизвестно, сколько бы еще продлилось это тягостное отчуждение, если бы однажды утром Сьюзи, вместо того чтобы поставить перед ней привычный поднос с завтраком, не произнесла тихо, но четко:
– Мистер Эттвуд просил передать, что будет ждать вас в малой гостиной, если только вы пожелаете разделить с ним завтрак.
Глава 6: Под одной крышей.
Эмили на миг потеряла способность дышать. Она уж и не думала, что муж пошлет за ней.
– Он действительно ждет меня? – на выдохе спросила она, боясь, что воображение и надежда сыграли с ней злую шутку.
– Да, миссис Эттвуд, – мягко ответила Сьюзи и подошла к окну, желая приоткрыть его и впустить немного свежего воздуха в натопленную комнату.
Эмили в который уже раз пожалела, что сиделка не отличалась разговорчивостью. Любая другая уже фонтанировала бы подробностями и домыслами, но только не Сьюзи. И хоть саму Эмили легкомысленная болтовня порядком раздражала, сейчас она бы все отдала за каждую казавшуюся лишней деталь.
– Передай ему пожалуйста, что я спущусь.
– Хорошо, миссис Эттвуд, – скупо кивнула Сьюзи, – Помочь вам одеться?
– Да, пожалуйста.
Она выбрала темно-синее, почти черное платье. Одно из самых аскетичных в ее гардеробе. В нем она была похожа скорей на гувернантку, чем на дочь маркиза или супругу преуспевающего фабриканта. Джозеф его порядком недолюбливал, не понимая, для каких целей вообще предназначены подобные наряды.
Но остальные платья отличались более ярким, жизнерадостным кроем и только добавили бы ее и без того истощенному виду болезненности. Кроме того, оно было самым закрытым и хоть немного скрадывало нездоровую худобу и позволяло спрятать изуродованные кровопусканием руки и острые, выпирающие ключицы.
Самый простой, исключающий любую мысль о легкомыслии или прежних пороках пучок завершил образ скромной, не привлекающей внимание гувернантки или компаньонки. Она бросила на себя взгляд в зеркало и увидела молодую, очень бледную девушку с тусклыми, темными волосами. И хоть ее отражение уже не напоминало пропойцу с одутловатым лицом, до цветущей молодой женщины ей было также далеко. Решив, что лучше, чем сейчас, она выглядеть все равно не сумеет и даже не стоит прикладывать к этому усилий, Эмили в сопровождении сиделки спустилась вниз.
Еще на лестнице до нее донеслись сводящие с ума, аппетитные запахи свежего хлеба и яблочного пирога, щедро приправленного корицей. Подобные ароматы не разносились в этом доме давно, а уж корица была слишком дорога для их семейства.
Что ж, по крайней мере Джозеф остался верен себе и не собирался экономить на том, что считал необходимым.
Эмили остановилась у двери в столовую, внезапно охваченная нервозностью. Ладони вмиг стали влажными, и она судорожно обтерла их о темную ткань платья, мысленно ругая себя за это проявление волнение.
– Миссис Эттвуд, вам нехорошо? – заметила Сьюзи ее волнение, – Может быть нам стоит подняться в комнату?
– Нет, нет, все в порядке, – противореча своим словам, нервно ответила Эмили.
Глубоко вздохнув, борясь с собственными демонами, она приоткрыла тяжелую дубовую дверь и вошла в маленькую столовую.
В ее детстве эта комната служила для рукоделия и чтений. Ее мать частенько проводила здесь вечера, увлеченная вышивкой или чтением, а Эмили играла рядом, прислушиваясь к стуку спиц, шуршанию ниток или монотонному, скучному голосу компаньонки, читающей Библию.
Но теперь Джозеф переоборудовал ее для таких вот приемов еды тесным кругом. Места здесь хватало едва ли для десятка человек и большую часть пространства занимал стол, застеленный белоснежной скатертью, сервированный простым, но изящным сервизом с единственной золотой каймой по краю. Таким, какой могла бы выбрать скорее она сама, нежели ее муж.
Стараниями Лин поместье наполнялось вызывающими, вульгарными вещицами. Столы были застелены прежде таким же аляповатым столовым бельем, как и в Лондонском доме Джозефа, посуда была расписана отвратительными рисунками всех цветов радуги, а каминные полки украшали фарфоровые уродцы. А потому Эмили, не успев обойти весь дом, поразилась переменам, произошедшим хотя бы здесь.
Кто мог выбрать все эти, претендующие на элегантность и изящный вкус вещи? Сам Джозеф ни за что не купил бы настолько простые и дешевые на его взгляд предметы. На мгновение она ощутила укол ревности, но отогнала от себя глупую мысль. Вот уж точно не время предаваться нелепым подозрениям.
Супруг стоял к ней спиной, заложив руки за спину в совершенно не свойственной ему прежнему позе. Он рассматривал пламя в камине. В его облике появилось что-то новое, чего она не видела раньше.
В позе не было и тени той расслабленности, которая всегда отличала его. Он напоминал дельца, которому предстоит провести тяжелые переговоры, исход которых предугадать невозможно.
Услышав её шаги, он медленно обернулся. В его зеленых глазах на миг мелькнуло что-то, что Эмили не успела распознать. Лицо тут же приняло бесстрастное выражение, так не вязавшееся с его взрывным, эмоциональным темпераментом и живой мимикой.
– Я очень рад, Эмили, что вы смогли составить мне компанию, – с холодной отстраненностью, как он мог бы говорить с малозначимым деловым партнером, отозвался Джозеф.
Супруга смотрела на его лицо, пытаясь найти признаки этой радости, о которой он заявил, но не находила. По-видимому, желая приобщиться к высшему обществу, он в первую очередь перенял их худшие повадки – стал бездушным, черствым, чопорным сухарем.
Этот Джозеф был ей не знаком.
Он сделал приглашающий жест в сторону стола, где дымился чай и на тарелках лежали всевозможные яства, а в центре, как венец искусства кухарки, на огромном блюде лежал тот самый пирог, источавший вокруг себя умопомрачительный аромат яблок и корицы.
– Прошу, присаживайтесь. Сьюзи заверила меня, что к вам вернулись не только силы, но и аппетит. – с той же самой безукоризненной холодной вежливостью, что он продемонстрировал ранее, обратился к ней муж.
Вот только в этот самый момент Эмили почувствовала, что не готова проглотить ни кусочка.
Каким-то неуловимым взмахом руки он отпустил стоявшего у двери, незнакомого ей лакея, тем самым оставляя их наедине. И это подтвердило зародившиеся подозрения, что завтрак лишь предлог, чтоб обсудить действительно серьезные вещи.
Он сам отодвинул стул, помогая Эмили сесть. В иных обстоятельствах ее бы только обрадовала подобная предусмотрительность, но от его фигуры повеяло таким холодом, что девушка невольно зябко передернула плечами, ее руки мелко задрожали. По-своему истолковав ее реакцию, Джозеф подошел к камину и собственноручно, не вызывая лакея, подбросил в огонь еще одно полено. Пламя на миг стало тусклее, выбросив сноп искр, но вскоре разгорелось ярче.
