Текст книги "Не нищая жена (СИ)"

Автор книги: Денни Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 42 страниц)

Глава 10: В Лондоне. (9)

Карета тряслась по разбитой дороге, и каждый ухаб отдавался в больной ноге Джозефа тупой, пульсирующей болью. Она поднималась от щиколотки к колену, от колена к бедру, растекалась по пояснице, заставляла мышцы сводить судорогой. Он стиснул зубы, вцепился в трость и старался не думать о том, сколько еще миль предстоит проехать.

Не получалось.

Наверное, именно так себя чувствовали еретики под пытками инквизиции, когда их пытали, обувая в испанский сапог.

Нога распухла. Он чувствовал, как ее сдавил сапог, как каждая кочка отзывалась в костях, каждое колебание кареты заставляло его задерживать дыхание, чтобы не застонать вслух. Он попытался устроить ногу поудобнее – вытянул, согнул, подложил под колено свернутый плед – но ничего не помогало. Нога горела огнем.

– Черт бы побрал эти дороги, – прошипел он сквозь зубы.

Рэндольф, сидевший напротив, поднял глаза от бумаг, которые пытался читать последние полчаса.

– Сэр, может быть, стоит остановиться? Я разомну вам ногу…

– Не надо, – отрезал Джозеф, поморщившись от очередного толчка. – Просто дай мне посидеть спокойно.

– Как скажете, сэр, – Рэндольф кивнул и снова уставился в бумаги, но Джозеф заметил – камердинер то и дело поглядывал на него с беспокойством.

Донал спал рядом с дверцей, привалившись к ней плечом. Голова его откинулась назад, рот приоткрылся. Ирландец умудрялся отдыхать при любой тряске – дар, которому Джозеф от души завидовал. Сейчас этот безмятежный вид бесил его до зубовного скрежета.

– Донал! – рявкнул Джозеф.

Ирландец открыл глаза мгновенно, как будто вовсе не спал, и вид принял самый решительный, словно намеревался тут же защищать хозяина от опасностей, мнимых или настоящих. И это вывело из себя вконец.

– Сэр?

– Я тебя что плачу за сон? – голос сочился ядом, – Не смей больше спать, пока не приедем!

– Слушаюсь, сэр, – невозмутимо ответил Донал, тем самым только подливая масла в огонь.

– Прекрати сидеть с таким видом. Ты меня раздражаешь! – процедил Джозеф, – Делай вид, что тебя нет!

– Простите, сэр, – снова невозмутимо ответил Донал.

– Я сказал: делать вид, что тебя здесь нет! – прикрикнул он, отворачиваясь к окну, и бросил напоследок, – И прекрати так громко дышать.

Но ирландца было трудно вывести из себя. Он ничего не сказал, а Джозеф продолжал ехать, раздражаясь тем больше, что не на ком было сорвать злость.

Рэндольф тихо вздохнул, со стороны наблюдая эту сцену, и вернулся к своим бумагам.

Дорога стала еще хуже и это лучше всяких слов говорило, что они выехали на последний – самый отвратительный участок пути. Джозеф, в который уже раз подумал, что нужно было заняться в первую очередь дорогой, а не этими глупыми яблоками и овцами, на которые он потратил столько времени.

Он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Нога ныла, голова раскалывалась, каждое движение кареты отзывалось в теле тупой, пульсирующей болью. Рэндольф молчал. Донал после разноса не произнес ни слова, только развалился и лениво поглядывал в окно. В экипаже стояла тяжелая тишина, нарушаемая только стуком копыт и скрипом колес.

Джозеф почти задремал, когда в стену кареты постучали.

– Сэр, – сказал кучер приглушенно, когда Рэндольф приоткрыл небольшое окошко.

Джозеф с трудом разлепил глаза. Голова гудела, нога пульсировала в такт сердцу. Он смутно осознал, что происходит.

– Всадник впереди, – продолжал кучер. – Кажется, он хочет остановить нас.

Джозеф хотел было рявкнуть, что не стоило его беспокоить из-за такой ерунды, если кучеру дорого место, но не успел. Рэндольф как будто чувствовал настроение хозяина и успел захлопнуть окошко раньше, чем он раскрыл рот, готовясь обрушить на кучера отборную брань.

