Текст книги "Не нищая жена (СИ)"
Автор книги: Денни Смит
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 42 страниц)
– В моем возрасте, доктор, – парировала вдова, не поворачивая головы, – я могу позволить себе то, что нельзя в молодости. Например, не слушать глупых советов.
Вокруг раздался взрыв смеха. Миссис Палмер закашлялась, прикрывая рот платком. Эмили не удержалась от улыбки.
– Доктор, вы только подливаете масла в огонь, – заметила она тихо, когда смех начал стихать.
– А я и не против, – ответил Мэтьюз, поправляя очки. – Пусть старая перечница знает, что за ней наблюдают. Может, хоть из вредности начнет слушаться.
– Вряд ли, – усмехнулась Эмили. – Вы же ее знаете.
– Знаю, – вздохнул доктор и направился к дому.
Глава 8: Ярмарка в Крэмби-Холле. (4)
Тем временем к Эмили начали подходить другие гости. Сначала миссис Грэхэм, которая, несмотря на ревматизм, все же нашла в себе силы выбраться из дома. Она опиралась на трость, с другой стороны ее поддерживала племянница, приехавшая погостить, – тощая девица в розовом платье, о приезде которой Эмили слышала, но которую видела впервые.
– Не могла пропустить такое событие, милочка, – прошамкала миссис Грэхэм, с трудом передвигая ноги. Каждый шаг давался ей с заметным усилием, но в глазах горело любопытство. – Хоть и страдаю. Но долг, знаете ли, превыше всего. Мы с Лидди без устали вязали воротнички. Не для себя, конечно. А чтоб хоть как-то помочь несчастным крошкам.
Потом подтянулись еще несколько соседей, которых Эмили знала, но не слишком хорошо: чета Брендон – молчаливые, погруженные в себя супруги; мистер Барроу, вечно жаловавшийся на налоги и державший руку на жилетном кармане так, будто боялся, что у него вот-вот вытащат последний шиллинг; и старый полковник Хейворд, прямой, как струна, с огромными пышными, лихо закрученными усами и черной тростью, которую таскал везде скорей из щегольства, чем по необходимости.
К ним же, слегка запыхавшись, присоединился мистер Пендлтон – дряхлый старичок с огромным слуховым рожком, который он то и дело подносил то к одному уху, то к другому, с неизменным выражением крайнего недоумения на морщинистом лице. Говорили, что ему уже далеко за восемьдесят и что он ничего не слышит лет двадцать, но упрямо отказывается признавать это.
– А яблоки-то в этом году, – завел разговор мистер Барроу, потирая руки с видом человека, который вот-вот сообщит нечто необычайно важное, – невиданные! У меня в саду ветки гнутся до самой земли. Миссис Энслоу, говорят, специально ярмарку перенесла, чтобы пироги с новым урожаем печь. Вот что значит предусмотрительность!
– И правильно сделала, – поддержала миссис Брендон, поправляя шляпку. – В прошлом году яблоки были кислые, несъедобные. А в этом – сладкие, как мед. Я таких давно не пробовала.
– А у нас груши в этом году удались, – продолжал мистер Барроу, явно желая перещеголять соседей. – Такие сочные, что сок течет, стоит только дотронуться. Я уже подумываю, не поставить ли собственную давильню. Сидр из таких получится – пальчики оближешь.
Мистер Пендлтон, который до этого момента с недоумением переводил взгляд с одного говорящего на другого, наконец поднес слуховой рожок к уху и громко, на всю ярмарку, осведомился:
– Что? Груши? Какие еще груши? Я ничего не говорил про груши. Я говорил про вишню. У меня в этом году вишня – загляденье. Вот только птицы все склевали. Такая огромная стая. А сливы совсем плохи, – он махнул рукой, – кислые.
Он говорил громко, с той безапелляционной уверенностью, которая свойственна людям, не слышащим ни себя, ни других. И, судя по всему, нисколько не нуждался в собеседниках.