Карета тем временем остановилась.

– Мне выйти, сэр? – спросил Донал, уже берясь за дверцу.

– Сиди, – отрезал Джозеф. – Сначала я посмотрю.

Он чуть отодвинул шторку, прильнул к щели.

Всадник стоял в двадцати шагах, держа лошадь под уздцы. Темно-синий сюртук, безупречная посадка, шляпа, надвинутая на глаза. Но Джозеф узнал бы эту фигуру из тысячи.

Ласселл.

Или Элвин Холт, черт бы его побрал!

Он ехал со стороны Крэмби-Холла. Других дорог в этом проклятом лесу не было, а значит, он опять таскался к его жене. Опять говорил с Эмили.

Мерзавец!

Джозеф с силой стукнул тростью.

Он уволит Дэниэлса за то, что тот допустил это – абсолютно нелогично, заключил он. Но в этот момент думать разумно было невозможно.

Кровь прилила к лицу, а боль в ноге донимала особенно яростно.

– Сэр, – снова подал голос кучер. – Он требует встречи.

– Я не слепой, – рявкнул Джозеф.

Он откинулся на сиденье, закрыл глаза на секунду. Прежде, чем предстать перед Ласселлом, ему нужно было собраться с мыслями, унять дрожь в руках.

– Донал, – сказал он тихо, не открывая глаз.

– Сэр?

– Выйдешь первым. Встанешь в двух шагах от кареты.

– Слушаюсь.

– Рэндольф, – Джозеф открыл глаза, посмотрел на камердинера. – Ты останешься здесь.

Камердинер кивнул, хотя на его лице появилось замешательство человека, который плохо понимает, что происходит.

Джозеф выпрямился, поправил сюртук, удобнее перехватил трость.

– Выходим.

Донал выскользнул первым. Джозеф выбрался следом, опираясь на трость. Нога подломилась – он ухватился за дверцу, выругался приглушенно и поспешил выпрямиться.

Ласселл стоял на том же месте и скалился, изображая, по-видимому, улыбку.

Джозеф шагнул вперед. Боль прострелила от пятки до поясницы, но он не остановился.

– Мистер Эттвуд, – Ласселл склонил голову. – Какая неожиданная встреча. Я не знал, что вы вернулись.

– А я не знал, что вы гостили в моем доме, – голос Джозефа был тихим, но не скрывал охватившего его бешенства. – Но, видимо, моя прислуга не может отличить проходимца от достойного человека.

– Ваша супруга была так любезна, что приняла меня, – продолжал Ласселл, нимало не смутившись. – Мы о многом беседовали.

– Уверен, – бросил Джозеф. – Например, о том, как приятно лезть к чужой жене, пока муж в отъезде.

Ласселл улыбнулся – той самой печальной, благожелательной улыбкой, которая так сильно выводила из себя.

– Она сама захотела, чтобы я остался, – Ласселл сделал паузу, наслаждаясь. – Мы говорили о вас, мистер Эттвуд. О многом. Она ни за что не признается вам в этом лично, но она глубоко несчастна в браке.

Он склонил голову набок, приложил руку к груди – жест смирения, который выглядел отвратительно фальшиво.

– Боже, будет просто ужасно, когда об этом узнают соседи. Такие сплетни, знаете ли, распространяются быстро. А ваша супруга и так достаточно натерпелась от пересудов. Бедняжка.

Он продолжал ухмыляться, глядя прямо в глаза Джозефу, – ждал реакции.

Джозеф молчал. Боль в ноге, усталость, ярость – все смешалось в один тугой, пульсирующий ком. Но он заставил себя говорить спокойно. Чтобы Ласселл не услышал в его голосе ни страха, ни сомнения.

– Вы угрожаете мне, сэр Альберт? – спросил он тихо. – Репутацией моей жены?

– Я просто делюсь своими опасениями, – улыбнулся Ласселл. – Как друг семьи.

– Ты – обыкновенный шантажист. И я запомню это.

– И что ты сделаешь? – Ласселл рассмеялся. – Расскажешь всем, что я наговорил? Твое слово против моего. Кому поверят?

– Не знаю, – ответил Джозеф. – Но, когда ты однажды проснешься среди ночи от того, что в твоем доме кто-то есть, – вспомни этот разговор.

Улыбка Ласселла дрогнула.

– Блефуешь.

– Проверим?

– И что же ты сделаешь? – сказал Ласселл ядовито, из тона ушло прежнее нарочитое дружелюбие. – Ударишь меня? Прямо здесь, на дороге, при свидетелях? Опустишься до уличной драки? – Он усмехнулся. – Впрочем, чего еще ждать от человека, который вырос в канаве.

Джозеф шагнул вперед. Нога подломилась – он ухватился за дверцу, выругался сквозь зубы.

Ласселл тихо рассмеялся, не скрывая удовольствия.

– Осторожнее. Еще шаг – и упадешь. Хотя я буду счастлив увидеть тебя в пыли у своих ног.

Джозеф выпрямился. Боль в ноге была невыносимой, но он заставил себя не показывать этого.

– Донал, – позвал он.

Ирландец шагнул вперед, на ходу разминая руки, и выглядел при этом донельзя довольным, словно соскучившись по старой доброй драке.

– Этот джентльмен, – Джозеф кивнул в сторону Ласселла, – похоже, не понимает слов. Объясни ему на понятном языке.

Донал сделал шаг к Ласселлу. Без угрозы, без спешки – просто двинулся вперед, заполняя собой пространство. Он был невысоким, но коренастым, плотно сбитым. Такому человеку, как он, сломать пополам кого-то комплекции Ласселла, не составляло труда.

Тот побледнел.

– Ты не посмеешь.

– Ты все еще не понял, Берти? От человека из канавы всего можно ожидать, – сказал Джозеф, наблюдая за ним, – Я тебе не по зубам. А Донал тебе это сейчас объяснит, ведь так?

– Так точно, сэр, – ирландец сделал еще шаг.

Ласселл попятился. Его лошадь, чувствуя напряжение, всхрапнула и дернулась.

– Я заявлю в полицию, – прошипел он, – На тебя и на это тупое ирландское быдло. За нападение.

– Валяй, – Джозеф усмехнулся.

Ирландец тем временем подошел вплотную. Удар пришелся в солнечное сплетение – короткий, резкий, профессиональный, словно Донал был на ринге. Ласселл согнулся пополам, выдохнул с хрипом, схватился за живот. Шляпа слетела с головы и покатилась в пыль.

– Ты… – прохрипел он, глядя на Джозефа снизу вверх. В глазах его смешались ненависть, боль и страх.

– Не смей больше появляться на моих землях, – коротко ответил он ему.

Донал стоял рядом, сложив руки на груди. Лицо его не выражало ровным счетом ничего. Только кулак, которым он ударил, был сжат, готовый к новому удару.

Ласселл медленно выпрямился, потирая ушибленное место. Он смотрел на Джозефа, и в его взгляде не осталось и следа прежней самоуверенности.

– Ты… ты пожалеешь об этом, Эттвуд, – прохрипел он.

– Уже жалею, что ты так легко отделался. А теперь убирайся.

Ласселл шагнул к лошади, но походка его была уже не прежней – он слегка ссутулился, прижимая руку к животу. Вскочил в седло с трудом, даже не оглянувшись, и ударил поводьями.

Лошадь рванула с места.

Джозеф смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом.

– Сэр, – Донал подал голос. – Нога. Вам нужно сесть.

– И без тебя знаю, – прохрипел Джозеф, – Пойдем.

Он развернулся и, хромая, полез обратно в карету.

Глава 10: В Лондоне. (10)

Эта пытка заканчивалась.

Карета, наконец, сворачивала на подъездную аллею Крэмби-Холла. Джозеф смотрел в окно на знакомые очертания дома, и внутри, где-то глубоко, зарождалось облегчение. Скоро он сможет лечь, вытянуть ногу, выпить бренди. Скоро он увидит Эмили.

Дурное настроение, вызванное встречей с Ласселлом чуть сгладилось при этой мысли, но не настолько, чтобы вовсе забыть о ней.