Никто не ответил. Гости привычно отводили глаза – у каждого давно выработался свой способ не замечать Пендлтона. Кто-то начинал изучать лоток с лентами, кто-то вдруг поспешил налить себе лимонад.
Эмили растерялась. Она еще не научилась этому искусству и теперь беспомощно смотрела на старика, не зная, что делать.
Миссис Энслоу, стоявшая неподалеку с неизменным лорнетом, фыркнула и, не повышая голоса, произнесла:
– Пендлтон, вас никто не спрашивал про вишню. И про сливы – тоже. И про птиц. Если вы не в силах поддержать светскую беседу, сделайте милость – помолчите и ешьте кекс.
Мистер Пендлтон, который из всей этой тирады расслышал, кажется, только последнее слово, просиял:
– Ах, кексы! Это другое дело. Я как раз хотел попробовать. А яблочные пироги будут? – задал он вопрос, ни к кому конкретно не обращаясь и счастливый направился к палатке миссис Биркин, оставив Эмили в полном недоумении.
– Груши – это хорошо, – кивнул полковник Хейворд, возвращая разговор в прежнее русло. – Но яблоки – это традиция. Англия, знаете ли, держится на яблоках. Не на грушах, не на сливах, а на яблоках. Миссис Эттвуд, будут ли яблочные пироги? Или нам придется довольствоваться одними кексами?
– Да, полковник. Разумеется, – в который уже раз терпеливо проговаривала Эмили, чувствуя, как усталость медленно, но верно наваливается на плечи. – Миссис Биркин в них всю душу вложила. Они будут чуть позже. А пока вы можете угоститься кексами. Они ничуть не хуже. По рецепту моей матушки.
– О, леди Крэмби всегда славилась своей выпечкой, – проговорила миссис Брендон, – Вам удалось найти ее кулинарную книгу?
– Да, – Эмили чуть улыбнулась, вспомнив пожелтевшие страницы с выцветшими чернилами. – Совершенно случайно. Она лежала на чердаке среди старых бумаг.
– Надеюсь, вы будете устраивать такие же чаепития, как и ваша матушка, – с искренней теплотой добавила миссис Брендон. – Мы все скучаем по этим вечерам.
Эмили неопределенно кивнула, давая понять, что подумает об этом позже, и обвела внимательным взглядом приезжавших на ярмарку – пеструю толпу, мелькание нарядных платьев и строгих сюртуков, детвору, снующую между ног взрослых с леденцами и пряниками в руках, – и вдруг увидела сэра Альберта.
Он стоял у дальней палатки, в тени старого вяза, и смотрел на нее. Его лицо было бледным, глаза – холодными, а взгляд – колючим. Он не пытался приблизиться. По крайней мере пока. Просто стоял и ждал, делал вид, что рассматривает какие-то кружева на соседнем лотке, неторопливо поправлял манжеты, одергивал сюртук, но в действительности все это время не сводил с нее внимательного, пристального взгляда. Каждое его движение было выверенным, каждое – частью тщательно продуманного спектакля.
Увидев, что она смотрит на него, он чуть заметно, едва уловимо поклонился – так, что со стороны это можно было принять за случайное движение, легкое подергивание головы, не более. Но Эмили видела: поклон был адресован именно ей.
Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то в его неподвижности, в этом терпеливом, выжидающем спокойствии было не так. Ей стало жутковато.
Почему раньше она не видела его с этой стороны? Он всегда был таким?
Она не кивнула в ответ. Не улыбнулась. Сделала вид, что не заметила, и просто отвела взгляд, посмотрев в противоположную сторону – туда, где миссис Биркин раскладывала на блюде румяные кексы перед мистером Пендлтоном и подливала ему чай, а двое слуг спорили о чем-то вполголоса, размахивая руками.