«Черт бы побрал этого Сайласа. – думал он, – Почему этот ублюдок до сих пор жив?».

Его мало трогали угрозы о том, что тот уничтожит репутацию Эмили. С этим он как-нибудь разберется, хотя тратить на это время и силы не хотелось. Но хуже всего было другое: сам факт, что какой-то мерзавец – Альберт, Элвин или кто он там – может безнаказанно угрожать ему и его жене, бесил до зубовного скрежета.

– Сэр, приехали, – отвлекая от размышлений, объявил кучер, словно Джозеф был слеп и сам не заметил этого.

Он выбрался из кареты, опираясь на трость. Наконец-то он был дома и мог не корчить из себя героя, которому все нипочем. Не скрывая хромоты, очень медленно побрел ко входу, чуть не разразившись руганью, когда Донал предложил опереться ему на руку.

Дэниэлс уже открывал дверь, как будто караулил его, и это почему-то только добавило раздражения. Дворецкий стоял на пороге, вытянувшись в струну, – безупречный и бесстрастный, если только не знать, что еще какой-то час назад он, нарушая его прямой приказ, позволил Эмили остаться с этим проходимцем. С удовлетворением он отметил, как слуга побледнел, когда разглядел недовольство на его лице.

– Сэр, – начал было Дэниэлс, – мы не ждали вас так рано…

Джозеф остановился. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Боль в ноге, усталость, ярость от встречи с Ласселлом – все смешалось воедино, но он не собирался так сразу заговаривать об этом. Пусть помучается. К тому же он слишком устал.

– Ты, – сказал он, скривив губы в ядовитой улыбке. – Мы с тобой еще поговорим. Потом.

Дэниэлс побледнел еще сильнее. Кивнул, не смея расспросить, и постарался исчезнуть.

Джозеф прошел в холл.

Эмили стояла у лестницы. Бледная, с темными кругами под глазами, машинально в неконтролируемом, защитном жесте дотронулась до живота. Но разглядев мужа, замерла. А затем с явным облегчением пошла на встречу к нему.

На мгновение в его глазах появилось сомнение, а затем он вспомнил стычку на дороге, самоуверенные манеры Ласселла, и оно сменилось раздражительностью и подозрением. С усилием он подавил желание бросить ей обвинение прямо здесь в лицо или тут же начать расспросы.

Лишь подошел к жене, холодно поцеловал в щеку и приказал подать бренди в малую столовую.

– Мне распорядиться, чтобы тебе подали обед сюда? – спросила его Эмили, осторожно помогая устроить ногу на маленькой скамейке, когда они остались одни.

– Не стоит, – облегченно выдохнул Джозеф, устраиваясь наконец так удобно, как только позволяла боль, и пристально посмотрел на жену.

Та выглядела сбитой с толку. Но по какой причине: смущенная его холодностью или все же самим фактом его приезда, как намекнул Ласселл, – он не знал.

Он расспрашивал ее о том, что произошло в его отсутствие, но мыслями возвращался к разговору на дороге. Убеждал себя, что этот мерзавец все выдумал, чтобы разозлить и похоронить только ставшие близкими отношения с супругой.

Но нет-нет да ловил себя на мысли: почему Эмили не упоминает о нем в разговоре? Почему не говорит, что он приезжал утром и даже оставался с ней наедине?

Он смотрел на жену, продолжал сидеть, слушать ее тихий, ровный голос, пересказывавший новости, – и находил в ней все новые следы смущения и неловкости. Как она отводила взгляд, когда он спрашивал о чем-то напрямую. Как теребила край платья. Как слишком поспешно отвечала на его вопросы. Почему она врет?

И тогда он снова вспоминал Ласселла. Его наглую, печальную рожу.

Черт побери! Даже отсутствуя, тот отравлял ему жизнь. Сидел в его голове, шептал свои гнусности и сеял сомнения в безупречности жены.

Джозеф стиснул зубы.

Нужно решить этот вопрос. Нужно прояснить недопонимание немедленно, иначе он умрет от ревности. Чего этот ублюдок, очевидно, и добивался.