– А как мистер Эттвуд? – отвлекла ее миссис Грэхэм, понижая голос до траурного, почти патетического шепота, словно речь шла о покойнике, а не о живом человеке. – Мы все так переживали! Эта ужасная история с мостом… Говорят, он был при смерти?
– Поправляется, – ответила Эмили, – Доктор говорит, опасность миновала. Он собирается спуститься позже, на час-другой.
– А кто же пользует его? – не унималась миссис Грэхэм. – Я слышала, вы какого-то специалиста из Лондона выписали?
– Доктор Мэтьюз.
– Наш доктор Мэтьюз? – переспросила миссис Грэхэм с таким выражением, будто Эмили назвала имя давно почившего родственника. – Он же уже лет пять как не практикует. Совсем отошел от дел. Как вам удалось его уговорить?
– Мы смогли договориться, – уклончиво ответила она, вспоминая ту ночь, когда готова была пожертвовать своим наследством, всеми шахтами Джозефа, всеми лесами и полями Крэмби-Холла, лишь бы спасти его. А удалось сойтись всего лишь на новых зданиях в лечебнице в Мейдстоне, где практиковал его племянник. И то, обговаривалось это скорее как благодарность, а не плата за услуги.
Доктор оказался сговорчивее, чем можно было предположить.
– О, это чудесно! – воскликнула миссис Грэхэм, но тут же снова понизила голос до заговорщического шепота, – А что же случилось-то? Мы так и не поняли. Говорят, мост рухнул. Но он же старый был. Небось, гнилой совсем. Дожди, знаете ли, свое дело делают. Подмыли, и все тут. Такое часто бывает. В ту же ночь шел дождь?
– Лесной дух. Или вампир, – вставила племянница миссис Грэхэм, молчавшая прежде, которая, как выяснилось, тоже имела собственное мнение на этот счет и не собиралась его скрывать. Глаза ее при этом сделались круглыми, как блюдца, в них горел азарт. – Я слышала, у Холта на ферме овец режут. Не одного, не двух – целую отару! Пастухи видели тень. Высокую, черную, выше человеческого роста. Стояла посреди леса и смотрела. А потом исчезла. Прямо на глазах.
– Что за глупости, – поморщилась миссис Грэхэм.
– Это прямо как в книге, – не унималась Лидия, понижая голос до таинственного шепота. – В «Варни-вампире». Он тоже появлялся из ниоткуда и смотрел на девушек по ночам. Прямо в спальню мог заглянуть. В окно. Или... – она не договорила и густо покраснела.
– Лидди! – одернула ее миссис Грэхэм. – Сколько раз тебе говорить: не читай эту дрянь по ночам. Вообще никогда…
– Полноте, сударыня, – перебил ее мистер Дав, который подошел к ним, услышав обрывки разговора. Его круглое, лоснящееся лицо выражало крайнюю степень неодобрения. – Лесные духи, а тем более вампиры – это суеверие, недостойное просвещенных людей. Вы же не верите в эти сплетни? К тому же это противоречит Священному Писанию. А мост, скорее всего, просто сгнил. Ему, поди, лет сто. Еще бы он не рухнул при первом же серьезном дожде!
– А я слышала, – подала голос миссис Бэлфор, уже успевшая вернуться от мужа и сиявшая еще больше, чем прежде, – что конь испугался и понес. Вороной же, говорят, норовистый был, с характером. И мост не выдержал. Такое случается сплошь и рядом. Лошади – они ведь как люди: у каждой свой нрав.
Мистер Барроу, который стоял чуть поодаль и до этого момента лишь снисходительно улыбался, покачал головой с видом знатока, не терпящего возражений.
– Конь – животное умное, – изрек он весомо, поглаживая жилетный карман. – Если понес, значит, была причина. Просто так, от скуки, лошади не бесятся. Может, змею увидел? Или волка?
– В Кенте нет волков, – авторитетно заметил полковник Хейворд, подкручивая ус, сухо, с той безапелляционной уверенностью, которая приходит только с годами, проведенными на военной службе. – Их перевели еще при короле Георге. Я сам участвовал в нескольких облавах.
– А змеи… змеи есть, – неуверенно продолжил мистер Барроу, не желая сдаваться. – И некоторые из них – ядовитые. Очень даже ядовитые.
– Чтобы конь испугался змеи до такой степени, что понес на мост, – с сомнением покачал головой полковник, – сомнительно. Скорее уж, как говорит миссис Бэлфор, – норовистый конь. Такие бывают.
Та благодарно улыбнулась полковнику, что поддержал ее версию, и ушла куда-то дальше.
– А я все-таки думаю – это Варни-вампир, – упрямо повторила племянница миссис Грэхэм, но так тихо, что ее никто не услышал. По-видимому, она была бы совсем не прочь, чтоб подобное существо объявилось в их приходе и караулило под окнами ее спальни.
Эмили слушала эти разговоры, кивала, улыбалась, отвечала, что да, наверное, так и было, не отдавая предпочтение ни одной из версий, и вновь подумала о муже.
Джозеф продолжал вести себя странно. Эмили чувствовала: он что-то скрывает. Что-то, о чем не говорил ни ей, ни доктору. Возможно, он рассказал Томасу или Доналу, но те никогда не обсуждали это с ней, а разговорить их было невозможно. На ее же вопросы он неизменно отвечал одно и то же: он совершенно не помнит событий той ночи. Но при этих словах взгляд его становился жестким.
И Эмили оставалось лишь гадать, что же на самом деле произошло на том проклятом мосту.
Он действительно был старым. Эмили помнила его с детства – широкий, добротный, из толстых дубовых досок, с перилами, на которые можно было опереться и смотреть, как внизу бежит ручей. По нему ездили телеги с сеном, груженые возы с дровами, и ничего – держался. Выдерживал и ливни, и снегопады, и весенние паводки. Но стоило Джозефу проехать по нему одному темной ночью – рухнул.
Она украдкой взглянула туда, где стоял Ласселл.
Тот, как будто, почувствовав ее взгляд или отчаявшись, что она подойдет к нему сама, оторвался от палатки, у которой стоял прежде, и медленно, плавно двинулся в ее сторону. На его лице, как всегда, застыла легкая печальная улыбка, чуть прищуренные глаза – само сочувствие, сама учтивость, само благородство. Никто, даже самый придирчивый наблюдатель, не мог бы упрекнуть его ни в чем предосудительном.
Но Эмили напряглась.
Однако не успел Ласселл сделать и трех шагов, как его путь преградила миссис Бэлфор. Она возникла перед ним буквально из ниоткуда и с победным видом демонстрировала корзину, полную новых покупок – лент, кружев, перчаток и еще бог весть чего.
– Сэр Альберт! – воскликнула она с таким воодушевлением, будто не видела его целую вечность. – Как я рада вас видеть! Вы не поверите, я только что купила эти чудесные ленты. Посмотрите, какой оттенок! Это же настоящая находка!
Ласселл, застигнутый врасплох, вынужден был остановиться и изобразить интерес к ее покупкам. Его улыбка стала чуть шире, чуть терпеливее, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на досаду.
– Очаровательно, миссис Бэлфор, – процедил он сквозь зубы, косясь туда, где стояла Эмили. – У вас изящный вкус. Но я, право, не разбираюсь…
– Ах, бросьте! – Миссис Бэлфор уже разворачивала ленту, не замечая его нетерпения. – Вот этот голубой… он подойдет к моим глазам? Или лучше этот – зеленый? – она расправила другой лоскут ткани, – Эдвард говорит, что зеленый мне к лицу, но я не уверена… У вас такой безупречный вкус! Уверена, вы сможете мне помочь.
Ласселл открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент рядом, словно по волшебству, возник мистер Дав. Викарий сиял еще больше, чем миссис Бэлфор, и явно пребывал в приподнятом, даже несколько возбужденном настроении.