Он глубоко вдохнул, заставил себя успокоиться.

– Эмили, – голос прозвучал ровно. Он посмотрел в окно, пытаясь скрыть, как важен для него следующий вопрос, – было еще что-то, о чем мне следует знать?

Она вздрогнула. Настороженно посмотрела на мужа, прикрыла глаза, будто пытаясь собраться с духом.

– Приезжал Ласселл, – наконец ответила она.

– Вот как? Ты приняла его? – спросил Джозеф, машинально отмечая, что супруга назвала это ничтожество Ласселлом, а не сэром Альбертом.

– Да.

– Понятно, – лишь сказал Джозеф, болтая бренди в стакане и рассматривая, как оно стекает по стенкам.

– Он говорил, что это вопрос жизни и смерти, – добавила Эмили.

– Жизни и смерти? – Джозеф ядовито улыбнулся и пробормотал. – Возможно, он не так уж и ошибся.

– Что ты имеешь в виду?

– Не имеет значения, – пожал плечами и добавил, – Так что же Дэниэлс?

– Дэниэлс? – моргнула Эмили, не понимая, при чем здесь он.

– Ну да, Дэниэлс. Дворецкий.

– Он оставил с нами двух лакеев, – покраснела Эмили, будто признаваясь в чем-то постыдном.

– Вот как? – Джозеф перестал вертеть стакан в руках и с удивлением посмотрел на жену, – И что, они все время были рядом?

– Да. С твоего отъезда за мной везде ходили два лакея. Мистер Дэниэлс так и не смог объяснить, зачем они. Я просила убрать их, но он отказался. Сказал, что это твой приказ.

Джозеф кивнул, и впервые за вечер его лицо чуть смягчилось.

Эмили тем временем пристально посмотрела в его глаза.

– Зачем тебе это понадобилось?

– Скажем так, – уклончиво начал он, отводя взгляд, – Мне было тревожно.

Эмили хмыкнула, принимая это объяснения, понимая, что добиться большего она не сможет.

– О чем же вы беседовали? – продолжил Джозеф, возвращаясь к прерванному разговору.

– В основном о тебе.

– Я польщен, – он сделал издевательский поклон рукой, насколько это было возможно в его положении.

– Он говорил, что у тебя любовница в Лондоне.

Джозеф поперхнулся бренди и закашлялся.

– А еще, что ты пытался заплатить ему, чтобы он отстал от меня. – проговорила Эмили, не обращая внимания на реакцию мужа.

– Занятно, – откашлявшись сказал он, вытирая рот салфеткой, – И ты поверила?

– Не во все.

– Надо думать, в любовницу – да, – сказал он, и в его тоне послышалась прежняя насмешливая расслабленность. – А в то, что я пытался откупиться, – нет? Я угадал?

– Почти. – недовольно ответила Эмили, раздражаясь от того, что муж все пытается превратить в очередной фарс.

– Ну, хорошо. Я действительно хотел от него откупиться. Это произошло в тот день, когда он явился сюда без приглашения. Помнишь? И до определенного момента я был уверен, что у меня получилось.

– До какого?

– Не важно, – он неопределенно пожал плечами, – Ну, а любовницы у меня действительно нет. Больше ничего не происходило?

Эмили отрицательно покачала головой.

– Почему ты не сказала мне все с самого начала?

– Я знала, что тебе будет неприятно.

Джозеф кивнул.

– Ну, разумеется. А знаешь, что произошло со мной? С час назад мы встретились с ним на дороге.

Эмили напряглась.

– Он убеждал меня, что ты упрашивала его провести время в поместье, наслаждалась его обществом и…, – он сделал паузу, – жаловался, как тебе ужасно жить со мной. Мое низкое происхождение, видите ли, оскорбляет твой аристократичный вкус.

– Но, Джозеф! Это же абсурд! – взвилась Эмили и, чуть помолчав, добавила, – Подожди. Так ты… поверил? – в ее тоне послышалась обида.

– Признаться, да, – скривился Джозеф, – Он умеет быть убедительным.

Эмили помрачнела.