– Сэр Альберт! – воскликнул он, хватая баронета за локоть так решительно, будто собирался увести его на край света. – А я вас ищу! У нас тут небольшое затруднение с жеребьевкой. Не могли бы вы помочь? Всего на минуту! Честное слово, не дольше!
– Но я… – начал Ласселл, и в его голосе впервые проскользнуло тщательно скрываемое бешенство.
– Всего минуту! – повторил викарий и, не дожидаясь согласия, увлек баронета в сторону, к импровизированной сцене, где уже собралась небольшая толпа. Спастись от него не удавалось еще никому – если уж мистер Дав намечал жертву, та могла лишь покорно принять свою участь.
Миссис Бэлфор осталась с лентами в руках, растерянно моргая. Но уже через секунду пожала плечами, сунула покупки снова в корзину и поспешила дальше.
Эмили облегченно выдохнула.
Меньше всего ей сейчас хотелось вести с Ласселлом светскую беседу – любезно улыбаться, отвечать на его ничего не значащие вопросы, делать вид, что между ними ничего не было. Настолько не хотелось, что она была готова встать, уйти в дом и выйти оттуда только в сопровождении мужа.
Она перевела взгляд на флигель, где у фонтана уже поставили кресло, на котором лежал плед. Джозеф еще не вышел – доктор, должно быть, задержал его – но Эмили уже представила его там.
С ним она почувствует себя увереннее.
Глава 8: Ярмарка в Крэмби-Холле. (5)
Джозеф показался, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать припекать, но еще не успело раскалить воздух до полуденной духоты.
Эмили увидела его издалека. Он шел медленно, тяжело опираясь на Донала с одной стороны и на трость – с другой. Это была та самая трость, с которой он когда-то расхаживал по Лондону и постоянно вертел в руках, а в деревне тут же забросил за ненадобностью. Теперь, с грустью подумала Эмили, она станет его постоянной спутницей.
Донал осторожно усадил хозяина в кресло и поправил плед, укрывавший больную ногу. В такую жару он был не нужен, но Джозеф не желал, чтобы кто-то смотрел на его увечье. Закончив, ирландец замер за спиной хозяина, сложив руки на груди.
Джозеф был бледен до синевы – приход сюда дался ему тяжелее, чем он ожидал. Но, не взирая на боль, продолжал держаться прямо, с тем же ослиным упрямством, какое отличало его всегда. Место у фонтана было выбрано так, чтобы ему было видно почти все, но сам он оставался в стороне от толчеи.
– Боже правый, дорогая, – миссис Палмер подошла к Эмили и шепнула ей на ухо. – Ваш муж уверен, что ему следовало спускаться? Простите, но выглядит он так, будто вернулся с того света. И то лишь по тому, что им побрезговали.
– Знаю, миссис Палмер, – вздохнула Эмили, – удержать его в комнате не было ни единой возможности. Доктор Мэтьюз был не в восторге, но Джозеф и слушать не стал. Только не вздумайте намекнуть ему об этом. Он никогда не простит вам жалости.
– Ох, уж эти мужчины, – фыркнула миссис Палмер, – никогда не покажут своей слабости. А кто это рядом с ним? Не видела его прежде.
– Ирландец-боксер. Он прибыл несколько дней назад.
– Какой странный выбор… для сиделки.
– Он, – Эмили замялась, – телохранитель. Прибыл несколько дней назад.
– Телохранитель? Боже правый, – повторила миссис Палмер, прикрывая рот рукой в изумлении, и продолжила, понижая голос до еле слышного шепота, – зачем вашему мужу понадобился телохранитель? Это падение с моста… все не так просто, да?
– Я задаю себе тот же вопрос, – тихо ответила Эмили.
– Конкуренты, – задумчиво произнесла вдова, – Должно быть, конкуренты. Достаточно опасные, чтобы нанимать охрану.