– Что? Я не святой. Но так и тебе не следовало принимать его. Он сказал, что намекнет соседям, как ты несчастлива в браке. Ты представляешь, в какой скандал это могло бы вылиться?

Она побледнела.

– Джозеф, я…

– Успокойся. – сказал он, делая неопределенный жест рукой, – Он никому ничего не расскажет.

Они помолчали. Эмили почувствовала в тоне мужа что-то, что испугало ее.

– Боже, – наконец нарушила молчание она, – Я надеюсь, ты не…

– Конечно, нет, Эми, – ответил он и голос стал мягче, – Я заплатил ему. Теперь он так богат, что сможет увидеть мир. По крайней мере, я не удивлюсь, если он скоро уедет.

Она смотрела на него долгим взглядом, пытаясь понять, что скрывается за этими словами. Но Джозеф уже отвернулся к окну, давая понять, что не собирается больше это обсуждать.

– Спасибо, – вместо расспросов произнесла она

– Пустое, – отмахнулся он, – Ну, раз мы это выяснили, – тон вмиг переменился, стал ласковым, – Есть еще что-то, о чем мне стоит знать? –улыбнулся так, что не оставалось сомнений в том, что он имеет в виду.

Эмили покраснела.

«Он все знает.» – подумалось ей.

Сообщить ему – всего лишь соблюсти формальность. Возможно, он знал до отъезда. А может быть догадался в Лондоне.

– Я думаю… – начала она и запнулась.

Джозеф не перебивал. Лишь в глазах появилось что-то лучистое, чего она никогда не видела.

– Мне кажется… я беременна.

Джозеф улыбнулся.

– Ты знал? – спросила она. – Догадывался?

– Догадывался, – он пожал плечами.

– Но я не уверена. Нужно позвать врача. Я не хотела делать этого без тебя.

– Конечно, – он взял ее руку и поднес к губам. – Я распоряжусь.

Теперь, когда все между ними было выяснено, он наконец смог ощутить то самое спокойствие, которого всегда недоставало. На второй план отступили лондонские дела, незавершенный вопрос с Ласселлом, шотландская шахта, Морган, нагоняй Дэниэлсу, которого он еще час назад хотел рассчитать, – все, что угодно. Он позволил себе расслабиться и впервые почувствовать полноту счастья, неведомую прежде.

Возможно, через час его деятельная натура снова начнет искать повод для беспокойства, но сейчас, в эту минуту, ему не хотелось думать ни о чем, кроме Эмили, которая ждала его ребенка.

А утром пришла записка от Сайласа. Джозеф прочитал ее, усмехнулся и тут же бросил в камин, поворошив кочергой для верности. Ласселл, как он и говорил жене, отправился в длительное путешествие по Европе.

Эпилог

Через восемь месяцев Крэмби-Холл превратился совершенно в иное место.

В нем поселился новый звук – громкий, требовательный, не признающий отсрочек. Девочка, названная Мартой, оказалась существом неутомимым и крайне капризным. Она кричала по любому поводу – стоило ей заподозрить, что в ее маленькой, только что начавшейся жизни что-то идет не так – и доводила до изнеможения и мать, и няню.

И в одном этом бурном крике и требовательности было столько сходства с отцом, что Эмили радовалась, что хотя бы внешне девочка походила на нее.

Джозеф поначалу слушал ее плач настороженно.

Когда-то, давным-давно, в другой жизни, детский крик означал лишь одно: тревогу. В трущобах Ист-Энда дети бедняков умирали часто. Его младший брат, так и не получивший имени, прожил всего пару недель. Перед этим несколько дней он плакал, а когда ни сил, ни надежды не осталось, умер. Мать закутала его в тряпье и положила на старый сундук, потому что не на что было купить даже гроба.

Теперь, стоя у кроватки собственной дочери, он слышал, как она плачет. И в ее крике не было ничего страшного. Этот звук в его сознании стал означать жажду жизни.

Отец Эмили, старый маркиз, так и остался в лечебнице. Дочь так и не навестила его. Поначалу это казалось невозможным из-за беременности, потом – из-за ухода за Мартой. Но Джозеф подозревал, что его жена так никогда и не наберется решимости съездить к отцу. И не мог ее за это винить. Некоторые вещи невозможно исправить. А некоторые – и не нужно.