– Возможно, – не стала отрицать Эмили, – только, ради Бога, не говорите никому. В конце концов, мы ничего не знаем наверняка.
Миссис Палмер посмотрела на нее с легкой обидой.
– Дорогая, я, конечно, люблю сплетни, но не настолько. К тому же, – она усмехнулась уголком губ, – я не столь бестактна, как хочу казаться. И уж точно не настолько глупа.
Джозеф тем временем окидывал двор хозяйским взглядом. Несколько гостей уже заметили его и зашептались, поглядывая в сторону фонтана, но подходить не решались – то ли не были уверены, что он в состоянии разговаривать, то ли грозная фигура Донала удерживала их на почтительном расстоянии.
– Трусы, – проворчал Джозеф, когда Эмили подошла к нему. – Стоят и пялятся как на ярмарочного уродца. Неужели я похож на привидение?
Вблизи он выглядел совсем скверно. От прежнего загара не осталось и следа – лицо стало бледным, с нездоровым, землистым оттенком. Левая рука, сжимавшая трость, чуть подрагивала от напряжения.
– Ты похож на человека, которому следовало остаться в постели, – уклончиво ответила она, поправляя плед. – Доктор сказал…
– Доктор сказал… – прошипел он, передразнивая, скривился от вспышки боли, и замолчал. – Да пропади он пропадом, твой доктор! Я не сдвинусь с места! – взорвался он, когда самая острая вспышка боли прошла, оставив после себя липкий холодок на лбу.
Эмили удивленно подняла бровь, но смолчала.
– Миссис Энслоу здесь? – спросил он чуть погодя, когда дыхание выровнялось.
– Да. У палатки с пирогами, – ответила Эмили и добавила, чтобы развлечь, – Она уже поругалась с викарием и с доктором.
– С доктором? – вымучено усмехнулся Джозеф, – Бедный Мэтьюз. Он хоть жив?
– Жив. И даже не слишком помят.
– Ну и ладно, – буркнул он и откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза. Эмили заметила, как его пальцы все еще сжимают трость – даже в попытке расслабиться он не отпускал ее.
Он так и сидел с закрытыми глазами, и Эмили уже было показалось, что он задремал. Но когда она сделала шаг, собираясь отойти, он произнес тихо, не открывая глаз.
– Не уходи. Посиди со мной.
Эмили оглянулась на толпу гостей – там, кажется, все было спокойно. От палатки миссис Биркин тянулся сводящий с ума запах печеного яблока и корицы. Кухарка только начала раскладывать пироги, которых так ждали гости, и теперь подбоченившись препиралась о чем-то с миссис Энслоу. Вдова, угрожающе вооружившись лорнетом, цедила что-то с ледяной вежливостью, но с того расстояния, где стояли супруги, расслышать слова было невозможно. Викарий куда-то увлек сэра Альберта – их было не видно – а миссис Палмер с подозрительным интересом разглядывала Донала. Все шло своим чередом, явно не требуя присутствия хозяйки.
– Конечно, – ответила Эмили и присела на край скамьи рядом с креслом мужа, – Не жарко? Может быть тебе принести лимонада?
– Прекрати вести себя как нянька, – отрезал Джозеф, так и не открыв глаза, и скривился от новой вспышки боли.
Эмили поморщилась, на секунду почувствовав укол обиды, но быстро взяла себя в руки.
– Ты сегодня будешь грубить или все-таки сделаешь над собой усилие и попытаешься быть вежливым? – растянула она губы в улыбке, тем не менее не удержавшись от шпильки.
Джозеф наконец открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на раскаяние. Он хотел уже ответить, но в этот момент к ним направилась миссис Энслоу. Она шла решительно, опираясь на трость.
– Не вставайте, – бросила она, еще не дойдя, как будто Джозеф мог это сделать. – Выглядите вы отвратительно. Но хотя бы живы.
Он проворчал:
– Миссис Энслоу, вы – само очарование.
– Надеюсь, вы не ожидали услышать от меня глупых любезностей. Я была бы очень разочарована, – она перевела взгляд на Эмили. – Ваша миссис Биркин, кажется, полагает, что яблочный пирог, который все мы прождали столько времени, следует оберегать как фамильную ценность. Таких крошечных кусков я в жизни своей не видела.
– Я переговорю с ней, – мягко ответила Эмили, в тайне радуясь, что вдова прервала ее беседу с мужем. Тот, кажется, изо всех сил старался поссориться.
– Да уж, сделайте милость, – сухо сказала вдова, – А в остальном – ярмарка не так плоха, как могла бы. Вам не удалось ее загубить. На следующий год учтете нынешние ошибки.
– На следующий год? – опешила Эмили.
– Да, – Миссис Энслоу посмотрела на нее поверх лорнета, – леди Крэмби всегда задавала светский тон этому приходу. Неужели вы думали, что вас это минует?
Эмили выдержала ее взгляд. Возможно, еще пару недель назад она бы растерялась, опустила глаза, пробормотала что-то невнятное. Но миссис Энслоу не стала бы предлагать того, в чем была не уверена. Если уж она заговорила о следующем годе – значит, ярмарка удалась. И Эмили это понимала.
– Хорошо, – ответила она твердо. – В следующем году я учту все, что заметила сегодня. И кое-что изменю.
– Только поставьте меня в известность, милочка, – добавила она, прищурившись, как будто заранее считала все изменения безнадежными, и развернувшись, направилась обратно, коротко бросив вместо прощания, – – А то знаю я эти нововведения. Обычно выходит хуже, чем было.
– Поздравляю, – процедил Джозеф сквозь зубы, не открывая глаз. – Ты только что получила благословение старой перечницы. Дорогого стоит. – он хотел добавить что-то еще, но вместо этого глухо выругался и стиснул трость.
– Джозеф, может быть принести тебе лауданум?
– Ах, ну конечно, – огрызнулся он. – Ты бы предпочла, чтобы я заснул и не путался под ногами, выставляя себя посмешищем.
– Ладно, – она покачала головой, поднимаясь, – Я, пожалуй, пойду. Ты зол, тебе больно, и ты ищешь, с кем бы поругаться. Я это понимаю, но не дам тебе такого удовольствия, – она перевела взгляд на ирландца. – Донал, присмотрите за хозяином. Если станет хуже – зовите.
Эмили развернулась и не спеша пошла в сторону гостей и палаток. Джозеф наблюдал, как она уходит, со смесью раздражения и грусти. Ему следовало не забывать, что жена изменилась, но чертовы боль и солнце выжгли из него все человеческое.
Он окинул мутным взглядом ярмарку. Было жарко. Невыносимо, душно, до липкой испарины на спине. Должно быть, именно так себя чувствовал чертов яблочный пирог в духовке, когда его пекла мссис Биркин.
Солнце било в глаза, плед кололся, нога ныла тупой, пульсирующей болью, и даже трость, на которую он опирался, казалась сейчас бесполезной и тяжелой.
Музыканты из Мейдстона, которых он же сам и нанял, фальшивили так нещадно, что хотелось запустить в них чем-нибудь тяжелым. Но, похоже, это нервировало только его одного. Все остальные – эти нарядные, беззаботные люди с их глупыми улыбками – делали вид, что слушают, или вовсе не замечали фальши. Это бесило еще больше.
Бесили и сами люди. Все, кто собрался здесь. Их голоса, их смех, их любопытные взгляды, которые то и дело скользили по его креслу, по закутанной ноге, по лицу. Он ненавидел эту жалость. Ненавидел, что вынужден сидеть здесь, как экспонат, и терпеть все это.
И доктор Мэтьюз, старый дурак, который битый час читал ему лекцию перед тем, как выпустить из комнаты. «Вам нельзя, мистер Эттвуд», «Вы рискуете, мистер Эттвуд», «Я не советую, мистер Эттвуд». Джозеф сжал челюсть. Советчик нашелся. Он просто старый дурак.