Особенно, если учесть, что маркиз, погруженный в свой собственный мир, вовсе не страдал от дочерней непочтительности. А может и вовсе забыл о существовании Эмили. Из лечебницы регулярно приходили сухие, короткие отчеты о его состоянии. И этого единственного упоминания было достаточно.

Дела его империи шли в гору. Шахта в Шотландии наконец принесла первую прибыль. Пока сущую мелочь, но Джозеф точно знал, что это всего лишь начало. Контракты заключались один за другим, а его фамилию в Сити произносили теперь с той смесью уважения и страха, которую он так ценил.

Сам он изменился. Стал спокойнее. Но в этом спокойствие скрывалась та бескомпромиссная, холодная жесткость, которая пугала хуже прежних вспышек ярости. А хромота и мерный стук трости, сопровождавший его всюду, добавляли облику мрачного величия.

Ласселл исчез. После того письма – окончательно. Когда Эмили спросила мужа, не знает ли он, куда тот делся, Джозеф лишь пожал плечами и повторил свое прежнее предположение, что тот отправился путешествовать. Она кивнула. И больше они к этому не возвращались.

Сайлас Морган, человек, которого боялся даже он, как-то незаметно вошел в его жизнь. После той истории Джозеф поклялся, что больше никогда не будет иметь с ним дела. Но Сайлас умел быть полезным. И Джозеф сам не заметил, как тот стал его партнером во всем, что велось в Ист-Энде. Лично они почти не встречались, но, когда это происходило, Джозеф вдруг осознал, что не испытывает прежнего трепета перед этим человеком. И это открытие одновременно порадовало и испугало.

Джозеф так и не придумал, как совместить дела в Кенте и Лондоне.

Казалось бы, чего проще: нанять хороших управляющих, доверить им текущие дела, а самому появляться в конторе раз в месяц, только для подписи важных бумаг и личных встреч.

Но хорошие управляющие не падали с неба. Тех, кого он пробовал, хватало на месяц-другой. Кто-то не выносил его нрав, кто-то начинал хитрить с цифрами, а кто-то просто пасовал перед требовательностью патрона.

Джозеф убеждал и себя, и жену, что разрываться самому между делами в поместье и столице вынуждают его обстоятельства. Эмили не спорила, но про себя знала: он лукавит. Выбор был. Лондон был его стихией – грязный, шумный, вечно спешащий, он давал Джозефу то, чего Кент дать не мог. И она не имела права отнимать у него эту жизнь. Даже если это означало, что он будет подолгу пропадать там. В конце – концов в ее среде случалось супруги вовсе жили врозь.

Такая жизнь вскоре стала привычкой: две-три недели в Лондоне, неделя в Кенте. Дорога отнимала силы, нога ныла от долгого сидения в карете, а по ночам он ворочался, не находя покоя.

Доктор Мэтьюз предупреждал, что такой образ жизни пагубно скажется на здоровье – нога, которая прежде восстанавливалась хорошо, снова начнет болеть, а хромота усилится, но Джозеф делал по-своему.

Эмили не жаловалась. Но он видел, как она скучает. Как светлеет лицо, когда он возвращается. Как взгляд становится тревожным, когда он снова собирается в дорогу.

Марта росла быстро. В год она уже делала первые шаги, цепляясь за мебель и падая, но упрямо поднималась снова. В этом упрямстве Джозеф снова узнавал себя и не знал, радоваться этому или огорчаться.

Однажды, вернувшись из Лондона позже обычного, он застал жену в библиотеке. Она сидела в кресле у камина, дочь спала у нее на руках, убаюканная тихим, монотонным пением.

Эмили подняла на него глаза. Усталые, но спокойные.

– Долго ты теперь?

Он опустился в кресло напротив, вытянул больную ногу.

– Неделя. Не больше.

Она кивнула, ни на чем не настаивая. Знала, что и бесполезно, и жестоко.

– Мы скучали по тебе, – сказала лишь мягко.

– Я тоже, – ответил он, поднимаясь и целуя жену.