Совершенно, вопиюще некомпетентный старый дурак.
Джозеф перевел дыхание, стиснул трость и подумал, что, пожалуй, ненавидит сейчас всех. И себя – больше всего. За то, что не может встать и уйти. За то, что вынужден сидеть здесь, как калека, и принимать участие в этом дурацком балагане, который его ни капли не радует.
– Донал! – рявкнул он, не поворачивая головы.
Ирландец бесшумно шагнул вперед, наклонился к самому уху хозяина:
– Сэр?
– Убери это чертово солнце, – процедил Джозеф сквозь зубы, почти не сдерживая бешенство, – И побыстрее. Мне все равно как.
Донал молча кивнул и отошел.
Вернулся он через несколько минут – не один, а с двумя лакеями, которые несли большой холщовый тент. Не говоря ни слова, ирландец натянул его на колья, воткнутые в землю за креслом, и закрепил так, чтобы солнце больше не падало на лицо хозяина.
Джозеф поднял на него глаза. Хотел огрызнуться – мол, о воде почему не позаботился, сам должен был понять, что пить хочется – но не успел. К ним уже спешил лакей с кувшином лимонада и маленьким стаканом на подносе.
А Донал, не дожидаясь новых приказов, поставил перед хозяином небольшой пуфик, осторожно – насколько это вообще было возможно для человека его занятий – устроил на нем больную ногу Джозефа и накрыл ее куском легкой белой парусины вместо жаркого колючего пледа.
На мгновение Джозеф задохнулся от боли. Стиснул зубы, зажмурился, пережидая.
– Чертов, боксер! – прохрипел он с трудом на кокни, – Мозги на ринге отшибло?
Донал не ответил. Только чуть склонил голову – то ли в знак того, что принял замечание к сведению, то ли чтобы скрыть усмешку. Лакеи испуганно разбежались.
А когда боль отступила, Джозеф был вынужден признать, что так действительно лучше. Он недовольно схватил стакан, сделал глоток, потом другой. Лимонад оказался холодным, терпким, приятно-кислым и освежал – и это, кажется, было единственной хорошей вещью за весь этот проклятый день. Он осушил стакан до дна, поставил его на поднос и откинулся на спинку кресла.
Под тентом стало легче дышать. Солнце больше не слепило, парусина вместо пледа не кололась, и даже боль в ноге, кажется, чуть отступила или просто перестала казаться такой невыносимой. День стал почти сносным.
Джозеф перевел дыхание и снова медленно, цепко обвел взглядом толпу.
Искал он одного.
Сэр Альберт стоял у дальней палатки, рядом с импровизированной сценой, где толпились гости. Рядом с ним, размахивая руками и что-то оживленно объясняя, застыл мистер Дав. Викарий сиял, размахивал руками от глупой, обычной восторженности, будто в самом деле был птицей, которая вот-вот взлетит.
Ласселл слушал. Или делал вид, что слушает. Его поза была безупречна – легкий наклон головы, терпеливое внимание и должно быть вежливая полуулыбка, от которой его – Джозефа – уже порядком тошнило. Но он также видел и другое – как этот мерзавец нет-нет да поглядывал в сторону Эмили.
– Донал, – вновь позвал он ирландца, но в голосе уже не было прежнего бешенства, а только присущая ему деловитая собранность.
– Видишь эту бесцветную моль возле сцены? Темно-синий сюртук, рядом викарий, – спросил он, когда Донал склонился к нему.
Прошла должно быть минута, прежде чем ирландец кивнул, найдя ненавистную фигуру в толпе.
– Запомни его лицо.
– Уже запомнил, сэр.
– Следи за ним. Если подойдет к миссис Эттвуд…
– Я понял, сэр, – ответил Донал, – Не беспокойтесь.
